Выглянуло солнце, и мы остановились полюбоваться цветами вдоль подъездной дороги к главному входу в больницу. За последние несколько месяцев я привыкла к больничному духу и едва замечала эту смесь запахов антисептика и школьных обедов, которая била в нос при входе. С тех пор как Эмми несколько недель назад перевели в другое отделение, наш путь через лабиринт коридоров слегка изменился. Когда доктор Харгривс рассказала нам новости, мы понадеялись, что Эмми стало лучше. Но на самом деле в другое отделение ее перевели лишь потому, что не замечали признаков ухудшения, а в реанимацию поместили новых пациентов, которым требовался более тщательный уход. Большинство тех, кто поступил в отделение после Эмми, либо уже дома, потому что им стало лучше, либо уже никогда не попадут домой. И все это время моя сестра ставила в тупик целую команду профессионалов тем, что просто мирно лежала в постели, как Спящая красавица, и никак не реагировала на внешний мир, – но и серьезных или непоправимых повреждений мозга у нее не нашли.

Нас встречает Кейша, одна из медсестер. Кейша быстро становится моей любимицей, потому что она больше других общается с Тедом.

– Тед сегодня снова дома, – сообщаю ей я. – Но, надеюсь, приедет навестить маму завтра.

Подбадривать Теда и убеждать его приезжать в больницу становится все сложнее и сложнее.

В этом отделении пациентов больше, чем в реанимации, но кровать Эмми все так же стоит в углу, и рядом с ней больше никого нет, и я хотя бы не чувствую себя такой идиоткой, разговаривая сама с собой. Сегодня я принесла ей букетик лаванды от Альберта, перевязанный ленточкой. Я было подумала, что это он так меня подкалывает из-за того случая с цветочным горшком, но оказалось, что он запомнил мои слова о том, что сильные запахи тоже могут быть полезны пациентам в коме: и для проверки ответной реакции, и для стимуляции обоняния. Я бережно перетираю цветки в пальцах, глубоко вдыхаю их запах и на мгновение представляю, как Эмми делает то же самое. Она не реагирует, но я все равно кладу букетик ей на грудь.

Папа пошел купить нам кофе. Как я подозреваю, он пошел в кафе на первом этаже, где также возьмет газету, вернется и будет разгадывать кроссворд вслух. Он в них не очень силен, да и я тоже, так что и над одним мы сидеть можем очень долго. Вешаю пальто на спинку стула, двигаю его ближе к кровати и мягко беру Эмми за руку. Сегодня ее губы выглядят по-другому: уголки чуть приподняты, будто она улыбается или ей снится очень хороший сон. Интересно, так ли оно на самом деле? Что происходит у нее в голове? Она правда погрузилась в долгий и глубокий сон? Или ничего такого? Все наши беседы с докторами заканчиваются одинаково: они просто не знают. Эмми или в очень глубоком сне, или же бодрствует, но будто находится взаперти, или же какой-то третий вариант. Пока я здесь, я очень стараюсь думать только о тех вариантах, при которых она возвращается домой, но перед сном меня настигают другие мысли. К ним примешивается беспокойство о Полли и о том, что она скрывает.

Я глажу руку Эмми большим пальцем.

– Хорошие новости на сегодня: вчера я забыла надеть на Теда подгузник на ночь, а он не описался, ура. Знаю, тут сыграло роль везение, потому что обычно к утру его подгузники чуть ли не лопаются, так что вряд ли он готов вот так взять и спать без них, но я решила, что тебе все равно будет интересно узнать. Маме я об этом не говорила, потому что в прошлый раз, когда я рассказала ей о сухом подгузнике, она ответила, что я просто его не пою. Типично для мамы. А я, между прочим, даю ему достаточно жидкости. Вообще-то, он очень много пьет. Вот только, похоже, Тед теперь пристрастился к яблочно-смородиновому соку с мякотью, но у всех свои слабости.

Всматриваюсь в лицо сестры в поисках хоть какого-нибудь знака, что она знает, что я рядом и говорю о новых предпочтениях ее сына, а прямо под носом у нее душисто пахнет лавандой, но ничего. «Считайте, что она все слышит», – сказала нам доктор Харгривс. Так и надо делать.

– Боюсь, плохая новость сегодня – это не яблочно-смородиновый сок Теда. А то… что я сломала твой пылесос. – Я замираю и еще и зажмуриваюсь, хотя знаю, что меня не будут ругать. – Не думала, что они такие хрупкие, и немного переусердствовала с твоим. Представляю, как тебе тяжело это слышать, учитывая, что это супермодный вертикальный пылесос, еще и беспроводной, который купил тебе Дуг, но ты должна знать, что, когда мама указала на проблему, я попыталась сделать все как надо. Папа откопал среди твоих бумаг страховку, что получилось довольно легко: оказывается, у тебя целая папка называется «Чеки и страховки», и разложены они в алфавитном порядке. (Что меня, кстати, одновременно впечатлило и огорчило в равной мере.) Так вот, я позвонила производителю, который повел себя крайне нерационально и заявил, что это я использовала пылесос неправильно, нарушая руководство пользователя, и поэтому поломка произошла из-за «ненадлежащей эксплуатации, небрежности или неосторожного обращения с механизмом». Если тебе интересно, что я сделала, то просто запылесосила разбитое стекло, потому что не могла найти веник с совком, а потом проигнорировала странные звуки, надеясь, что они прекратятся сами собой. И, по всей видимости, осколок стекла застрял в моторе, запахло горелым – тут ему и пришел конец. Прости.

Если что-то и могло вызвать у моей сестры хоть проблеск реакции, то именно это. Я в точности могу представить, с каким выражением она бы на меня посмотрела в обычных обстоятельствах. В ее взгляде бы явно читалось, как она поражена, что мы родились у одной матери, и при этом я творю такую вот дичь, а у нее чеки разложены в алфавитном порядке.

Папа возвращается с напитками, и я не успеваю признаться, что поцарапала ее машину. Вытягиваю шею, заглядывая в задний карман его джинсов:

– А где газета?

– Ой, представляешь, совсем забыл. Столкнулся с доктором… – Он озорно, по-мальчишески улыбается.

– Даже не думай, – грожу пальцем я.

Слишком поздно. Он ставит кофе и изображает, будто заходит в телефонную будку и крутится вокруг себя еще и еще, пока не оступается, и я смеюсь.

– Ну ты даешь, даже мне стыдно, – вопреки воле улыбаюсь я при виде его любимой отсылки к «Доктору Кто». – Так что сказала доктор Харгривс? Или ты захотел поиграть в шарады и выдумал вашу встречу?

Он берет себе второй стул и ставит его с другой стороны кровати.

– Нет, я правда с ней столкнулся. Кажется, она в кои-то веки вышла за кофе на пять минут, так что я не хотел ей мешать, но она все же успела сказать, что особых изменений не было.

– Понятно.

Какое-то время мы молчим, дуя на горячий кофе и глядя на Эмми.

– На работе все хорошо? – спрашивает папа.

– Да, порядок. – В голову приходит последний разговор с Малкольмом. – Вообще-то…

– О-оу, – поворачивается ко мне папа.

Я точно знаю, что он готовится услышать, и не могу его за это винить. В прошлом все наши разговоры о работе обычно начинались или заканчивались тем, что я заявляла, что ухожу, и просила его помочь сообщить новости маме.

– Нет-нет, ничего плохого, – успокаиваю его я. – Может, и наоборот. Не знаю.

Пересказываю ему свой последний разговор с начальником, который попросил меня взять на себя некоторые задачи с финансовыми сделками. Он хочет повысить меня с помощника по портфелю инвестиций до старшего помощника. И оплата немного побольше.

– Так это повышение? Великолепно! – радуется папа, и я широко улыбаюсь от похвалы.

– Не совсем повышение. Хотя, наверное, да, небольшое. Я все еще девочка на побегушках, просто ответственности теперь больше.

– И ты хочешь этим заниматься, правда? Ты согласилась?

– Ага.

Я не признаюсь, что это повышение свалилось как снег на голову и что у меня не было возможности как следует обдумать его. Это было скорее утверждение, не предложение: «Теперь ты будешь заниматься», а не «Не хотела бы ты?..» Я также не говорю папе, что, по моим ощущениям, я и так слишком много работаю и что из-за этого заниматься Полли, Тедом и домом становится еще сложнее, чем раньше. Мама с папой, судя по всему, считают, что я справляюсь, если отбросить мои сомнительные достижения в плане уборки и готовки.

– Солнышко, это же прекрасно! Правда. Мама будет в восторге. – Я показываю ему два больших пальца, и он смеется. – Знаешь, она гордится тобой.

– Хм-м-м, – протягиваю я.

Мама не говорила, что гордится мной, с тех пор как я выиграла соревнование по плаванию брассом на сто метров в 2001 году. Мою неспособность серьезно относиться к чему бы то ни было она находит «просто непостижимой». Именно так она и сказала в канун прошлого Нового года – после пары бокалов портвейна с лимоном губы наконец смогли произнести то, что, должно быть, она думала годами. Мы обсуждали предстоящий год, наши решения и обещания самим себе и все такое. Эмми с Дугом приехали вместе с детьми, и я осталась с ними на обед, дожидаясь Джори: потом мы планировали отправиться в паб.

– Может, в этом году ты наконец разберешься в себе, милая, – вздохнула тогда мама, уже слегка порозовевшая от портвейна, хотя она и винила в этом раскаленную кухонную плиту. – Найдешь наконец свой путь в жизни.

– Черт побери, мам, может, ты в следующий раз скажешь, что думаешь? – рассмеялась я вместе со всеми, как и всегда, – настолько их смешила идея, что я смогу разобраться со своей жизнью. Не сомневаюсь, даже после нашего с Джори отъезда они еще долго развлекались, обсуждая отсутствие у меня определенности в работе, любви и в целом во взрослой жизни.

– Бет? – Папа спрашивал меня что-то о новых обязанностях на работе, а я прослушала начало.

– Прости, задумалась.

– Я просто говорил, что надо это как-то отпраздновать.

– На самом деле не такое уж и важное событие, на прибавку можно будет разве что лишний раз бак заправить.

Или оплатить покраску бампера на машине Эмми.

– Что ж, у нас сейчас не так много поводов для праздника, правда же, а тут такая удача. Как говорит твоя сестра? Отмечайте маленькие победы?

Я глажу Эмми по волосам, заправляя русую прядку за ухо, и наклоняюсь к ней:

– Папа уже начал повторять твои мантры. Пора бы тебе наконец вернуться к нам. – Я кошусь на папу и продолжаю театральным шепотом: – А еще он повторил шутку из «Доктора Кто»! Пожалуйста, возвращайся.

Я думала, папа тут улыбнется, но он печально качает головой:

– Не знаю, как у тебя получается.

– Получается что?

– Говорить с Эмми так, будто она может тебя слышать. Ты будто просто болтаешь с ней как обычно, но все же не как обычно.

Я перевожу взгляд туда же, куда смотрит он, – на отчетливую полоску света над изголовьем, идущую по узорчатым занавескам и двум стандартным безликим картинам на стене. Цветы в вазе и флотилия кораблей в бушующем море. Я понимаю, зачем это, но, положа руку на сердце, без картин было бы лучше.

Снова смотрю на сестру. Она выглядит такой худенькой. Не знаю, оттого ли это, что она питается только через гастростомическую трубку, или потому что мышцы постепенно атрофируются. Так или иначе, каждый раз, когда медсестры приходят проводить водные процедуры и я вижу ее ниже шеи… Это Эмми, но и не Эмми. Я смотрю на папу.

– Я просто представляю, что она слышит каждое слово. Но если я именно задумываюсь об этом, то мне уже так не кажется. Просто мне необходимо и дальше верить в это, или… ты понимаешь.

– Я буду лучше стараться, – кивает он. Пододвигается ближе к Эмми, чтобы мы втроем сидели вместе, как заговорщики. – Надеюсь, ты слышишь нас, Эмми Лу. Твоя сестра, кстати, все выдумывает. Я прекрасно изобразил Доктора Кто!

В машине по дороге домой я, пока папа не смотрит, переключаю радиостанцию с «Только песни 80-х» на «Только песни 90-х», хотя не сомневаюсь, что он скоро заметит. Папа всегда повторяет, что настоящая музыка закончилась в восьмидесятых. Мы говорим об Эмми с Дугом, как и всегда, когда навещаем Эмми, а потом папа начинает расспрашивать меня о Джори.

– Мама рассказала тебе, что видела его с подружкой? Сэди, кажется?

В груди появляется странное чувство, будто что-то тяжелое налили внутрь.

– Нет. Когда это было?

– На выходных, кажется. В супермаркете. Прямо парочка голубков, так и сказала.

– Ясно. Что ж, очень мило.

Я хлопаю по магнитоле, выключая песню «Малдер и Скалли» группы Catatonia.

– Что не так? – обеспокоенно смотрит на меня папа.

– Просто не нравится песня. Никогда не нравилась.

– Должен признать, не думал, что она из восьмидесятых. У вас с Джори все хорошо? Вы все еще друзья?

– Да. Нет. – Я вздыхаю. – Не знаю. Он написал одно сообщение… сообщение про меня, но не для меня.

– И что там было?

– Просто… – Я не могу пожаловаться, что Джори не рассказал мне о вечеринке, о которой родители понятия не имеют. – Звучало так, будто от меня одни проблемы. Будто я только и делаю, что драматизирую.

– В самом деле? Удивительно. Он всегда был тебе отличным другом. Ты ему сказала, что это тебя расстроило?

– Нет.

Каждый раз я нахожу отговорки не брать трубку, когда он звонит, а когда мы с Тедом столкнулись с ним в местном магазинчике, он опять сказал, что я «веду себя странно». Забавно, чем сильнее ты стараешься вести себя как обычно, тем «страннее» выходит.

– Хм-м-м. – Папа легонько постукивает по рулю. – Солнышко, мы все время от времени говорим то, что не думаем на самом деле. А если он не знает, что ты расстроилась, то и не может загладить свою вину, понимаешь? Почему бы тебе не спросить, свободен ли он вечером? Отпразднуете твое повышение. Мы с мамой можем взять Теда с Полли к себе.

– Да, может, так и сделаю.

– Вот и славно.

Папа снова включает радио, довольный, что помог решить мою проблему. Когда звучит песня Love Me For A Reason, он грозит радио пальцем:

– Ну что за глупости. Boys 2 Life в восьмидесятых еще не существовало! Напишу на них жалобу.

– Это Boyzone.

– Да? А кто же тогда такие Boys 2 Life?

– Никогда таких не было. Ты путаешь Boyzone, Boys II Men и Westlife [17].

– Так и есть! – смеется папа. – А еще были Boyzlife, ирландцы, и «так и есть» я сказал с ирландским акцентом, ты заметила? Твоей сестре нравился тот блондинчик, Киган вроде.

Я картинно хлопаю себя ладонью по лбу и, когда песня заканчивается, переключаю обратно на станцию с песнями восьмидесятых, чтобы остаток пути папа проехал с удовольствием.

Бóльшая часть меня хочет согласиться на предложение родителей и отвезти им детей, чтобы позвать Джори выпить, но еще бóльшая часть знает, что я так не поступлю. Чем дольше мы не видимся, тем острее я понимаю, что «веду себя странно» не только из-за задетой гордости. Веду я себя странно потому, что и чувствую себя странно, а это потому, что у Джори есть девушка. Если мы снова пойдем в паб, не уверена, что смогу сдержаться и ничем не выдать правду. Что я ревную. Ревную к ней. К ним.

Вернувшись, мы заходим в пустой дом, и папа говорит, что пойдет разомнет ноги – поищет маму с Тедом.

– Наверное, твоя мама где-то тут неподалеку, сплетничает. Хочешь, пойдем вместе?

– Нет, спасибо. Лучше ты сам. Скоро увидимся.

На коврике в прихожей я нахожу обернутую в коричневую бумагу небольшую посылку, как-то просунутую через щель для писем. На посылке – мое имя заковыристым почерком. Несу ее на кухню и срываю бумагу.

Внутри – «Джейн Эйр». Книга из библиотеки, в прозрачной пластиковой обложке поверх. Кручу ее в руках. Я не ходила в библиотеку с тех пор, как не вернула им три книги ужастиков для подростков в школе. Мама предоставила мне выбор: отработать штраф, выполняя работы по дому, или никогда больше не брать книги в библиотеке, и в сердцах я выбрала второй вариант, поэтому библиотечная книга с моим именем на упаковке озадачивает еще больше. Среди бумаги, которую я сорвала, нахожу также рукописную заметку на открытке с узором Уильяма Морриса:

«Дорогая Бет,

думаю, идея с книжным клубом отличная, может, вот эта книга подойдет в качестве первой? У меня есть своя, так что, когда автобус от „Заботы о пожилых“ возил нас в город, я взял в библиотеке вторую для Вас. Предлагаю выбрать вечер на следующей неделе, встретимся у Вас. Может, Вы могли бы прислать удобное время в сообщении? Мне не помешает практика в обращении с телефоном. Тем не менее, если Вы сейчас слишком заняты или сомневаетесь, пожалуйста, просто верните мне книгу и забудем об этом. Я понимаю, что у меня больше свободного времени, чем у Вас.

Всего хорошего,

Альберт».

Не знаю почему, но от записки Альберта и библиотечной книги у меня слезы наворачиваются на глаза. Эмми повеселилась бы от души, увидь она меня в слезах над книгой от ее соседа, – и это вскоре после того, как я плакала над его подарком в виде мешочка для прищепок. Тянусь за телефоном и нахожу его в контактах: «Альберт Сосед». Никаких других Альбертов я не знаю, но мне нравится оставлять описания у каждого имени – одна из немногих привычек, унаследованных от мамы, в чьей телефонной книжке встречаются «Тревор Чистильщик водостока» и «Кэрол Жена Пита». Включаю кипятиться чайник и пишу ответ:

«Как насчет среды?»

Через пару минут приходит СМС:

«ПРИВЕТ БЕТ ЭТО АЛЬБЕРТ Я АЖ ПОДПРЫГНУЛ КОГДА ТЕЛЕФОН ПИКНУЛ СРЕДА ОТЛИЧНО ДО ВСТРЕЧИ»