Во время войны заказов на вышивку у моей матери не было, но уже вскоре после ее окончания дела пошли в гору. Владелец галантереи в Кремоне регулярно приезжал в «Парадизо» и привозил маме льняные изделия для вышивки.

Мама отделила себе рабочее место возле кухонного окна и держала его в безупречной чистоте. У окна она просиживала часами в полной, молчаливой сосредоточенности и заговаривала только по крайней необходимости – все внимание было приковано к бесконечно повторяющемуся узору. Для мамы спокойная монотонная работа была подобна медитации.

Однажды, в самом конце июля, в «Парадизо» появилась девушка, звали ее Фиорелла.

– Синьора Понти, – обратилась она к маме, – синьора Маркезини хотела бы поговорить с вами по поводу работы. Она спрашивает, не могли бы вы встретиться с ней в «Кашине Маркезини» завтра после обеда?

Мама оторвала взгляд от окружавшего ее моря простыней и приколола иголку к вороту платья. Чувствовалось, что она довольна.

– Передайте синьоре Маркезини, что я буду у нее ровно в половине пятого, если это время для нее удобно.

Фиорелла сделала что-то вроде реверанса и кивнула.

– Синьора намерена быть дома всю вторую половину дня. Подходите к двери черного хода. Посильнее дерните за шнур звонка.

– Грациэлла! – позвала мама, растирая шею. – Поедешь со мной? Возьмем велосипед дзии Мины. На нем можно и вдвоем ехать.

Поместье «Кашина Маркезини» принадлежало этой семье уже нескольких поколений. Маркезини были не чета нам и другим жителям деревни. Они были богаты.

У синьоры Маркезини даже имелся автомобиль. Машин в деревне в ту пору было очень мало. Мы привыкли видеть бывшие военные машины, изредка – «фиат-тополино», а вот элегантный ультрамариновый «альфа-ромео» синьоры Маркезини выглядел настоящим дивом. Мотор ревел, издалека оповещая о приближении чудо-машины. По слухам, синьоре подарил ее сам Муссолини.

Я видела, как синьор Маркезини на тракторе ездит на рынок. Порой в кабине с ним сидел его сын. В моей деревенской школе этот мальчик не учился.

Папа говорил, что дом Маркезини такой большой, что там есть даже собственная часовня. В моих глазах семью Маркезини окружало облако таинственности.

Я разволновалась настолько, что всю вторую половину дня донимала маму вопросами о Маркезини. Однако мама выросла не в Пьеве-Санта-Кларе и знала об этой семье мало – только что у них большой дом, много коров и много денег. В конце концов я утомила маму своими расспросами и она выпроводила меня играть во двор.

Едва справляясь с волнением, я побежала в сад к дзии Мине.

– Дзиа Мина! Дзиа Мина! Я поеду в «Кашину Маркезини»! – крикнула я, от избытка чувств подпрыгивая.

Тетя прервала работу и, нахмурясь, посмотрела на меня:

– Зачем это ты туда поедешь?

– У синьоры Маркезини есть работа для мамы, и я помогу ей везти вышивку, и мы увидим их большой дом, и, надеюсь, я увижу трактор и, может, даже прокачусь на нем! Вы бывали в «Кашине Маркезини»? Как там? А часовню их видели? Она такая же большая, как церковь у нас в деревне?

Тетя подняла руки, чтобы меня утихомирить.

– Меня их ферма не интересует, – резко сказала она. – А семья эта и подавно.

После чего решительно взмахнула рукой, изгоняя меня из сада.

На следующий день мы пустились в путь. Мама усадила меня на багажник позади себя и велела держаться крепче, и мы покатили на север в направлении Маццоло, по мосту через протоку.

Лучшие дни протоки давно миновали. Десятилетиями ее воды загрязняли стоками. Из воды торчали ржавые железяки, окрашивая водоросли в бурый цвет. Я уткнулась маме в спину и задержала дыхание. От протоки пахло как от сточной канавы. На берегу иногда попадались дома. Лачуга Мираколино едва просматривалась, задушенная плющом и высокой травой. Единственным признаком, что она обитаема, были тряпки и жестянки, свисающие с ветвей окрестных деревьев.

Дальше дорога шла через поля кукурузы и подсолнечника. В двух километрах от «Парадизо» был поворот, отмеченный двумя высоченными кирпичными столбами. Когда-то это были стойки ворот. Из цемента торчала арматура, но сами ворота давно исчезли. Столбы среди пустоты выглядели нелепо. Часовые, указывающие поворот к «Кашине Маркезини».

– Мама, почему столбы есть, а ворот нет? – спросила я.

– Думаю, ворота давным-давно слетели.

– Но ведь ни стены, ни забора нет. Даже если бы ворота были на месте, их можно было просто обойти.

– Здесь наверняка когда-то имелась если не стена, то хотя бы изгородь.

Теперь мы катили по тополиной аллее. Вдали в жарком мерцающем мареве я видела кирпичные амбары, широкие сводчатые входы в которые напоминали ряд гигантских черных зубов. Аллея заканчивалась развилкой. Налево – к амбарам. Направо – еще пара столбов, поновее и куда более элегантных. И ворота тут были на месте – кованые, чугунные, они стояли нараспашку, и от них уходила еще одна аллея – кипарисовая.

Мы слезли с велосипеда и дальше двинулись пешком, ведя велосипед. Аллея изгибалась, и за поворотом показался дом Маркезини.

Столь огромных, необычных, затейливо украшенных зданий я никогда прежде не видела, ну разве что монастырь. Гигантским, пышным терракотово-розовым тортом возвышалось оно посреди полей. Дом был трехэтажный, с куполом и башенкой. В парадную дверь мог запросто пройти взрослый мужчина, держа другого взрослого на плечах.

В самом центре бесконечного фасада красовался тот же герб, что и на деревенской церкви, – две голенастые птицы друг напротив друга. Их склоненные головы и длинные клювы образовывали букву М.

– Веди себя хорошо, – предупредила мама. – Если спросят, отвечай вежливо. И говори по-итальянски. Никакого кремонского.

Как было велено, мы обогнули дом – мимо огромных белых олеандров в кадках-амфорах – и прошли к задней двери. Мама прислонила велосипед к стене и, дернув за шнурок звонка, отряхнула обувь от пыли.

Дверь открыла Фиорелла.

– Синьора Маркезини вас ждет. Следуйте за мной.

Нас с мамой провели через кухню и коридор в большой овальный холл, где со стен за нами следили старинные портреты. Мне стало не по себе, и я взяла маму за руку.

Синьора Маркезини ждала нас в столовой, у огромного стола. Его гигантские ножки были толщиной с меня.

Вблизи я видела синьору Маркезини впервые. Она была невероятно красивой. Приталенное платье, которое при каждом движении будто поглаживало ее ноги, красное, и ему в тон – помада. Синьора Маркезини была в шелковых чулках и лаковых туфлях на квадратном каблучке. Я просто глаз не могла от нее отвести.

Как жалко, что у моей мамы нет таких красивых туфель и такого чудесного платья. Я гадала, сколько денег нужно иметь, чтобы одеваться так в самый обычный будний день, и есть ли у синьоры Маркезини другие платья, и красивее ли они этого. А может, у нее и другие туфли есть…

Я и запах ее чувствовала. Синьору Маркезини окружало облако ароматов – розы, лилии, пудра и что-то еще, восхитительное, что определить я не могла, но мне хотелось снова и снова вдыхать эти чудесные запахи.

– Синьора Понти, спасибо, что пришли без промедления, – сказала синьора Маркезини.

Даже голос ее звучал красиво.

Зачарованная, я не могла отвести глаз от этого воплощения красоты. Меня синьора Маркезини будто и не заметила.

Из оцепенения меня вывела мама.

– Грациэлла, прекрати таращиться! – резко велела она.

Синьора Маркезини глянула на меня – быстро, но внимательно.

– Ваша дочь не хочет подождать на улице? – Интонацией вопрос больше напоминал указание.

– Иди поиграй на улице, Грациэлла, – велела мама. – И не перепачкайся.

Я выскользнула из столовой в овальный холл и какое-то время постояла там, озираясь. Большая мраморная лестница, изгибаясь, убегала на второй этаж. Высоко над головой сквозь стеклянный купол я видела небо. Мне стало интересно, где находится часовня. И какая она? Если дом такой роскошный, то часовня, наверное, настоящий собор.

Сад был обнесен стеной, повсюду клумбы, лужайки, дорожки, стриженые деревья. В центре сада журчал великолепный фонтан с трубками в виде рыбок. Я в жизни не видела ничего подобного. Наш сад в «Парадизо» и садом-то было нельзя назвать, скорее огород, пахнущий землей и помидорами. Этот же сад пьянил цветочными запахами – как духи синьоры Маркезини.

От дома до «Кашины Маркезини» мы ехали на велосипеде от силы минут двадцать, но тут был совсем другой мир. Зачарованная впечатлениями, я едва не врезалась в какого-то человека.

– Добрый день, синьорина! – проговорил он и поймал меня, не дав упасть. – Что вы здесь делаете?

Человек был очень высоким, даже выше моей дзиа Мины. Одет он был по-рабочему, а в руках держал кролика – кролик был живой и пытался вырваться. Я вспомнила мамины указания: отвечать вежливо и ни слова по-кремонски.

– Я приехала с мамой, которая встречается с синьорой Маркезини, – сказала я, глядя, как кролик отчаянно дергает лапами.

– А-а, так ты дочурка Луиджи Понти. И как тебя зовут?

– Грациэлла.

Человек наклонился и взял меня за руку.

– Рад познакомиться с вами, синьорина Понти. Амилькаре Маркезини к вашим услугам.

Никогда прежде мне не пожимали руку, не говоря уже о том, чтобы называть синьориной. И к моим услугам никто никогда себя не предлагал. Я не представляла, как на такое полагается отвечать. И пробормотала:

– Очень рада побывать в вашем саду, синьор Маркезини.

Амилькаре Маркезини рассмеялся, будто я ляпнула какую-то глупость.

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны.

– Ваш сад не похож на наш. У нас просто огород с грядками и деревьями. И фонтана нет.

– У нас тоже есть грядки, просто не в этой части сада.

Мне захотелось взглянуть на здешние грядки. Раз в «Кашине Маркезини» все такое непомерно огромное, то, наверное, и овощи у них в огороде преогромные.

– Ты ведь знакома с моим сыном Джанфранческо? – спросил синьор Маркезини.

Я вежливо ответила, что нет, не знакома.

– Он во фруктовом саду. Беги разыщи его. Он будет рад компании.

Синьор Маркезини потрепал меня по макушке и направился к дому, насвистывая и крутя в руке бедного кролика.

Фруктовый сад начинался за оградой и тянулся далеко-далеко. Среди деревьев стоял трактор с прицепом, заставленным ящиками, полными слив, но никакого Джанфранческо Маркезини я не увидела, только с полдюжины толстых красных цыплят копошились в траве.

Я решила посмотреть, растут ли в этом саду гигантские сливы, но они оказались самого обычного размера. Вот только они были не привычного пурпурного цвета, а чудного синеватого оттенка и будто припорошенные пылью. Сливы выглядели такими вкусными, что мне ужасно захотелось попробовать одну, но я понимала, что без разрешения рвать нельзя.

Внезапно с одного дерева спрыгнул мальчик, у него были худые и очень загорелые ноги.

– Привет! Ты заблудилась?

– Меня отправили найти Джанфранческо Маркезини.

– Что ж, ты его нашла. – Мальчик улыбнулся. – Чем могу помочь?

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Может, я могу помочь тебе?

Я встала под деревом, а Джанфранческо снова забрался на него и начал бросать мне сливы. Я бы тоже вскарабкалась на дерево, но вовремя вспомнила, что, залезая на деревья в саду дзии Мины, мне постоянно приходилось одергивать платье. Нехорошо, если этот мальчик увидит мои трусы.

– Сколько тебе лет? – спросила я, ссыпая сливы в пустой ящик, который Джанфранческо велел взять с тракторного прицепа.

– Одиннадцать. Двенадцать исполнится пятого декабря. А тебе?

– Девять. Десять будет в марте следующего года.

Джанфранческо был лишь на два года старше меня, но казался очень взрослым.

– Ты в школу ходишь? – спросила я.

– Конечно. В Кремоне, – ответил Джанфранческо.

– Это далеко.

– На поезде ехать меньше часа, но я живу там в интернате.

– А почему ты не ходишь в нашу деревенскую школу? Она же близко.

– Родители хотят, чтобы я получил хорошее образование.

Я обдумала его слова, гадая, насколько лучше кремонская школа уроков маэстры Асинелли. Возможно, та школа специально для богачей. Возможно, богачам нужны какие-то особенные уроки. Мне хотелось задать Джанфранческо множество вопросов.

– У вас много коров? – спросила я для начала.

– Не знаю, сотни три, наверное. А у вас есть коровы?

– Нет, мы не богатые, – ответила я.

– Мы тоже не богатые! – засмеялся Джанфранческо. – У родителей вечно нет денег.

Я надеялась, что им хватит денег расплатиться с моей мамой, но подумала, что если не хватит, то синьора Маркезини может отдать маме свое платье.

– У вас есть своя церковь?

– Своя церковь? Ну да. Не церковь, конечно, а часовня, да мы ей и не пользуемся.

– Почему?

– Мой отец атеист. Службы в часовне не проводятся еще со времен моего деда. Если хочешь, могу показать тебе ее. Хочешь, устрою тебе экскурсию?

Я не представляла ни кто такой атеист, ни что такое экскурсия, но ответила, что очень хочу.

– Здорово! – Джанфранческо выглядел довольным. – Только я обещал отцу отвезти сливы на склад. Прокатишься со мной на тракторе?

Я едва не заскакала от радости, до того меня восхитила перспектива прокатиться на тракторе. Не зная, разрешит ли мне мама, я все же согласилась без колебаний.

– Ты умеешь ездить на тракторе?

– Умею, – кивнул Джанфранческо. – Но папа разрешает мне водить трактор только по ферме. На дорогу мне выезжать запрещено. И он обещал научить меня водить машину, как только я смогу дотягиваться до педалей.

Наверное, я так и лучилась восторгом, когда забралась на трактор к Джанфранческо. Стоя на маленькой платформе за водительским сиденьем, я чувствовала себя великаншей, глядя на все сверху вниз. Голова у меня была теперь на одном уровне с верхушками сливовых деревьев, за изгородью я увидела пастбище со стадом бурых коров.

– Держись покрепче, – велел Джанфранческо. – Может немного потрясти.

Когда трактор с пыхтением ожил, меня чуть не снесло с платформы. Джанфранческо оказался прав – еще как трясло. Подскакивая, мы покатили через сад и по гравиевой дорожке. За нами стояли клубы пыли, я глотала ее, не в силах сдержать широченную улыбку.

Хозяйственные постройки были почти такими же величественными, как дом, и такими же огромными. Прямоугольником они окружали белый песчаный двор, при каждой постройке имелся большой навес вроде крытой галереи. Когда трактор остановился, появились несколько работников и принялись выгружать ящики.

Хоть и старые, постройки были оснащены современным оборудованием. Мы прошли через огромное помещение, где коровы содержались в отдельных стойлах, к которым тянулись шланги от насосов.

– Столько молока! Куда вы его деваете?

– Часть продаем свежим, из остального варим сыр. Если хочешь, пойдем, посмотришь.

В дальнем конце прямоугольника стоял двухэтажный амбар, где на деревянных полках лежали головки золотистого сыра. Под балками висела обсыхающая ветчина.

Я обвела взглядом головки сыра. Они хранились на стеллажах по пять полок высотой. Я попробовала сосчитать головки, мысленно напевая таблицу умножения, но их оказалось слишком много. От пикантного аромата дерева, которое веками впитывало запахи вяленого мяса и созревающих сыров, у меня заурчало в животе. Я смутилась, а Джанфранческо засмеялся.

– Судя по звукам, ты голодная. У меня с собой хлеб, сыр и бутылка лимонада. Перекусим?

Устроившись в прохладной тени у стены амбара, мы угостились хлебом и сыром, дополнив трапезу сливами. Лимонад я никогда прежде не пробовала. Я думала, он кислый, но лимонад, как и все в «Кашине Маркезини», оказался восхитительным. Я решила, что Джанфранческо мне ужасно нравится. Он совсем не походил на мальчишек из моей школы.

Потом мы неспешно двинулись в сторону дома, остановившись, чтобы попить из фонтана. Мама и синьора Маркезини до сих пор были заняты, рассматривая вышитое белье, и не заметили, как мы прошли мимо двери в столовую через овальный холл. В дальнем конце холла была еще одна дверь – как оказалось, она вела в часовню. Джанфранческо открыл ее с трудом.

Часовня совсем не напоминала собор. Она была очень маленькой, о ее первоначальном предназначении почти ничего не напоминало. Все скамьи сдвинули в сторону, освободив место для целых гор мебели. Столы громоздились на комодах и буфетах. Ящики высились пирамидой. Алтарь закрывали перевернутые стулья, ножки которых затянула паутина. Каждый клочок пространства занимали пыльные сундуки, наверняка с сокровищами, часы и подсвечники.

Я поежилась: в часовне было неуютно. Сильно пахло затхлостью, как от несвежего дыхания.

– Почти всю эту мебель привезли из замка под Феррарой, – сообщил Джанфранческо. – Некоторым предметам больше пятисот лет. На верхнем этаже еще куча. Тот замок вместе со всем содержимым дедушка выиграл в карты.

– У вас и замок есть?

– Нет. К сожалению, уже в следующей игре дедушка проиграл замок. Но мебель сохранил. Он и дом этот несколько раз чуть не проигрывал. Я рад, что не проиграл. Дедушка был печально известен.

– Что это значит?

– Значит, он был известен, но не хорошим, а плохим.

– Плохим?

– Папа говорит, он очень много пил. И принимал неверные решения. Дедушка закрыл молочную ферму, пробовал заниматься другими делами, но постоянно терпел неудачи. Он за этим домом не присматривал и отдал много денег здешней церкви. Тут где-то есть его портрет.

Джанфранческо исчез за пирамидой столов, потом появился, волоча затянутый паутиной портрет в два с лишним раза выше его самого.

– Позволь представить тебе Карло Маркезини, моего печально известного деда, – произнес Джанфранческо с улыбкой и театрально взмахнул рукой.

Карло Маркезини на портрете был наверняка куда больше, чем в жизни, – крупный толстяк в панталонах с высокой талией и красном сюртуке, в руке он держал пару фазанов. За его спиной я узнала особняк Маркезини и церковь в нашей Пьеве-Санта-Кларе. Выглядело все это как-то странно, будто художник рисовал, сидя на низенькой табуреточке. Голова у Карло Маркезини была приподнята, так что видны были ноздри. Он в буквальном смысле взирал на меня сверху вниз.

– А я не знаю, как выглядели мои дедушка и бабушка, – призналась я. – У нас в доме картин нет. Есть фотография Папы Римского, но он нам не родня.

Мы стояли, разглядывая портрет Карло Маркезини, пока откуда-то издалека не донесся мамин голос, звавший меня.

– Мне пора, – спохватилась я.

– Очень жаль, – сказал Джанфранческо. – Я не успел показать тебе остальную часть дома. Но ты же всегда можешь приехать к нам.

– Правда?

– Правда. Мне очень хотелось бы.

Я была в полном восторге.

Ни мамы, ни синьоры Маркезини в столовой не оказалось. Мы быстро прошли на кухню, потом через заднюю дверь на крыльцо. Там, прислонившись к колонне, стоял синьор Маркезини и ел персик. Кролика, больше уже не дергавшегося, подвесили за задние лапы на крюк.

– Тебя мама ищет, – сказал мне синьор Маркезини, перочинным ножиком вырезал из персика косточку и отправил исходящую соком мякоть в рот. – Но, прежде чем уйдешь, обязательно возьми с собой наш сыр. Ческо, отрежь хороший кусок Грациэлле в подарок.

Мой новый друг убежал и вскоре вернулся со свертком, который вручил мне.

– Спасибо, – поблагодарила я, потом еще дважды, в знак особой вежливости.

– Не за что, – отозвался синьор Маркезини и подмигнул мне.

Я слышала, как мама говорила папе, что богачи – люди не слишком хорошие, но синьор Маркезини мне понравился.

Наконец Фиорелла вывела из дома маму.

– Добрый день, синьора Понти, – проговорил синьор Маркезини, снимая соломенную шляпу.

Мама опустила взгляд, но не ответила, что меня удивило – мне она велела отвечать, когда со мной разговаривают.

– Пойдем скорее, Грациэлла, не то ужинать раньше девяти не сядем. Я не представляла, что мы тут так задержались. Часы в доме показывают, что уже почти половина седьмого.

– Хотите, на машине вас отвезу? – предложил синьор Маркезини, нахлобучивая шляпу.

Меня так и распирало от радостного волнения.

– Спасибо, – ответила мама, – но мне не хотелось бы вас затруднять. Да и пришлось бы вернуться за велосипедом. К тому же вечер прекрасный, прогулка пойдет нам на пользу. Ваша жена любезно предложила завезти материал для работы завтра, так что ничего тяжелого у нас с собой не будет.

– Как пожелаете, – отозвался синьор Маркезини и почтительно приподнял шляпу указательным пальцем.

Мама покраснела, но трижды сказала «спасибо». Я постаралась скрыть разочарование.

Мы отправились в обратный путь по аллее, обсаженной кипарисами, которые теперь отбрасывали длинные тени. Мама молчала, словно поглощенная мыслями. Когда мы проезжали мимо столбов-часовых, я представила ее в красном шелковом платье синьоры Маркезини – как оно колышется при ходьбе. Мама сегодня была в желтом хлопковом платье, которое сшила сама, а на нагрудном кармане крестиком вышила мелкие цветочки.

– Мне здесь очень нравится, – сказала я. – Джанфранческо такой милый!

В этом мальчике было что-то особенное, что именно, я сразу не сообразила, но, немного поразмыслив, поняла, в чем дело.

– Он напомнил мне Эрнесто.

– Неужели?

– Да. Только он не озорничал. Джанфранческо сказал, я могу приехать снова когда захочу.

– В самом деле?

– Да. Можно мне будет приехать снова?

– Посмотрим.

– У них очень красивый дом. И есть своя часовня, а там много-много мебели, которую привезли из замка. Еще есть амбар, в котором много-много сыра. – Тут я помахала свертком.

– У некоторых людей слишком много всего, – сказала мама и снова погрузилась в мысли.

Я тоже задумалась, спрашивая себя, уж не влюбилась ли я в Джанфранческо Маркезини.