Наутро я с трудом разлепила глаза, голова раскалывалась, а во рту было так сухо, что губы почти прилипли к зубам.

Я надеялась, что мама сжалится надо мной и позволит остаться дома, но она заявила, что причин пропускать школу нет. Ритина мать решила точно так же. Мы поплелись в школу, хотя в голове у обеих клубился туман, а в висках стучало. Пьетро и Паоло в классе не оказалось.

Мы молча сидели, ожидая экзамена, но для начала маэстро Виргола захотел сделать объявление. Мрачнее тучи, он встал перед нами и пронзил хмурым взглядом каждого поочередно.

– Сегодня утром до меня дошли вести, что вчера в церкви были совершены акты чудовищного вандализма. Я согласен с доном Амброджио в том, что если заподозрю, что здесь замешан кто-то из вас, то обязан позаботиться, чтобы виновный или виновные понесли надлежащее наказание.

Маэстро снова внимательно осмотрел класс. Я не отрывала взгляда от парты.

– Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать?

Я почувствовала, как Рита глянула в мою сторону, но продолжала смотреть в парту.

– Ну? – прорычал маэстро Виргола. – Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать?

Класс хранил невинное молчание. За исключением нас с Ритой, никто ничего действительно не знал. Маэстро Виргола фыркнул и начал писать на доске вопросы.

– Можете начинать, – проговорил он.

В тишине мы отвечали на вопросы, а маэстро Виргола обходил ряды, стуча линейкой по полу в такт шагам. Экзамен был невероятно трудным, а у меня еще и голова трещала. От каждого стука линейки маэстро Вирголы в голове будто что-то взрывалось.

Мы с Ритой решили пропустить послеобеденный урок катехизиса – не чувствовали себя в силах вытерпеть два часа жуткой нудятины. К тому же наверняка там стали бы задавать вопросы о произошедшем в церкви. Лгать учителю – это уже плохо, а лгать священнику – нечто совершенно другое.

Я поспешила домой и постаралась не попадаться никому на глаза. Я развешивала в саду выстиранное белье, когда приехали папа и Луиджи Поззетти. В прицепе папа был не один, на руках он держал разбитую статую из церкви.

– Что это у вас, дон Луиджи? – спросил Сальваторе.

Папа выбирался из прицепа дольше обычного, стараясь не уронить обломки статуи.

– Это старина святой Эгидий. Ему нужна медицинская помощь.

– Святой Эгидий? Это ведь святой покровитель калек?

– Он самый, – кивнул папа.

Сальваторе взял у папы отломанную руку святого Эгидия, посмотрел на свою скрюченную кисть и сказал:

– У Бога странное чувство юмора.

В школьном дворе вечный шум и гам, но на следующий день, когда пришли мы с Ритой, там воцарилась тишина. Все смотрели на нас и перешептывались, а потом принялись кричать:

– Грациэлла нассала в исповедальне! Грациэлла нассала в исповедальне! Грациэлла нассала в исповедальне!

Рита была в ярости.

– Скажи правду! Скажи, кто это сделал!

– Нет, – затрясла головой я.

Пьетро и Паоло хихикали у ворот. Перехватив мой взгляд, каждый провел пальцем поперек горла.

– Убийца, – беззвучно проговорил Пьетро.

Когда я, стараясь не замечать ухмылки одноклассников, доставала из сумки принадлежности для урока, маэстро Виргола рявкнул на всю классную комнату:

– Ты, девочка! Иди сюда!

Пока я брела к доске, лицо у меня покрылось холодным потом. Я так боялась маэстро Вирголу, что думала, ноги подкосятся.

– Вчера я предельно ясно спросил, хочет ли кто-нибудь в этом классе что-то сказать об акте святотатства, совершенном в церкви. Припоминаешь такое?

Я кивнула.

– Громче, девочка! Ты ведь припоминаешь, о чем я спрашивал вчера?

– Да, маэстро.

– И ты ничего не сказала – по крайней мере, мне. А теперь получается, ты хвасталась своим недостойным поведением перед одноклассниками и поощряла их воспевать твои гнусные поступки. Что ты, девочка, скажешь о себе сегодня?

Опустив голову, я призналась в проступках, которых не совершала. Когда дошла до оскверненной исповедальни, по классу прокатилось сдавленное хихиканье.

– Ты будешь наказана! – проревел маэстро Виргола с такой яростью, что опалил меня дыханием.

Я задрожала всем телом.

Тут Мираколино поднял руку.

– В чем дело, мальчик? – прорычал маэстро Виргола.

Мираколино раскрыл рот, но долго не мог подобрать слов. Не дав ему произнести хоть одно, маэстро Виргола заорал:

– Ну?! Мальчик, если ты хочешь что-то сказать, говори!

Мираколино встал, сморщился от натуги, но, показывая на Пьетро и Паоло, сумел издать лишь прерывистое клокотание.

– Что ты творишь, глупый мальчик? Говори то, что хочешь сказать, и больше не тычь своими грязными пальцами в моих учеников! Садись!

Мираколино затопал ногами от досады, продолжая показывать на Пьетро и Паоло, но говорить не мог.

– Я сказал, садись! – снова заорал учитель и, подскочив к нему, замахнулся линейкой. Мираколино съежился и сел. – А с тобой, девочка, я как следует разберусь позже. Пока отправляйся в конец класса. В обозримом будущем ты будешь лишена возможности сидеть.

Пьетро и Паоло ухмылялись, когда меня заставили опуститься на колени у парты рядом с Мираколино.

– Ничего не говори, – чуть слышно прошептала я.

Очень скоро колени и стопы онемели. Когда началась перемена, меня из класса не выпустили. Я стояла на коленях у парты, пытаясь переписать материал урока. С моего места доску я почти не видела.

Утро тянулось бесконечно. Когда наконец я взяла сумку и приготовилась уйти, раздался голос маэстро Вирголы:

– Куда это ты собралась?

– Домой, маэстро.

– Домой? Ну это вряд ли. Собирай вещи и иди за мной. Живо!

– Куда вы меня ведете?

– К дону Амброджио, разумеется. Ты должна посмотреть ему в глаза и заплатить за свое непотребство.

Рита ждала меня в школьном дворе.

– Девочка, а ты что здесь околачиваешься?! – рявкнул маэстро Виргола.

– Жду Грациэллу, маэстро, – робко ответила Рита.

– Ты что, не сможешь найти дорогу домой без посторонней помощи? Ступай себе домой!

Рита смотрела на меня с изумлением и испугом. Я отвернулась.

Дверь в дом дона Амброджио открыла Иммаколата.

– Мы к дону Амброджио, – объявил маэстро Виргола и собрался войти, но Иммаколата встала в дверях.

– Дон Амброджио трапезничает! – свирепо ответила Иммаколата. – Позднее приходите.

– Но у нас дело очень важное, синьора Огли.

– Как и трапеза дона Амброджио. Я пол-утра готовила не для того, чтобы дон Амброджио ел остывшее.

Маэстро Виргола выпятил грудь, но Иммаколата запуганной не выглядела. Она не сдвинулась с места, только скрестила на груди мощные руки.

– Синьора Огли, мне совершенно необходимо незамедлительно повидать дона Амброджио. Дело исключительной важности.

Иммаколата шумно выдохнула и надула толстые щеки.

– Надеюсь, что так оно и есть, но вы очень не вовремя. Ладно, идите за мной.

Она провела нас в столовую, где стоял длинный трапезный стол, накрытый на одного. Дон Амброджио сидел во главе стола, он уже наполовину расправился с цыпленком и жареной картошкой. Рядом стояла большая миска из-под пасты, уже пустая. Иммаколата забрала миску и вразвалочку двинулась из столовой, громко ворча, мол, им бы лишь испортить обед.

– Я нашел виновную! – объявил маэстро Виргола. – Эта девочка призналась во всем. Еще она, видимо, похвалялась своими выходками перед одноклассниками, они только об этом и болтали. Даже песню горланили!

Священник вытер жирные губы большой льняной салфеткой, которая была заправлена в колоратку.

– Должен признаться, Грациэлла, я ожидал увидеть не тебя. Подойди, дитя. Послушаю, что ты скажешь в свою защиту.

– Я очень сожалею, что учинила такое в церкви.

– В самом деле? Но я никак не возьму в толк, зачем ты так поступила.

Ответа у меня не было, я лишь снова и снова извинялась и говорила, что готова понести наказание. Дон Амброджио сложил пухлые руки точно для молитвы, на секунду задумался, потом спросил:

– Ты ведь что-то от меня утаиваешь, дитя?

– Нет, дон Амброджио.

– В церкви с тобой кто-то был?

– Нет, дон Амброджио.

– Ты уверена?

– Да, дон Амброджио. В церкви я бесчинствовала одна. Рита Поззетти все это время ждала меня в церковном саду, а больше с нами никого не было. Пожалуйста, не наказывайте Риту. Она тут ни при чем.

Дон Амброджио взял зубочистку и принялся ковырять в зубах.

– Больше никого не было? Ты в этом уверена?

– Да, дон Амброджио.

Наш разговор прервал стук в дверь. Рита вовсе не пошла домой, как велел маэстро Виргола. Она побежала на кладбище за моим отцом, который сейчас вошел в столовую, лицо у него было обеспокоенное.

– Полагаю, вы слышали о нечестивых актах вандализма, учиненных в церкви? – осведомился маэстро Виргола, с презрением глядя на моего папу. – Ваша дочь взяла на себя всю ответственность.

Папа был потрясен до глубины души. Он снял шляпу и крутил ее в руках.

– Грациэлла, это правда?

Я кивнула.

– Почему ты не рассказала нам?

До сих пор мне удавалось сохранять присутствие духа, но от папиного смущения и разочарования у меня задрожали губы и ручьем хлынули слезы. Папа протянул ко мне руки, но маэстро Виргола проворно вклинился между нами.

– Судя по всему, моя дочь была не в себе, – сказал папа. – Она попробовала перебродивший терн, не понимая, что это алкоголь. Грациэлла совсем еще маленькая, поэтому даже от небольшого количества у нее помутилось в голове.

– Вы пытаетесь оправдать поведение дочери, заявляя, что она была пьяна?! – вскричал маэстро Виргола.

– Разумеется, я не оправдываю то, что она сделала, – по ее словам, сделала, – но должен заметить, что ежели Грациэлла и впрямь это все сотворила, то есть объяснение поступкам, которые ей совершенно не свойственны.

– Жалкая отговорка! – взъярился маэстро Виргола.

– Детские глупости, – уточнил папа.

– Которые не должны остаться безнаказанными!

Дон Амброджио поднял руку, останавливая спор, и пристально посмотрел на меня.

– Полагаю, в данный момент с упреками спешить не стоит, – глубокомысленно изрек он. – Наверное, тебе, Грациэлла, стоит обдумать все, что ты мне сказала. А как обдумаешь, приходи ко мне снова, и мы поговорим.

– Но она же во всем призналась! – воскликнул маэстро Виргола. – Что тут еще обдумывать?! Поступки этой девочки ужасающи. Это издевательство не только над вами, дон Амброджио, но и над церковью и всеми жителями деревни, и это такой позор для ее семьи!

Секунду помолчав, дон Амброджио снова обратил на меня взгляд:

– Ты знаешь, что гласит девятая заповедь?

– Нет, дон Амброджио.

– Она гласит: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего». Понимаешь, что это значит?

– Нет, дон Амброджио.

– Это значит, что нельзя лгать о случившемся, дабы защитить себя или других. Господь велит нам всем говорить правду. Хочу, чтобы ты хорошенько это обдумала, а как поразмыслишь, приходи ко мне для новой беседы.

Из дома священника я ушла вместе с папой. За время разговора с доном Амброджио он смял шляпу так, что она теперь сидела криво. Видимо, папа не знал, что сказать, и по пути домой несколько раз прикладывался к бутылке с лекарством. Я не сказала ему, что все утро простояла на коленях, а папа не заметил, что я прихрамываю. В полном молчании мы с ним брели по дороге.

Мама отреагировала не так спокойно, как папа.

– Что?! – воскликнула она. – Что ты натворила?!

Список своих прегрешений я отбарабанила уже как по писаному.

– Так те мальчишки тут ни при чем? – осведомилась мама.

– Ни при чем, – подтвердила я. – И Рита тоже. Я была одна в церкви.

Вне сомнений, мама разозлилась, но вслед за папой и доном Амброджио она не могла поверить, что я способна на такое, даже напившись допьяну. Раз за разом родители предлагали мне уточнить свою историю, но я не изменила в ней ни слова. Наконец мне было объявлено, что в наказание я буду дополнительно работать по дому, – ничего другого я и не ожидала. Я поблагодарила их, пожалуй, с излишним воодушевлением.

Конечно, разумно было бы сказать родителям правду, но я слишком увязла во лжи. Дополнительные обязанности по дому и пара дней стояния во время уроков на коленях были невысокой ценой за возможность защитить тетю. К тому же я заставила Риту соврать ради меня и создавать ей проблемы не хотела.

Сальваторе отчаянно старался не улыбаться, но веселья сдержать не смог.

– Однажды мы с братом, перебрав «Ночино»[15], украли осла, – ухмылялся он. – А один мой приятель проснулся на площади Плебешито абсолютно голым, если не считать кастрюли на голове. Но напрудить в исповедальне? Это всем проделкам проделка!

Что тут смешного, я никак не могла взять в толк.

Следующим утром я проснулась от боли в коленях. На коленных чашечках, опухших и отекших, расцветали синяки. Перспектива простоять на коленях еще один день вселяла ужас. Я взяла старую скатерть, на которой Сальваторе сушил помидоры, порвала на узкие полоски и обмотала ими коленки. Импровизированные повязки стесняли движения и отдавали помидорным душком, зато хоть немного притупляли боль.

Странно, но второй день на коленях дался мне легче первого. Мираколино продолжал буравить меня хмурым взглядом, а я надеялась, что нынче он не ел на завтрак подтухшую рыбу. Я не сомневалась, что если почую зловоние, меня вывернет прямо в классе.

Пьетро и Паоло без устали дразнили меня, чиркая пальцами себе по горлу. «Как там твоя тетушка? – интересовались они. – Пригласила кого еще пропустить по стаканчику?»

Я старалась не обращать внимания, но их шутки все не кончались. Чтобы дать передышку коленям, я попробовала перенести вес, сев на задницу, но боль тут же растеклась по голеням и по спине. Маэстро Виргола несколько раз говорил, чтобы я не ерзала.

– Встань! – наконец велел он.

Когда я с трудом поднялась, у меня хрустнуло что-то в коленях. Казалось, ноги не выдержат мой вес и подломятся, а подошвы онемели настолько, что я не чувствовала пола. Если бы не повязки, я бы наверняка рухнула.

– Подними юбку! – приказал маэстро Виргола.

Я приподняла подол на пару сантиметров, показав импровизированные повязки.

– Что это?

– Повязки, маэстро.

– Повязки?! – проревел он. – Повязки?! Подними юбку выше!

Откуда ни возьмись появилась длинная деревянная линейка. Я не почувствовала боль ни от первого удара, ни от второго, ни от третьего. Я слышала лишь свист линейки в воздухе и треск, с которым она хлестала мои обнаженные ноги. В ушах шумело, спину сводило. На миг возникло ощущение, будто я снова наелась терна.

Когда я очнулась, надо мной возвышался маэстро Виргола и орал, чтобы немедля открыла глаза. Я не сразу сообразила, что потеряла сознание, а потом ноги обожгла раздирающая боль. Маэстро Виргола замолчал, и в классе воцарилась звенящая тишина.

– Встань, девочка! Иди умойся! Живо! Остальные, продолжайте работать.

Его послушались все, кроме Мираколино, который вылетел из класса с такой стремительностью, что снес с парт несколько тетрадей.

– Вернись, ты!.. – заорал маэстро Виргола, но Мираколино уже выбежал из школы.

По-прежнему в оцепенелом состоянии я заковыляла в уборную. В глазах рябило от вспыхивающих пятен света, на виске наливалась, пульсируя болью, шишка, на ощупь похожая на яйцо, – наверное, падая, я ударилась об угол парты. На ногах багровели следы от линейки. По голеням змеились ручейки крови.

Я так боялась вернуться в класс, что, стараясь не обращать внимания на боль, на мельтешение в глазах, побрела прочь из школы. Я понимала, что, сбежав, сделаю только хуже, но мне хотелось лишь одного – очутиться дома.

Я успела добраться до маленького садика за церковью, когда накатила дурнота. Я забилась под тот же самый лавровый куст, под которым мы с Ритой уснули два дня назад, и заплакала. Пустая банка из-под терна так и валялась под кустом.

Если бы я вовремя услышала Иммаколату, то спряталась бы, но мои всхлипы заглушили ее шаги. Она внезапно возникла прямо передо мной.

– Грациэлла? Почему ты плачешь?

Говорить я не могла.

– Боже всемогущий, да что с твоей головой?! – Иммаколата осенила себя крестом. – Ты упала, да, деточка?

Тут Иммаколата увидела перевязанные колени, следы от ударов линейкой и снова перекрестилась. Она нагнулась, насколько позволяло тучное тело, протянула мне руку и помогла подняться.

– Пойдем со мной, – мягко сказала старушка. – Пойдем-ка внутрь, приведем тебя в порядок, угостимся вкусным кексом.

Поддерживая и бормоча ласковые увещевания, Иммаколата повела меня в дом дона Амброджио. На кухне она быстро соорудила холодный компресс и приложила к шишке на виске, не переставая охать и причитать. От холода я вздрогнула.

– Ну-ну, тише-тише, – кудахтала она. – Знаю, приятного мало, но холод хорошо помогает от синяков и шишек. Так, давай-ка я посмотрю твои ноги.

Иммаколата начала разматывать полоски скатерти, которыми я обмотала колени. Натруженные руки были в узорах старческих пятен и следов от давних ожогов, но пальцы ее работали на диво проворно.

– Ты молилась, деточка? – спросила Иммаколата, наконец сняв все повязки. – Кажется, ты на коленях совершила целое паломничество до Лурда и обратно.

Внимательно осмотрев мои ноги, Иммаколата надула красные щеки.

– Ты ведь не сама упала, так, деточка? – участливо спросила она. – Деточка, расскажи, что с тобой стряслось. Кто так тебя?

Каким-то образом из моих всхлипов Иммаколата поняла, что избил меня маэстро Виргола.

– Он бьет детей?! – потрясенно спросила Иммаколата.

Я кивнула.

– Но линейкой не всех.

– Так почему он наказал тебя строже, чем остальных?

– Потому что я вела себя очень, очень плохо. – Я снова разрыдалась.

– Очень плохо? Что же ты могла натворить такого, чтобы заслужить столь строгое наказание?

Я рассказала ей, как хотела прогулять экзамен, про испорченный терн, табернакль и статую. Когда рассказ добрался до испоганенной исповедальни, Иммаколата меня перебила:

– Не было такого! – Смерив меня внимательным взглядом, Иммаколата взяла чистый бинт и принялась перевязывать мои раны. – Не ври мне! – предупредила она. – Я старуха, которая чует вранье за милю, а от твоей истории так и разит враньем. Я еще могу поверить, что ты сломала святого Эгидия. – Тут Иммаколата снова перекрестилась. – Могла бы я поверить и в то, что защелку на табернакле сломала ты. Допустим. Но могу сказать с полной уверенностью, что в исповедальне помочилась не ты. Видишь ли, это я подняла тревогу. Я пришла в церковь, чтобы поставить свежие цветы, и, пройдя мимо исповедальни, сразу почуяла неладное. Сперва подумала, что туда забралась кошка. Но когда посмотрела, поняла, что кошка тут точно ни при чем. И ты тоже. Знаешь, как я это поняла?

Я покачала головой и уставилась себе на ноги.

– Я скажу тебе как. Тот, кто помочился в исповедальне, целился в стены. Старался попасть повыше. От струи аж лак на стене струпьями пошел. Но ты маленькая девочка, и высоко на стены мочиться не можешь.

Мое положение сделалось совсем тревожным.

– Так кто же это сделал? Я знаю, что ты знаешь. И ты должна сказать мне! – Иммаколата шумно втянула в себя воздух.

«Неужели она и вправду чует ложь?» – подумала я.

И я призналась, что в этой истории замешаны Пьетро и Паоло, хотя о том, что причина в дзии Мине, умолчала.

– Я так и знала! От тех мальчишек одни беды. Шпана сущая, а ничто не бесит меня больше, чем эта мелкая шпана! – Иммаколата снова перекрестилась.

Я рассказала ей правду, но не всю, потому что всю правду рассказывать было нельзя. Тем не менее Иммаколате, похоже, хватило услышанного. Я от души на это понадеялась.

Иммаколата отрезала мне огромный кусок кекса, в котором было столько изюма, сколько я в жизни не видела, и стала перевязывать раны дальше. Бинта она накрутила столько, что ноги у меня совсем не гнулись. Раны были только на бедрах и коленях, но Иммаколата перебинтовала обе ноги от лодыжек до ляжек, превратив их в жесткие столбы. Голову она мне тоже перебинтовала. Наверное, я стала немного похожа на мумию.

– Ну, могу обещать, что неприятностей у тебя не будет, но ты должна объяснить мне кое-что еще. Когда ты вчера приходила сюда со своим зверем-учителем, что сказал тебе дон Амброджио?

– Обдумать все, что я ему сказала, а как обдумаю, прийти сюда снова.

Иммаколата зло заворчала, перекрестилась, а потом как закричит:

– Дон Амброджио!

Священник появился поразительно быстро, словно привык к таким окликам и знал, что терпение его внушительной экономки лучше не испытывать.

– Дон Амброджио! Я ведь говорила вам, что в церкви были мальчишки, и почему мне известно, что в церкви были мальчишки, тоже говорила. Вы и сами видели, что следы в исповедальне остались высоко на стене. И я даже говорила вам, кого подозреваю.

– В самом деле говорили, – отозвался священник.

Он недоуменно смотрел на меня, очевидно пытаясь понять, почему я у него на кухне и вся перебинтована.

Только Иммаколата еще не закончила.

– Так почему вы не обмолвились об этом, когда зверь Виргола привел сюда это бедное дитя?

– Я спросил Грациэллу, не участвовал ли в том инциденте кто-то еще, и дал ей шанс исправить свою историю. Еще я велел ей пойти и обдумать свои слова.

– Пойти и обдумать свои слова?! А покамест отдали ее в лапы этого зверя Вирголы? Посмотрите, что сделал с ней этот мерзавец! Он избил ее! Избил!

– Маэстро Виргола тебя избил?.. – Дон Амброджио явно опешил. – Потому что ты взяла на себя вину за случившееся в церкви?

Я кивнула, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы.

– Ой-ой-ой… – пробормотал дон Амброджио, потирая свои пухлые подбородки.

– «Ой-ой-ой»? – воскликнула Иммаколата, красное лицо которой стало багровым. – Это все, что вы можете сказать, дон Амброджио? «Ой-ой-ой»? Учитель является к вам в дом, направо и налево обвиняя эту невинную душу, и вы ему не возражаете? Вы ведь знали, что девочка тут ни при чем!

– Ну, я же сказал, что с упреками спешить не стоит.

– А мальчишки – те самые негодяи, которых я поймала подливающими чернила в святую воду! Это те же самые мальчишки, которых вы не пускаете на уроки катехизиса.

– Да, в самом деле, Пьетро и Паоло.

Подбоченившись, Иммаколата подступила к священнику.

– Вы, дон Амброджио, разобрались в этой истории очень-очень плохо! – объявила Иммаколата, грозя священнику толстым пальцем. – Много длинных слов, мало здравого смысла – вот в чем ваша проблема. А сейчас сделайте что-то полезное, найдите человека, который отвезет бедную малышку Грациэллу домой. В нынешнем состоянии сама она не дойдет. Найдите человека с машиной и проследите, чтобы девочка доела кекс. Я скоро вернусь.

– Куда это вы? – спросил дон Амброджио.

– В школу! Собираюсь сделать то, в чем на вас положиться нельзя!

Нахлобучив свою цветную капусту, Иммаколата вышла из дома священника, исполненная решимости.

О том, что случилось дальше, мне позже рассказала Рита. Маэстро Виргола рассвирепел из-за того, что мы с Мираколино убежали из школы. На уроке было даже тише обычного, маэстро Виргола мерил шагами проходы между рядами, время от времени глухо ворча. Он никого больше не бил, но и ученики изо всех сил старались не давать ему повода. По словам Риты, даже Пьетро и Паоло притихли.

А потом в класс вдруг ворвалась Иммаколата, изумив всех, включая маэстро Вирголу.

– Синьора Огли, могу я попросить вас подождать в коридоре? У нас урок идет.

Ждать в коридоре Иммаколата явно не собиралась.

– Линейкой, наверное, меня отхлещете за то, что без приглашения вошла? – вопросила Иммаколата. – Раз вы детей готовы бить, то и старуху побьете. Как вы смеете бить этих детей? И как посмели применить насилие к невинной маленькой девочке?

– К невинной девочке? Если речь о девчонке Понти, то должен сообщить вам, синьора Огли, что та девочка призналась в содеянном не только мне, но и всему классу и дону Амброджио, – самодовольно сказал маэстро.

– Разумеется, она призналась, потому что ее запугали. Но даже соверши она все те проступки, наказывать ее следовало не вам! Вы тут вообще каким боком?!

Маэстро Виргола выпятил грудь.

– Как я наказываю учеников своего класса, касается только меня, синьора. Но если вы желаете обсудить это со мной цивилизованным образом, давайте назначим время. А сейчас не самое подходящее время и не…

– Цивилизованным образом? Цивилизованным?! По-вашему, избивать маленьких девочек цивилизованно? Поднимать руку на детей нельзя! По-вашему, так обучаются дети? Через страх и побои?! – Иммаколата обожгла маэстро Вирголу взглядом, полным презрения. – Мало нам было насилия? Мы две войны пережили! Детей следует учить с любовью и добротой. Я вырастила тринадцать детей, маэстро, и ни разу не подняла на них руку, даже когда злилась, а они этого заслуживали. Вы грубый дикарь, деспот, тиран. Если, по-вашему, побои – то, что нужно, значит, вы никчемный учитель! С Божьей помощью у меня теперь есть миссия, я изгоню вас из школы! И очень скоро!

Иммаколата яростно перекрестилась несколько раз, а потом ткнула пальцем в Пьетро и Паоло:

– Вы двое, за мной!

Урок на том и закончился.

Как и потребовала Иммаколата, дон Амброджио устроил так, что меня отвезли домой на машине. Пока я ждала, когда за мной приедут, появились Сальваторе с Мираколино, который успел сбегать в «Парадизо» за помощью. Каким-то образом Мираколино все же объяснил то, что увидел в церкви. Как оказалось, он находился там с самого начала.

Я хоть и испытала некоторое облегчение, но по-прежнему боялась, что Пьетро и Паоло отомстят, примутся распускать сплетни о дзии Мине. Я попросила Сальваторе повторить все, что он услышал от Мираколино, и Сальваторе пересказал. Ни дзиа Мина, ни отравление не упоминались. Его пересказ заканчивался осквернением исповедальни.

Мои родители пришли в ужас от наказания, которому меня подвергли. Папа никак не мог успокоиться.

– Не будь я калекой, до полусмерти бы того учителишку избил, – сказал он маме. – Потом еще раз. И еще для пущей верности.

С меня сняли все обвинения, освободили от всех обязанностей по дому, уложили на отцовскую кровать и принялись закармливать кексом. Придвинув к кровати стул, папа сел рядом со мной и предложил рассказать сказку, но злоключения вымотали меня настолько, что я уснула прежде, чем он начал рассказ.

Около полуночи меня разбудил кошмар. Мне приснилось, что я открываю дверь исповедальни и вижу маму. Прикованная цепями, она умоляет ее спасти. Далеко не сразу я поняла, что лежу на папиной кровати. Сам папа сгорбился рядом на стуле и похрапывал.

Я попробовала заснуть, но все мысли были только о том, что еще сотворят Пьетро и Паоло. Паника моя была настолько сильная, что я расплакалась. Мои всхлипы разбудили папу.

– В чем дело, малышка? – всполошился он. – Так сильно болит?

Я знала, что если могу кому-то рассказать все начистоту, то папе. В конце концов, это он попросил меня хранить тот секрет.

– Они знают про дзию Мину, – ответила я.

– О чем ты?

– Пьетро и Паоло знают про дзию Мину.

– Что они знают, малышка?

– Они знают, что она отравила солдат, и грозят рассказать об этом.

Папа неловко сменил позу на своем стуле и потянулся, чтобы взять меня за руку.

– Так в этом все дело? – тихо спросил он.

– Мальчишки поклялись, что если я хоть пикну о том, что они сделали, они расскажут всем про тетю. И тогда полиция арестует дзию Мину и ее посадят в тюрьму. Вас с мамой тоже посадят. Папа, это правда? Дзиа Мина правда отравила тех немцев? Я не хочу, чтобы вас посадили в тюрьму!

Папа сделал несколько глубоких вдохов, словно мысленно перебирал слова, прежде чем их произнести.

– Малышка, война – штука страшная, каждый божий день я молюсь, чтобы мы войн больше не увидели. Во время войны случаются самые ужасные вещи. В нашей маленькой деревне тогда учинили кровавую бойню, война ворвалась в наши дома в те дни. Но сейчас это безумие закончилось, и все то, что происходило тогда, нужно оставить в прошлом. А на угрозы этих идиотов просто не обращай внимания. Двух мальчишек, которые известны своими выходками и враньем, никто и слушать не станет.

Папа сжал мне руку, но его слова меня не убедили.

– Но раз это секрет, откуда о случившемся знают Пьетро и Паоло? А кто еще знает? Вдруг кто-то другой проболтается?

– Давай я расскажу тебе сказку. – Папа наклонился ко мне так, что наши лица оказались совсем близко. – В одной ломбардийской деревне жила-была семья мышек. На ферме мышки были счастливы – ели досыта, играли в полях, спали в мягких соломенных постельках. Мышки не знали ни забот ни хлопот. – Папа сделал паузу и понизил голос. – Но однажды на ферме появилась стая больших злых крыс. Крысы съели все зернышки, заняли уютные мышиные гнезда, а бедные мышки перепугались так, что убежали и спрятались в канаве. Им было страшно, холодно и очень-очень голодно. Однажды ночью пять мышек-детишек выбрались из канавы в поисках еды. Но большие злые крысы их увидели! Большие крысы бегают куда быстрее маленьких мышек, поэтому они без труда поймали храбрецов и повесили за хвостики. Ночь была зимняя, и крысы, смеясь, наблюдали, как мышки замерзают насмерть.

– Так мышки умерли?! – испугалась я.

Папины сказки всегда были веселыми и ободряющими. В них никогда никто не умирал.

– Да, – мрачно ответил папа. – Наутро мышка-мама проснулась и увидела, что ее детки подвешены за хвостики и мертвы. Ее сердце было разбито, а большие крысы только ухмылялись и грозили расправиться с каждой мышкой, которую поймают.

– Крысы поймали других мышек?

– Мышки продолжали прятаться в холодной канаве – все, кроме мамы-мышки. Она пробралась в кладовую фермера, утащила хлеб, кусочки сыра и разложила все это на тропке, потому что знала, что крысы скоро почуют съестное и пойдут по следу. И действительно, жадные крысы почуяли еду и пошли по тропке, пожирая каждый кусочек. В конце тропки их ждал самый большой кусок сыра. Расталкивая друг друга, крысы бросились за ним, каждой хотелось завладеть лакомством первой. Только крысы не знали, что кусок сыра лежит на кукурузных листьях, а початки – поверх глубокой канавы, наполненной водой. Едва тяжелые крысы ступили на листья, те разошлись в стороны, крысы попадали в воду и утонули.

– А что стало с мышками?

– Мышки снова могли жить своей жизнью. Разумеется, они грустили из-за гибели пятерых мышат, а вот о смерти злобных крыс не грустил никто. И никто не злился на маму-мышку за то, что она сделала. – Папа погладил меня по голове. – Малышка, ты понимаешь, что в плохой ситуации порой человек вынужден совершать плохие вещи?

Я обдумала его вопрос и кивнула:

– Дзиа Мина была очень храброй, как мама-мышка.

– Верно. И ты тоже была очень храброй. А теперь постарайся выбросить все из головы и поспать.

Я поерзала, отодвигаясь к стенке, чтобы освободить место для папы. Он неловко улегся и, морщась от боли, устроился рядом со мной. Я уснула в папиных объятиях, прижав голову к его груди.

Родители отказывались отпускать меня в школу, пока не уволят маэстро Вирголу и пока у меня не заживут раны от побоев и не сойдут синяки. В знак солидарности Ритины родители тоже отказались пускать ее в школу. Мы с ней чувствовали себя изгнанницами.

А вскоре к нам в школу прислали новую учительницу, совсем молодую маэстру Асинелли. Она только получила диплом и в первые дни ужасно нервничала, но все в классе старались вести себя идеально – все радовались, что маэстро Вирголу уволили. Маэстру Асинелли слушались даже Пьетро и Паоло. Кажется, все мальчишки в классе были немного влюблены в нее. По-моему, я тоже.

На прежде голых стенах маэстра развесила рисунки – цветы и птицы, а еще пеструю таблицу с цифрами и карту мира. Уроки тоже стали другими. Мы распевали таблицу умножения. Заучивали стихи. Писали рассказы и рисовали. Больше не было ни затрещин, ни ударов линейкой, никто не заставлял есть мыло. Маэстра Асинелли считала, что похвалы всегда лучше ругани.

К Мираколино она тоже относилась по-доброму. Маэстра пересадила его за первую парту, чтобы он видел доску, а когда класс наполнял мерзкий запах, просто без лишних слов открывала окно. А кроме того, вонизмы Мираколино теперь случались куда реже. Видимо, газы у него вызывал страх перед побоями, а вовсе не тухлая рыба.

Что касается Пьетро и Паоло, Иммаколата потребовала наказать их за выходку и вранье. В телесные наказания она не верила, поэтому велела им в течение месяца каждый вечер изучать катехизис и Библию под руководством дона Амброджио. Иммаколата считала, что этим двоим нужно научиться бояться Господа.

И наказание это Иммаколата придумала не только для Пьетро и Паоло, но и для дона Амброджио.