«Ну же, давай». Наклоняю голову к плечу, потом выпрямляюсь, потом наклоняюсь в другую сторону, надеясь, что короткая разминка шеи поможет мне успокоиться и не поджечь собственный ноутбук. Полли права, скорость интернета здесь хуже некуда, что, вероятно, объясняет, почему Дуг никогда не оставался поработать из дома.
Вот уже час, как я пытаюсь посмотреть видео на «Ютьюбе» о зерноуборочных комбайнах, но оно виснет и не может загрузиться, и я уже начинаю терять волю к жизни. Ладно, пожалуй, и так хватит. Закрываю видео и кликаю на заявку о предоставлении кредита мистеру и миссис Пенхейл с фермы «Трелини». Комбайн, который они хотят купить, такой дорогой, потому что – я сверяюсь с заметками, которые успела набросать в блокноте, – он значительно мощнее других моделей и обеспечивает более высокую скорость обмолота. Надо признать, не в этой области я мечтала строить свою карьеру, ох, не в этой, зато папа про комбайны не знает, и я смогу его чем-то удивить. Мой рассказ о том, что Малкольм отправил меня на ферму собирать информацию, его по-настоящему впечатлил. Я не стала говорить, что Малкольм напортачил в своем календаре и поставил две встречи на одно время, поэтому пришлось поехать мне, – было приятно, что удалось впечатлить папу. Папа всегда так старался меня хвалить, так тщательно выискивал все мои важные свершения, чтобы подбодрить и поддержать. Тридцать один год он говорил: «Что ж, солнышко, по крайней мере, ты очень старалась», – даже когда мы оба знали, что я совсем не старалась, о чем бы в тот момент ни шла речь. Во всяком случае, он все еще пытается найти что-то, за что меня можно похвалить, и никак не показывает, что разочарован моими решениями в карьере, отношениях и просто в жизни. Мне вспоминается, с каким обреченным выражением мама восприняла новость о моем уходе с предыдущей работы. Кажется, она считала неразумным с моей стороны увольняться всего четыре дня спустя, ведь как за это время я могла понять, что мне там не нравится. «Что значит „уходить, пока ты на коне“? Бет, ты уходишь, даже не оседлав его!» И мой послужной список подтверждает ее слова: я все бросаю, даже не попытавшись.
Письмо с вложениями, которое ждет Малкольм, застряло в папке «Исходящие». «Невозможно отправить», – сообщает приложение. Барабаню пальцами по обеденному столу и глубоко вздыхаю. Нужно было поехать с фермы в офис, но оставался всего час рабочего дня, а еще мама как раз предложила забрать Теда и Полли – кого из садика, кого с плаванья, – и я так предвкушала хоть часик отдыха… Уже пять вечера, и я собиралась подремать. Можно было бы прямо сейчас лечь, но как же тогда Малкольм и мой отчет? Какое-то новое чувство. Обычно я бы тут же бросилась писать Джори, что стала такой ответственной и даже отказалась от послеполуденного сна ради работы, не сомневаясь, что он будет гордиться моим личным достижением, но он до сих пор не заметил, что отправил мне сообщение по ошибке, а я не собираюсь ему об этом сообщать. Вчера он оставил сообщение на автоответчике, спрашивая, все ли со мной в порядке (потому что я «вела себя странно»), я ответила ему в мессенджере, что все ОК, просто «как всегда, драматизирую».
Начинаю писать Малкольму, что у меня проблемы с вайфаем, но тут происходит чудо – и сообщение отправляется. Чуть ли не прыгая от радости, я вспоминаю слова Полли о том, что вайфай работает отвратительно и ей приходится пользоваться мобильным интернетом, и морщусь, осознав, что она не врала. А я-то считала, что это очередная уловка – попытка вернуть себе конфискованный телефон. Продержавшись два дня и одиннадцать часов под натиском четырнадцатилетней девочки, лишенной телефона, – подобного давления я в жизни не испытывала, – я все-таки сдалась. Подростки неумолимы. Она не давала мне ни минуты покоя, все смотрела и смотрела большими, полными печали голубыми глазами, и повторяла: «Тетя Бет, прости меня, этого больше не повторится», – а я думала о ее маме в больнице и о похоронах отца и пыталась понять, а можно ли вообще применять обычные наказания к детям, которым пришлось пройти через такое.
Проверяю время – без пятнадцати пять. Можно и поспать чуть-чуть. Если быстро усну, получится выкроить целых сорок пять минут. Убираю ноутбук обратно в сумку и уже собираюсь прыгнуть на диван, как замечаю посылку, которую забрала для Альберта. Она же подождет еще часик, ничего не случится? Ничего. Закрываю глаза.
А что, если он сидит там и ждет ее?
Открываю глаза. Да ради всего святого! Я просто быстренько заскочу, и все.
– Днем в среду слышал, да, – отвечает Альберт. Вернее, кричит мне из кухни. – Кажется, это была среда. Да, определенно среда, потому что я разогревал себе рыбу из тех готовых ужинов. Видите ли, я всегда рано ужинаю. А так – ни звука.
Я сижу на краешке дивана шоколадного цвета, того, что побольше. В гостиной Альберта все в коричневых или бежевых тонах, будто кто-то наложил на весь дом фильтр «сепия». Здесь пахнет мылом и благотворительными магазинами. Так странно сидеть в точно таком же доме, как у Эмми с Дугом, с точно такой же планировкой, но видеть все словно в зеркальном отражении.
На серебряном подносе Альберт несет заварочный чайник, две фарфоровые чашечки с блюдцами, молочник из того же сервиза и тарелку овсяного печенья. Поднос подрагивает, но ему все же удается аккуратно поставить его на кофейный столик. Никогда не думала, что кофейные столики могут быть облицованы керамической плиткой. Коричневой. Слишком много коричневого.
Я вовсе не собиралась оставаться, но, когда я принесла посылку, Альберт на кухне уже поставил чайник и прямо-таки велел мне присесть и отдохнуть. Отказаться я никак не могла. Смотрю на часы на каминной полке: уже пять двадцать, и мой шанс подремать был и сплыл. Так что с тем же успехом могу и чай с печеньками попить.
– И все же простите за крики. Полли очень рассердилась, когда я забрала у нее телефон, и обстановка стала немного… напряженной, – объясняю я.
Что-то мне кажется, Альберт преуменьшает: наверняка, сидя в гостиной, он многое слышал из нашей ссоры, – но слух у него действительно неважный, так что он вполне мог уловить лишь фрагменты скандала. Надеюсь, не ту часть, когда Полли крикнула: «Просто отстой, что за нами должна присматривать именно ты», – и хлопнула дверью.
– Разве частые смены настроения – не обычное дело для подростков?
– Так и есть, но на Полли свалилось куда больше, чем обычно приходится на долю ее сверстников, так что ее перепады настроения даже хуже, чем могли быть. Она наврала мне о потенциально опасной для нее ситуации, поэтому я и забрала телефон. Может, это слишком сурово, но у меня нет инструкции, как действовать в подобных случаях, – вкратце рассказываю я о скандале с вечеринкой.
– А что на это сказали ваши родители? – спрашивает Альберт.
– Эм, да ничего особенного. – Я делаю глоток чая. Можно сосчитать по пальцам одной руки, сколько раз я пила чай из правильной чашки с блюдцем, как положено. Не уверена, что вообще держу ее правильно: не очень удобно.
– А вы разве в ее возрасте не доставляли родителям хлопот?
– Можно и так сказать, – корчу рожицу я.
– Что ж, в таком случае они могут вам что-то посоветовать.
– М-м-м. – Опускаю взгляд на колени, неожиданно чувствуя себя немного неловко.
Альберт внимательно смотрит на меня поверх очков.
– Я им не рассказала.
– Вот как? – Альберт разламывает печенье пополам и макает половинку в чай.
– Если они не узнают, так будет проще.
– Почему же?
– Потому что Полли умоляла меня не говорить, и мама в последнее время неважно себя чувствует, так что я не хотела ее беспокоить. И еще… – Помедлив, я продолжаю: – Мне хватает проблем и без «я же тебе говорила». Мама считает, что я не гожусь для всего этого.
– Всего чего?
– Она считает, что я не могу присматривать за Полли и Тедом. Ей и так не нравится, как я готовлю, как убираюсь и как разбираюсь со всеми остальными делами по дому, которые мне еще не даются. Узнай она, что я не справилась с чем-то посерьезнее, это лишь доказало бы ее правоту, что я не гожусь на роль опекуна.
– А вы считаете, что годитесь?
– Ужас, Альберт, у нас будто собеседование! – Ставлю чашечку на стол, и он подливает мне свежего чая.
– Простите, дорогая, я не хотел допытываться.
Я улыбаюсь, показывая, что не обиделась.
– Если честно, я сама не уверена. Но моя сестра с Дугом хотели, чтобы я заботилась об их детях. Так что я должна – по крайней мере, пока что. – Я замечаю черно-белое фото на каминной полке: – Это вы с Мэвис? – Молодая пара на шезлонгах держится за руки, они широко улыбаются, лица их сияют.
– Так и есть, – кивает Альберт. – Она была сногсшибательна.
– О да, я вижу. Очаровательная девушка. Да и вы сами, надо сказать, неплохо выглядите. – Какое облегчение перейти от разговора про маму с папой и мое вранье из-за вранья Полли. Прямо паутина лжи.
– Очень мило с вашей стороны.
Он что, смутился? Кажется, и правда. Снова смотрю на фото.
– Вы так напоминаете мне Эмми с Дугом, как они выглядели вместе. Вы тут будто светитесь от какого-то тихого счастья.
– Знаете, когда ваша сестра с Дугласом только въехали, Мэвис сказала то же самое. Она отнесла им жестяную баночку своих фирменных бэйквеллских тартов. Мэвис готовила лучшие бэйквеллские тарты и всегда щедро поливала их глазурью. А вернувшись, сказала, что Эмми с Дугласом напоминают ей нас в молодости. Очень счастливая пара.
– Да, так и есть. Было.
«Было»… Как ужасно, что о них больше нельзя говорить как о паре в настоящем времени. Мне вспоминается их фотография в рамочке, где они на пляже, на том же месте на каминной полке, только в соседнем доме. Рядом стояло и другое фото: они вчетвером на велосипедах в парке, розовощекий Тед выглядывает из-за своего папы, сидя в одном из тех детских пластиковых креслиц. Я отвезла фотографию в больницу к Эмми, поставила у кровати. Знаю, она так и не очнулась, но, когда все же откроет глаза, я хочу, чтобы рядом с ней оказались знакомые лица. Как бы еще не думать о том, что мы скажем, когда она придет в себя. Кома мешает ей вернуться к нам, но и защищает ее от боли потери мужа.
– И вы тоже нашли свою счастливую пару? – улыбается Альберт.
– Я?
Вот это новости.
– Тот приятный молодой человек с минивэном. Джорджи, да? – Альберт указывает на окно. – Всегда такой вежливый, так извинялся, когда случайно заехал на мою лужайку. Предложил приехать и все исправить – засеять травой заново.
– Нет, мы не… Это Джори, и он просто друг. – И в любом случае он считает меня обузой.
– Вот как. – Альберт явно удивлен и, как мне кажется, немного разочарован. – Прошу простить, я решил, что он за вами ухаживает. В любом случае вы, молодые девушки, сейчас все независимые, «феминистки» и все такое, верно? – Он ставит чашку и показывает пальцами кавычки.
– А что вы думаете про феминисток, Альберт?
Он наклоняется ко мне:
– Если честно, я их жутко боюсь.
– Что ж, – смеюсь я, – я феминистка и совсем не страшная, верно?
– Нет. С вами не все так плохо, – признает он. – Возможно, я неправильно понимаю эти современные течения. Немного отстал от жизни. Вам все еще нужно ходить на демонстрации?
– Ну, демонстрации, конечно, проводят, но это необязательно. Есть хорошие подкасты, я могу прислать – послушаете, чтобы быть в теме. У Эмми также есть книга…
– Каст? – перебивает меня он. – Что за поп-каст?
– Подкаст, – повторяю я, но он только непонимающе смотрит на меня. – Эм, это что-то вроде радиопередачи, но выпускается отдельными эпизодами, как сериал. Некоторые просто превосходные. Может, найдете что-нибудь интересное и про садоводство.
Альберт не выглядит убежденным:
– И это слушается по радиоприемнику?
– У вас есть мобильный телефон?
Он вдруг вскакивает с дивана, и я аж вздрагиваю.
– Да! Есть! Правда, понятия не имею, что с ним делать. – Добравшись до буфета, он шарит в одном из ящиков и действительно выуживает телефон. – Слишком навороченный для меня, – поясняет он, вернувшись на диван.
«Навороченный» – явно не то слово, которое приходит на ум при виде телефона Альберта. Он даже старше телефонов мамы и папы. Кажется, у Джори был такой же лет пятнадцать назад. Мы еще поражались его способности делать фотографии, пусть и такого качества, что порой не удавалось разобрать, кто или что на ней.
Альберт выжидающе улыбается. Кажется, он ждет от меня чего-то одобрительного, но я искренне не могу ничего придумать.
– Вряд ли вы сможете слушать на нем подкасты, но разве не жалко просто держать его в ящике?
– Бет, так мне же он не нужен. Видите ли, если я звоню, то обычно по городскому телефону. Но мне и звонить-то некому… – осекается он, но потом смеется. – Мэвис купила нам одинаковые телефоны, бог его знает зачем. И единственное сообщение – «эсэмэска», – которое я когда-либо получал, было от нее. – Он снова показывает кавычки, будто «эсэмэска» – это какое-то новое слово.
Он показывает мне единственное сообщение: «ПРИВЕТ АЛЬБЕРТ. ЛЮБЛЮ М ЦЕЛУЮ».
Я улыбаюсь при виде этого громогласного капслока. Других номеров в его телефонной книжке нет.
– Альберт, а кому же вы будете звонить в случае чего?
Задумавшись, он пожимает плечами:
– Даже не знаю.
– Должен быть хоть кто-нибудь. Может, родственники?
– Рядом никого нет.
– Вы не против? – спрашиваю я.
Он качает головой, озадаченно наблюдая, как я забираю его телефон и записываю свой номер.
– Разумеется, в большинстве случаев будет проще просто постучать по стене, но я на всякий случай добавила свой номер, вдруг понадобится помощь. Или вдруг вы не сможете заснуть от наших криков. – Я возвращаю ему телефон, по-прежнему не до конца понимая, как так вышло, что у него в телефоне только два номера, один из которых – его покойной жены.
– Я бы не стал беспокоиться. Я всегда плохо сплю, вне зависимости от шума, – поясняет он.
– Почему так?
– Никак не могу заснуть. Наверное, потому что не устаю. Тело-то всегда усталое, а вот мозг бодрствует, даже когда приходит пора ложиться.
– Почему бы вам не почитать книгу? Хороший способ расслабиться. Если, конечно, это не какой-то особенно остросюжетный триллер. Или что-нибудь пикантное.
Я не говорю ему, что сама никогда не читаю перед сном, потому что обычно листаю ленту в телефоне или потому что иногда это листание превращается в нечто пикантное. По крайней мере, так случалось до того, как я стала заботиться о Полли с Тедом, и теперь единственное, что я ищу в телефоне, – это «реабилитация после черепно-мозговой травмы» или «как часто должен какать трехлетний ребенок».
Альберт вздыхает, вновь переводя взгляд на их с Мэвис фотографию.
– Я раньше любил читать перед сном, но… – Голос у него срывается, и он откашливается. – Мне нравилось обсуждать книги с кем-то. Наверное, жалко звучит. Знаю, вы, молодые люди, общаетесь много, по телефону и так далее, с разными людьми. Но у нас с Мэвис были только мы. Вот как сложилось. Мы начинали читать одни и те же книги одновременно.
– Альберт, вовсе это не жалко звучит, – возражаю я.
В голове возникает картинка, как они с Мэвис сидят в кровати (в спальне, которую я могу представить только в коричневых тонах, где еще больше мебели из темного дерева), в руках у них книги с одинаковыми обложками. Их книжный клуб только для двоих – наверное, самое милое, что я слышала в жизни.
– Но все-таки жалко, что вы совсем бросили читать.
– Когда не с кем поболтать, как-то и не весело уже. Вскипятить еще чайничек?
– Ой, не нужно, спасибо. Мне уже пора.
– Конечно, дорогая, не буду вас задерживать. Я и так отнял у вас кучу времени. Держу пари, вы надеялись просто занести посылку и все.
– Нет, вовсе нет!
Голос явно выдает, что именно так я и хотела поступить. Но в итоге остаться на пару чашечек чая оказалось вовсе не повинностью, как я опасалась. Совсем наоборот. Я говорю Альберту, что не нужно вставать меня провожать, но он настаивает и идет, шаркая тапочками по толстому ковру, который слегка сдвигает границы коричневого господства, добавив в гамму горчичный оттенок. Перед глазами стоит экран его телефона с пустой адресной книжкой, и то, как он проводит весь день в кресле, а потом разогревает в микроволновке безвкусную замороженную еду и, наконец, отправляется в спальню, где не может уснуть. Теперь понимаю, почему моя сестра всегда находила предлог заглянуть к соседу: просто проведать. И я вдруг произношу, даже не успев подумать:
– Альберт, а не хотите организовать книжный клуб?
– Книжный клуб?
– Ну да, знаете, читать книги, потом обсуждать свои впечатления… По крайней мере, мне кажется, именно этим занимаются в книжных клубах. Никогда ни в одном не была, – признаюсь я.
– Вряд ли это хорошая идея, моя дорогая. В кафе для пожилых придут те, кто и так уже выглядит полумертвым, и только напомнят о том, что мрачный жнец и меня скоро навестит. У меня нет никакого желания сидеть в душной комнате, полной беззубых людей, еще и кричащих, потому что все мы немного олухи.
– Олухи?
– Это из «Матта и Джеффа» [12], – говорит он, будто это должно внести ясность.
Я только головой качаю.
– Говорите погромче, я немного олух! – произносит он с акцентом, похожим на что-то среднее между Филом Митчеллом и Диком Ван Дайком [13].
Весь наш диалог настолько несуразный и я настолько обескуражена, что меня накрывает безудержный смех. Альберт продолжает говорить с этим своим дурашливым акцентом и произносит «Матт и Джефф» так, будто не может понять моего замешательства, и я смеюсь только сильнее.
Наконец, он указывает на свой слуховой аппарат:
– Глухой. Это рифмованный сленг кокни – олух-глух.
Я вытираю глаза рукавом свитера, наконец отсмеявшись.
– Никогда не слышала. Тут в Сент-Ньюсе вообще лондонцев немного.
– И то верно. Моя Мэвис родилась в Лондоне, в пределах слышимости колокола церкви Сент-Мэри-ле-Боу [14], и только потом переехала в Корнуолл.
Я непонимающе качаю головой, снова запутавшись.
– Не берите в голову. Мы с Мэвис все время общались на этом рифмованном сленге кокни. Одна из наших традиций, только для нас двоих, – я и забыл, что остальным она незнакома, особенно здесь.
Он открывает парадную дверь, и я выхожу на крыльцо, помахав как раз заезжающей к нам во двор маминой машине. Полли забегает в дом, даже не посмотрев в нашу сторону. Я поворачиваюсь к Альберту:
– Что ж, на самом деле под книжным клубом я имела в виду не «олухов» из кафе для пожилых, а нас с вами. Хотя, не сомневаюсь, у них получилось бы профессиональнее.
– Нас с вами?
– Ну да. Глупая идея.
Мама с Тедом на руках подходит к нам. Его джемперок весь заляпан краской и тем, что напоминает соус для пасты.
– Чем вы тут занимаетесь? – интересуется она.
Я щекочу Теда под мышками, и он хихикает, не вынимая большого пальца изо рта.
– Мы говорили о том, что собираемся организовать книжный клуб, – отвечает Альберт.
Мама смеется, а затем, осознав, что он не шутит, подносит руку ко рту. Альберт переводит взгляд с нее на меня и обратно. Лучше бы я промолчала.
– Как я сказала, дурацкая идея. Пойдем, Теддлс, напоим тебя чаем.
– Альберт, мне так и не удалось заставить Бет читать. Нас даже в школу как-то раз вызвали, потому что она скачала чужое сочинение о книге, вместо того чтобы читать самой. Паганизм!
– «Плагиат», мам. И это было лет пятнадцать назад, не меньше. Альберт, еще раз спасибо за чай.
Он все еще как-то странно смотрит на мою маму, но кивает, говорит, что это ему было приятно, и закрывает дверь со щелчком. Тед начинает ныть, что проголодался.
– Ты им на полдник что-нибудь купила? – спрашивает меня мама.
От Полли ни слуху ни духу, наверное, сразу к себе поднялась. Я весь день работала, так что о чае даже не подумала. Открываю морозилку.
– Хотела приготовить им сэндвичи с рыбными палочками, – вру я, с облегчением увидев, что они еще остались.
Мама кривится и сажает Теда в детское кресло.
– Какое счастье, что бабушка утром приготовила овощную запеканку, правда? – замечает она, отодвигая бардак на столе, чтобы поставить блюдо, и добавляет, кивнув в сторону холодильника: – На всех хватит. Теду сейчас лучше разогреть порцию в микроволновке, так как ему скоро уже пора купаться и спать.
Закрываю морозилку и открываю холодильник, чувствуя, как горят щеки. Это даже не часть запеканки, которую она готовила им с папой, это целая, специально для нас.
– А что, если бы у меня было что-то им на полдник?
– Я знала, что ничего нет, солнышко.
Даже зная, она все равно спросила. Накладываю Теду тарелку и ставлю в микроволновку.
– Как Полли позанималась в бассейне?
– Хорошо. Мы бóльшую часть занятия проболтали с Джеральдин – ты ее знаешь, Джеральдин, она ведет пилатес, – но пару раз я выглядывала через смотровую галерею. У Полли так естественно все получается, будто вообще без усилий. Никаких брызг, ничего.
– Да, у нее явно врожденный талант. Соревнования на следующей неделе?
Тренировки по плаванию стали частью нашей с Полли сделки: она не уходит из команды, а я не говорю ее дедушке с бабушкой о вечеринке и сокращаю срок конфискации телефона.
Мама вытаскивает из висящей на кресле Теда сумочки письмо.
– Да, всем участникам нужно приехать пораньше, и для общей фотографии Полли должна надеть форму команды. Прикреплю на холодильник, хорошо?
Мы обе знаем, что она все равно позвонит мне напомнить, так что стикеры на холодильнике носят скорее декоративный характер.
Микроволновка звякает, и я вытаскиваю тарелку. Проверяю температуру еды бамбуковой вилочкой Теда, потом дую на запеканку и ставлю ее перед ним. Какое у него лицо, это надо видеть!
– Этшто? – широко распахнув глаза, удивляется он.
– Знаменитая овощная запеканка твоей бабушки.
– Но я хотел сэндвич с рыбными палочками…
Он вертится на своем стульчике, заглядывая за меня, будто ожидая, что на подходе второе блюдо.
– Питательная и полезная, как раз для растущего организма, – убеждает мама. – Ты же ел раньше. Попробуй, золотце.
Он только насмешливо кривит губки. Я изо всех сил стараюсь подавить улыбку, но, судя по тому, как мама неодобрительно цокает языком, она все же заметила.
– Можешь приехать к нам завтра в девять? – спрашивает она.
– Хорошо. Нам с папой взять Теда с собой в больницу?
– Нет, не стоит.
– Почему? Он увидит маму. А Эмми услышит его голос.
Он уже больше недели не ездил с нами.
– Мы же не знаем, слышит она его или нет, – тихо объясняет мама.
– Нет, но и обратного мы не знаем наверняка.
– Давай решим утром, – предлагает она. – Ему совсем неинтересно сидеть в душной комнате несколько часов подряд. Не очень подходящее место для ребенка.
Да это место ни для кого не подходящее. Мама выдала мне взрослую версию «посмотрим», которая может означать только «нет». Когда она уходит, я кричу Полли, не хочет ли она овощной запеканки.
– Запеканка? – уточняет она, появившись на верхнем лестничном пролете с еще мокрыми после плавания волосами. – Серьезно?
– Боюсь, что так, хотя… – Я оглядываюсь проверить, не подкралась ли сзади мама. – У меня есть рыбные палочки и картошка фри в морозилке, если ты готова подождать и не расскажешь бабушке.
– Договорились. – Она бесшумно спускается по лестнице в худи и спортивных штанах. – Я могила.
– Отлично. Как тренировка?
– Скучно, – пожимает плечами она.
– Да, бывает, ты все равно не сдавайся.
– Как ты сдалась когда-то, – неожиданно отвечает она.
Я уношу нетронутую запеканку Теда и обещаю ему, что основное блюдо из рыбных палочек уже почти готово и что пока он может посмотреть мультики. Его такой поворот событий очень радует.
– Это другое. У тебя получается гораздо лучше, чем у меня.
– Тренер Дрэпер так не считает.
– Грег Дрэпер? Да ладно, он разве еще не вырос и не ушел из бассейна?
В голове мелькают воспоминания о вечерах пятницы, которые я подростком проводила в спортивно-развлекательном центре. Мы с Грегом Дрэпером были в смешанной команде в комбинированной эстафете на четыреста метров. Он воспринимал все очень серьезно.
– Сказал, что ты делала значительные успехи, но сдалась даже до того, как у тебя появился шанс что-то выиграть. Он тренирует нас перед соревнованиями.
– Вот как? Какой молодец.
Не очень представляю, в какое русло вывести разговор, раз Полли в курсе, что я пытаюсь помешать ей поступить так, как поступила сама в ее возрасте. «Делай, как я говорю, а не как я делаю» – так ведь требуют родители? Не знаю, относится ли это к тетушкам. К несчастью для Полли, она согласилась продолжать занятия в обмен на мое молчание про ее злоключения, так что я могу не обращать внимания на то, что тем самым убиваю собственную подростковую репутацию.
Бросаю щедрую горсть замороженной картошки фри на противень и держу наготове рыбные палочки: их нужно будет положить минут через десять. Неделю назад на собственном горьком опыте я выяснила, что время приготовления на пакете с замороженным картофелем – вранье, так как рыбные палочки стали хрустящими, а картошка так и осталась лежать бледная, как ноги Рона Уизли зимой. Но второй раз на те же грабли я не наступлю. Сегодня я выставила таймер исходя из этого опыта и сейчас, после продуктивного трудового дня и общения с Альбертом, чувствую себя почти отличницей.
Стряхиваю несчастную запеканку Теда в мусорное ведро и раздумываю, не попросить ли голосовую помощницу Алексу [15] включить My Way Фрэнка Синатры перед тем, как укладывать детей спать. Нет, это все же слишком, решаю я, но не могу не мурлыкать мелодию себе под нос, доставая кетчуп и соус тартар.