В сентябре начались занятия в школе. Детей, которые пропустили первые год или два обучения, собрали в один класс, где я смогла с гордостью продемонстрировать свое умение читать и писать. Каждому из нас досталась такая роскошь, как тетрадь, которые по-прежнему были на вес золота, поэтому маэстро Виргола, наш учитель, строго следил, чтобы ничего лишнего в них не писали. Почти все время мы работали на скользких грифельных досках.

Поскольку в алфавитном порядке наши фамилии следовали друг за другом, мы с Ритой оказались за соседними партами, что привело нас в полный восторг. Впрочем, мы скоро поняли, что школа не место для забав.

Маэстро Виргола был невысокий, с пронзительными глазами и острой бородкой. Он носил очки, но, казалось, никогда не смотрел через них, а только поверх стекол. Мы все его боялись.

Маэстро Виргола наказывал учеников, которые шептались, говорили на кремонском диалекте или были недостаточно внимательны, в качестве наказания он щелкал по голове костяшками пальцев. Некоторым детям он приказывал вставать коленями на ладони и стоять так, пока пальцы не посинеют. Одного мальчика в наказание за ругань он заставил сосать кусок мыла. От ожога на языке у бедняги вздулся волдырь.

Но это все были мягкие наказания. Провинившимся всерьез полагалась порка длинной деревянной линейкой, с которой маэстро Виргола никогда не расставался. Этой линейкой он если не грозил ученикам, то тыкал в них. Ни к одному из нас маэстро Виргола по имени не обращался – просто наставлял на кого хотел линейку и говорил: «Ты, мальчик!» или «Ты, девочка!»

В монастыре желавшие ответить поднимали руку, и сорелла Маддалена выбирала самую нетерпеливую ученицу или ту, которая вероятнее других могла ответить правильно. Маэстро Виргола поступал иначе. Он выбирал ученика, который, скорее всего, ответа не знал. Если бедолага таки отвечал правильно, маэстро задавал другой вопрос, да еще формулировал его самым замысловатым образом, чтобы запутать. Неправильные ответы вознаграждались затрещинами, и, как следствие, затрещинами вознаграждались практически все ответы.

На уроках маэстро Виргола излагал факты и правила, затем повторял их механическим, бесстрастным голосом. Основные моменты он записывал на доске, под ними – вопросы. Маэстро требовал тишины. Всякий, кто осмеливался шаркнуть ногой или скрежетнуть стулом, получал затрещину.

Бо´льшую часть времени в классе слышались только скрип перьев и мелков да редкое покашливание. С нарочитой неспешностью маэстро Виргола расхаживал между рядами парт, звук его размеренных шагов и похлопывания линейкой по раскрытой ладони прерывались, только когда он заглядывал кому-то через плечо.

Услышав за спиной шаги, я понимала, что ни в коем случае нельзя прекращать писать или поднимать голову. Чувствуя взгляд маэстро, я изо всех сил старалась не сделать ошибку, задерживала дыхание, чтобы от колебания воздуха с кончика пера на тетрадную страницу не сорвалась чернильная капля, а еще всегда опасалась, что мелок начнет крошиться и мерзко заскрипит по грифельной доске.

Хотя меня регулярно наказывали за математические и орфографические ошибки, однако затрещины мне доставались куда реже, чем другим ученикам. Даже не знаю, почему я не рассказывала родителям, как нас наказывают, но, кажется, не рассказывал никто из моих одноклассников. Все были уверены, что это обычное дело и просто надо терпеть. Все-таки учиться в школе было удачей. Мы, большинство из нас, старались хорошо себя вести, хотя к концу учебного дня шишек на голове оказывалось больше, чем фактов, осевших в ней.

Маэстро Виргола постоянно твердил, что учить нас все равно что пытаться учить мартышек, причем мартышек глупых.

От наказаний страдали все мы, но особенно доставалось Мираколино. Маэстро Виргола требовал ответ, наш одноклассник открывал рот, но не издавал ни звука. Маэстро Виргола отпускал ему затрещину, потом брезгливо вытирал руку носовым платком.

Драную одежду Мираколино вечно облепляла грязь или кое-что хуже, но мерзкий запах источала не только его одежда. Питание рыбой не первой свежести и листьями вызывало зловонные газы. Маэстро Виргола тыкал в Мираколино линейкой, чтобы продемонстрировать источник гадкого запаха всему классу, и, всем своим видом выражая отвращение, называл Мираколино грязной обезьяной. Вскоре он отсадил Мираколино за заднюю парту в углу класса. Оттуда не по возрасту маленький мальчишка с неважным зрением не видел доску, и учеба, и так-то дававшаяся ему тяжко, превратилась в муку.

Некоторые дети изводили Мираколино – дразнили за грязную одежду, за вонючий пердеж, а он лишь смотрел себе под ноги и кусал высунутый кончик языка. Я всегда помнила слова Сальваторе о том, что Мираколино понимает все, что ему говорят, и очень его жалела.

– Не будьте к нему жестоки! – просила я мучителей Мираколино. – Он родился в очень незавидных условиях. (Я повторяла слова моей тети.)

Мы с Ритой подружились с Пьетро и Паоло, двумя мальчишками из нашего класса.

Родители не слишком одобряли эту дружбу, хулиганистые мальчишки слыли бедокурами, но нас с Ритой забавляли их самоуверенность, их наглость, их языкастость.

С первых же дней в школе были уроки катехизиса – мы готовились к первому причастию. Уроки эти вел дон Амброджио, и они были такими скучными, что нам с Ритой приходилось пихать друг друга локтем, чтобы не заснуть. Урок длился два часа, но нам он казался нескончаемым. Эти занятия были истинной мукой и, похоже, не слишком увлекали даже самого дона Амброджио.

Единственной отрадой на уроках катехизиса были остроты, что выдавали Пьетро и Паоло, но в основном мы сидели с остекленевшими глазами, пока дон Амброджио монотонно бубнил. Вопросы он задавал сплошь риторические. Никаких ободряющих библейских сказаний – лишь бесконечно повторяющееся объяснение пресуществления и Евхаристии.

– Итак, пресуществление, – переходил к заключению дон Амброджио, – есть процесс, в котором тело и кровь Господа нашего Иисуса Христа превращается в вещество хлеба и вина. Хлеб и вино сохраняют свойства хлеба и вина, однако их существо пресуществляется. Что Иисус говорит нам о пресуществлении? В псалме шестом Евангелия от Иоанна Иисус говорит: «Я есмь хлеб жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем»[12]. Ну? Что это означает?

Дон Амброджио не планировал, что кто-то из нас ответит на его вопрос, но тем утром Паоло пошутил:

– Это означает, что Иисус – вкуснятина!

Мы все захохотали.

Дон Амброджио подпрыгнул, словно под стулом у него взорвалась хлопушка.

– Вон! Вон отсюда! Вы дерзостные негод-ники!

После этого инцидента Пьетро и Паоло навсегда отстранили от уроков дона Амброджио. Без них уроки катехизиса стали еще тоскливее.

Незадолго до Пасхи маэстро Виргола объявил, что устроит нам экзамены по итальянскому и математике, дабы оценить, что мы усвоили с начала учебного года, а скорее – усвоили ли мы вообще хоть что-то.

Нас захлестнул страх. Мы представляли себе садистские наказания, которым маэстро подвергнет проваливших экзамен. Сильнее всего страшила деревянная линейка. Усугубляло ситуацию то, что мы с Ритой пропустили почти по три недели из-за вспышки ветрянки. Рита так разнервничалась, что разревелась, едва нам объявили новость. Маэстро Виргола тотчас наградил ее затрещиной и велел немедленно перестать хныкать.

Пьетро и Паоло не особо переживали и предложили прогулять экзаменационный день, раз мы так волнуемся. На такое ни Рите, ни мне смелости не хватало.

– Мне родители разрешат остаться дома, только если я заболею, – сказала Рита.

– И мне, – вставила я.

Пьетро засмеялся.

– Так притворитесь больными. Тоже мне мировая проблема! Если мы все притворимся больными, родители решат, что мы чем-то друг от друга заразились.

Мы с Ритой обдумали предложение. В том, что несколько детей пропускали школу в один и тот же день, не было ничего необычного. Кашель, простуда, расстройства желудка и детские болезни вроде свинки и кори быстро передавались от ученика к ученику. К сожалению, ветрянку мы четверо уже перенесли и знали, что дважды ею не болеют. Даже Рита, обычно легко подхватывающая любую заразу, уже несколько месяцев была абсолютно здорова.

Мы решили, что головной болью и проблемами с животом родителей не обманешь. Требовались решительные действия, которые не выведут нас из строя окончательно, но вызовут правдоподобные симптомы. Рассматривались разные варианты.

– Можно покувыркаться в крапиве, – предложил Паоло. – Или попробовать поймать вшей от Мираколино.

Нам с Ритой идеи эти не понравились. Взрослые легко узна´ют крапивные ожоги и поймут, в чем уловка. Вши, может, и годятся для мальчишек, которых побреют налысо, а для девочек с длинными волосами вроде нас это гораздо хуже. Брить головы нам не хотелось ни при каких обстоятельствах, уж лучше сдать экзамен.

– Как насчет крысиного яда? – предложил Пьетро. – Если съесть капельку, риска умереть нет.

Пьетро якобы знал парня, который всю войну по капельке ел крысиный яд и успешно избежал призыва. Этот вариант мы тоже отвергли как слишком рискованный.

– Знаю! – воскликнул Паоло. – Давайте прыгнем в протоку, а потом будем гулять в мокрой одежде, пока не простудимся.

– Я не буду, – заявила Рита. – Я мигом застужу грудь и опять разболеюсь.

В итоге самой подходящей признали мою идею. Дзиа Мина законсервировала терн с излишками виноградной кожицы, оставшимися после приготовления вина, но ягоды испортились. Банка с ними уже давно стояла в сарае моей тети. Я предложила нам съесть этот терн. Каждый из нас понимал, что съесть гнилые ягоды – гарантированный способ заработать хороший понос, а чтобы от такого умирали, никто не слышал.

За день до экзаменов я забрала банку из сарая и пронесла в школу, где спрятала в уборной для девочек до конца уроков. После уроков мы собрались в саду за церковью.

Гниющие ягоды воняли. Терн раскис в комковатую массу, на которой тонким слоем выросла пушистая плесень.

Мы с Пьетро, Паоло и Ритой встали кругом и, скрытые лавровым кустом, передавали банку друг другу, ложкой отправляя прокисшую слизь в рот. Кислая кашица шипела на языке и вызывала отрыжку, когда ее проглотишь.

Мираколино проследовал за нами в сад. Он таращился на нас и чесался.

– Уходи! – крикнул Пьетро.

Мираколино не отреагировал.

– Тебе тут делать нечего. Убирайся и держи своих гадких блох при себе! – Пьетро скорчил страшную рожу.

Мираколино по-прежнему не отвечал. Казалось, он смотрит сквозь нас.

– Ты что, по-итальянски не понимаешь? – Паоло перешел на кремонский диалект: – Иди отсюда, идиот, или швырну тебя в протоку и ты утонешь, как и должен был утонуть младенцем!

Я не хотела, чтобы Мираколино к нам присоединялся, но злоба мальчишек мне не нравилась.

– Не говори так! – осадила я Паоло.

– Почему? Он же идиот. Я даже не понимаю, для чего он ходит в школу.

Пьетро снова скорчил злую рожу, но Мираколино продолжал смотреть сквозь нас.

– Можно и ему дать немножко, – сказала я.

Ягоды были такими противными, что я понимала: все мы не съедим.

Пьетро посмотрел на Паоло, потом оба мальчишки посмотрели на Риту, которая, пожав плечами, сказала:

– Ладно, только не объясняйте ему, что мы задумали.

– Наябедничать он все равно не сможет, – усмехнулся Паоло, – слишком тупой.

Я подняла банку и жестом подозвала Мираколино.

– После него я этой ложкой есть не буду, – заявил Пьетро, отшатываясь. – Еще дебилизмом заражусь.

– А мне вообще хватит. – Паоло оглушительно рыгнул. – Кажется, ягодки уже действуют.

На четверых мы смогли съесть полбанки. Я попробовала проглотить еще одну ложку, но желудок скрутило, и я испугалась, что если съем больше, то меня стошнит прямо тут. Мы все согласились, что осиленной дозы достаточно.

Мираколино нерешительно шагнул вперед и протянул руки.

– Никому не говори, – велела я, передавая ему банку.

– Да, кретин, держи свое тупое плевало закрытым, не то я постараюсь, чтобы зубов у тебя осталось меньше, чем у твоей мамаши, – добавил Паоло и погрозил кулаком.

Мираколино взял банку и с явным удовольствием принялся заглатывать прокисший терн – ложку за ложкой. Похоже, несъедобными он ягоды вовсе не находил. Наконец он бросил ложку, выгреб все, что смог, пальцами, отправил в рот и проглотил так жадно, что у него дыхание сбилось. После чего вернул мне банку и снова замер, глядя в никуда.

Вскоре я почувствовала уютное тепло и странное радостное волнение, словно должно было случиться что-то особенно хорошее. Все казалось смешным, даже рыгательный поединок между Пьетро и Паоло. К мальчишкам попыталась присоединиться Рита, но у нее рыгать не получалось. Вместо этого она корчила рожи, которые казались мне такими уморительными, что я хохотала, пока слезы на глазах не выступили.

Мальчишки затеяли шумный спор неизвестно о чем, потом принялись толкаться и пихаться, наступать друг дружке на ноги. Впрочем, стычка получилась скоротечной, оба повалились на землю и лежали, шлепая губами, как рыба, и хихикая.

Потом какое-то время мы бродили по саду, после чего мальчишки предложили отправиться в церковь.

– Посмотрим, на месте ли старая ведьма. Если да, подкрадемся к ней и напугаем. Вы должны услышать, какие звуки она издает, когда пугается.

Старой ведьмой мальчишки называли Иммаколату Огли, пожилую приходскую экономку. В деревне ее знали все. Иммаколата вырастила тринадцать детей – пять своих и восемь приемных, одним из которых была дзиа Мина, осиротевшая в младенчестве. Дзиа Мина звала ее Мама Имма. Иммаколата регулярно навещала в «Парадизо» дзию Мину, особенно весной и летом, когда тетя давала ей фрукты, ягоды и цветы. На небольшой клумбе дзиа Мина специально для церкви выращивала георгины и гладиолусы, которые еженедельно забирала Иммаколата.

Когда тетя и Иммаколата стояли вместе в саду и разговаривали, выглядели она странно. Моя тетя была шести с лишним футов ростом, то есть почти на фут выше средней женщины, а Иммаколата – низенькой, с двенадцатилетнюю девочку. Однако нехватка роста у нее компенсировалась крепко скроенным телом и сильным духом.

Лицо у Иммаколаты вечно было красным, словно она скребла щеки жесткой щеткой, волосы торчали неряшливым клубком серой проволоки, который старушка безуспешно пыталась приструнить множеством шпилек и заколок. А в церкви она просто покрывала их шляпой, похожей на кочан цветной капусты.

Чрезвычайно набожная, Иммаколата то и дело крестилась, когда что-то рассказывала, словно ставя знаки препинания. Вопреки преклонному возрасту – и по собственному выбору, а не по необходимости – она до сих пор каждый день работала: готовила еду для дона Амброджио, прибирала и расставляла цветы в церкви. Пьетро и Паоло утверждали, что из церкви она выгоняла их уже много раз.

Мы с Ритой шли за мальчишками, держась за руки, и громко пели. В церкви не было ни души, Иммаколаты на месте не оказалось. Сама церковь меня раньше особо не интересовала, но я вдруг почувствовала, что ее стоит исследовать. Мы играли в салки между скамьями, носились по проходам и вокруг алтаря, забрались в ризницу, где на вешалке висели мантии дона Амброджио. Я в ризнице прежде не бывала, туда ведь пускали только священников и алтарных мальчиков.

Пьетро схватил одну из стол[13] дона Амброджио, небрежно обмотал вокруг шеи и давай расхаживать вокруг ризницы, раскачивая задом и надув губы.

– Гляньте, до чего я красотка! – кривлялся он.

Мы с Ритой хохотали и хохотали. Впервые в жизни я почувствовала, что проказы – это здорово. Я казалась себе смелой и бесшабашной.

Потом мы играли в прятки. В церкви было столько интереснейших мест, где можно спрятаться, что искать приходилось подолгу. Когда наконец настал мой черед прятаться, я скользнула в исповедальню, где долго ждала, притаившись под скамьей священника.

Не помню, сколько я просидела в исповедальне, скрючившись. Возможно, я даже ненадолго заснула. Выбралась я оттуда лишь от скуки и болезненных спазмов и, когда это случилось, поняла, что никто меня не ищет.

Рита сидела на алтаре, опустив голову на колени, негромко стонала и раскачивалась взад-вперед. Пьетро и Паоло нашлись за алтарем – они пытались влезть в табернакль[14].

– Что вы делаете? – спросила я.

– Там у них вино, – ответил Паоло.

– Прекратите! – велела я.

Внезапно все веселье улетучилось. Как и смелость.

– Прекратите! – снова крикнула я. – Из-за вас у нас будут неприятности.

Пьетро подошел ко мне, кривя губы. Он так и не снял столу дона Амброджио.

– Мы будем делать что захотим, – прорычал он и толкнул меня с такой силой, что я повалилась назад.

Раздался грохот, словно разбилось что-то тяжелое. Я налетела на огромную пасхальную свечу, а она, в свою очередь, опрокинула статуэтку святого, который теперь лежал на полу, а в стороне валялась отломавшаяся рука.

– Я все про вас расскажу, – пригрозила я, но Пьетро схватил меня за руку:

– О чем расскажешь? О том, что разбила статую? Попробуешь наябедничать на нас, мы скажем, что нас тут отродясь не было, а ты хотела прогулять экзамен.

– Но это же ваша идея! – возмутилась я, чувствуя, как разгорается гнев.

Пьетро приблизил лицо к моему. Наши носы едва не соприкасались.

– А это ты принесла отраву. Гнилые ягоды – твоя идея! – прошипел он. – И ты их украла у своей тетки. Все знают про ее отраву! Донесешь на нас, мы тоже донесем, тогда неприятности будут не только у тебя. Твою тетку посадят, твоих родителей, наверное, тоже – за то, что ее покрывали.

– Не понимаю, о чем ты, – заявила я, но Пьетро лишь ухмыльнулся.

– Понимаешь, прекрасно понимаешь, – насмешливо пропел он. – Твоя тетка убила тех немецких солдат. Моя мать сказала, что она поставила под удар всю деревню, нам еще повезло, что нас не перестреляли. Только пикни – неприятностей не оберешься. Твоя тетка – убийца. И пора ей заплатить за содеянное. – Пьетро скорчил премерзкую рожу и медленно провел пальцем по горлу. – Твоя драгоценная дзиа Мина – убийца!

Я замерла, не в силах шевельнуться.

– Немецкие солдаты к нам не приходили, – только и сумела я пробормотать.

– Ага, а нас не было в церкви. Потопали отсюда, Паоло.

Паоло искоса посмотрел на меня и спросил:

– Ты в исповедальне пряталась?

Я кивнула.

– Там поссать нормально?

– Что?

Паоло протолкнулся мимо меня, распахнул дверь исповедальни и обильно справил нужду. Пьетро загоготал, и мальчишки хором заорали:

– Грациэлла нассала в исповедальне! Грациэлла нассала в исповедальне! Грациэлла нассала в исповедальне!

– Я не нассала! – закричала я.

Но мальчишки уже выскочили из церкви, продолжая горланить:

– Грациэлла нассала в исповедальне!

– Ой, нет! У нас будут большие неприятности! – запричитала Рита.

У меня голова шла кругом от слов Пьетро. Дзиа Мина и вправду отравила немецких солдат? Я попыталась вспомнить подслушанные обрывки разговоров между родителями… Как папа велел никогда не рассказывать, что солдаты приходили к нам домой, как тетины бутылки разбили и закопали… Но от паники, завладевшей мной, мысли разбегались.

– Нам нужно рассказать родителям! – прохныкала Рита.

– Нет!

– Но если мы соврем, неприятностей будет еще больше.

– Нам просто нужно навести тут порядок, а если пойдут разговоры, я возьму вину на себя. Скажу, что это я все натворила.

– Глупости! Зачем бы ты такое сделала?! Нужно сказать, что это все Пьетро и Паоло.

Я поняла, что Рита не слышала того, что Пьетро сказал о моей тете.

– Нет, – торопливо возразила я, – скажем, что это сделала я. Тебе влезать в неприятности ни к чему. Хочешь – скажу, что тебя здесь не было.

– Почему? Почему нельзя сказать правду? Ты не виновата, что статуя упала. Тебя толкнули, Грациэлла. Зачем тебе все это?

– Я не могу объяснить почему, ты должна просто мне довериться. Дело очень важное и очень серьезное. Если бы могла, то объяснила бы, но я не могу.

– Я думала, что я твоя лучшая подруга.

– Так и есть. И будет так всегда. На веки вечные. Только, пожалуйста, давай скажем, что это сделала я. Пообещай мне!

– Хорошо, – кивнула Рита, сбитая с толку.

План казался безупречным. Я совершенно не переживала из-за того, что меня накажут и как именно, лишь бы не открылось ужасное преступление дзии Мины.

Я как можно плотнее закрыла дверцу табернакля. Сломанная защелка болталась, но я надеялась, что этого никто не заметит. Потом я собрала обломки статуи, спрятала их за колонной и вытерла пол исповедальни подушкой под колени.

– Что это за запах? – вдруг спросила Рита.

– Там лужу напрудили.

– Нет, не так пахнет.

– Ладаном?

– Тоже нет. Вонь ужасная.

Я остановилась, вдохнула поглубже и еле сдержала рвотный позыв. Воняло так ужасно, что меня пробрал озноб. Я зажала ладонью рот и нос. Рита закрыла рот и нос рукавом.

У стены стоял Мираколино и таращился на нас. Источник мерзкого запаха тотчас прояснился.

– Зря ты угостила его терном, – прохрипела Рита. – Самый вонючий пердеж на свете. Ну как можно так пердеть? – Внезапно Рита схватилась за живот. – Мне нужно на улицу! – пролепетала она.

Мы вместе выбрались из церкви. Я хотела сказать Рите, что нам пора домой, но ни слова произнести не смогла, язык словно распух. Я попробовала сообразить, как уйти из сада, но дорожки и кусты закрутились вокруг меня. Стоять на месте тоже не получалось, земля качалась под ногами.

Рита заплакала, уверенная, что вот-вот умрет, и вскоре ее вывернуло так, что она перепачкала всю одежду. А секунду спустя то же самое произошло и со мной.

Сил хватало лишь на то, чтобы лежать, закрыв глаза. На миг мне почудилось, что я снова в исповедальне. Мысли вернулись к игре в прятки, но я уже не знала, что реальность, а что мои фантазии. Солдаты светили фонариками мне в лицо, в голове кружились тревожные мысли о сотворенном в церкви безобразии. Я представляла, как дзию Мину уводят в тюрьму закованной в цепи.

На Мираколино терн не подействовал так, как на нас, хотя съел он куда больше любого из нашей четверки. Необъяснимым образом он сумел сохранить ясную голову и побежал в «Парадизо» сообщить моим родителям, что случилось неладное. А те известили родителей Риты.

Синьор Поззетти примчался в деревню на своем велосипеде и обнаружил нас с Ритой сидящими под лавровым кустом в полузабытье, перепачканными бордовой рвотой. Убедившись, что смертельная опасность нам не грозит, он погрузил нас в прицеп и доставил домой. Пьетро и Паоло не показывались.

Наши матери стянули с нас облитую рвотой одежду на крыльце и обтерли нас мокрыми губками. К тому времени мы немного протрезвели. Мои родители не злились, но были в полной растерянности.

– Терн? Господи, да зачем вы стали есть терн? – недоумевал папа.

– Неужели вы не почувствовали, что ягоды прокисли? – спросила мама. – Мина сказала, что там вообще плесень завелась! Зачем есть то, что заведомо испорчено?

Я не рассказала родителям ни о плане прогулять экзамены, ни о случившемся в церкви, ни о том, что узнала про дзию Мину. Я отчаянно надеялась, что Рита помнит об обещании, которое я с нее взяла.

– Вы могли сильно отравиться, – сказал папа. – Такую глупость выкинули.

– Они отравились! – поправила его мама. – Хорошо, что Мираколино хватило ума предупредить нас.

Ночью мне снились кошмары об отравленных солдатах, о дзии Мине, которую обступили жители деревни. В какой-то момент мне почудилось, что вдалеке стреляют. Я вскочила, стискивая простыни, прислушалась, но оказалось, что это никакие не выстрелы, а папа храпит. В голове у меня крутились его слова: «Если спросят, скажи, что их не было. Даже если спросит кто-то знакомый, скажи, что немцев здесь не было».