С супружеской кровати папа переместился на отдельную в углу кухни. Из-за скрюченной позы и повторяющейся резкой боли спать на одной кровати с мамой для него стало невозможно. А я выросла из ящика для одеял, поэтому заняла освободившуюся половину двуспальной кровати.

Меня укладывали спать в девять. Мама на цыпочках входила в комнату около десяти и, прежде чем улечься рядом со мной, садилась на краешек кровати, опустив голову и сплетя пальцы, лежащие на коленях.

– Что ты делаешь? – спросила я однажды.

– Молюсь, – ответила мама. – Засыпай.

Проведя много времени в монастыре и получив ответ на свои молитвы, я считала себя кем-то вроде специалиста по молитвам.

– Молиться нужно на коленях, – прошептала я.

– Необязательно.

– Сорелла Маддалена говорила, что нужно опуститься на колени и покрыть голову.

– Это только если молишься в церкви.

– О чем ты молишься?

– Это между мной и Иисусом.

– Можно мне тоже помолиться?

– Конечно. Просто закрой глаза и молись, пока не заснешь.

– Я должна сесть, как ты?

– Нет. Лежи как лежишь.

– Можно мне помолиться о том, чтобы папина спина стала нормальной?

– Нормальной она не станет. Но ты можешь молиться о том, чтобы она меньше болела.

– А ты уже молилась о том, чтобы она меньше болела?

– Я молюсь об этом каждый день.

– По-твоему, это помогает?

– Спи! – сказала мама, строго посмотрев на меня в тусклом вечернем свете, и снова склонила голову.

Я понимала, что не стоит сердить маму, но слова сорвались с языка раньше, чем я успела их остановить:

– Но Иисус же воскресил Лазаря[10], верно?

Я знала, что воскресил, потому что нам об этом рассказывала сорелла Маддалена.

Мама не ответила.

– Это ведь Бог дал Ему силу на воскрешение? Если Иисус может из мертвых воскресить, то вылечить человеку спину ему труда не составит.

Мама снова промолчала.

– Я молилась о том, чтобы война кончилась, и это случилось, – сказала я. – Думаю, моя молитва помогла.

Я лежала не шевелясь, и у меня возникали все новые вопросы.

– А могу я молиться о том, чтобы войн больше не было? Не хочу снова ехать в монастырь.

Мама прервала свою медитацию:

– Дело не только в тебе.

– А если я помолюсь и о том, чтобы Ритин папа скорее вернулся домой?

– Да, вот об этом молиться стоит. Молись, чтобы он вернулся сильным и в добром здравии. А потом спи!

Рита совсем пала духом. Дежурить у дороги без всякого толку понемногу надоедало. Большинство солдат уже вернулись домой и теперь по дороге их проходило все меньше. Бывали дни, когда мы не встречали никого. И ни один солдат больше не останавливался в «Парадизо».

– Наверное, он не вернется, – горестно сказала Рита.

– Твоя мама обещала, что вернется. Она сказала, что получила письмо от правительства.

– Может, там напутали.

– Она сказала, что твой папа далеко отсюда, что поездов там нет, поэтому ему придется возвращаться домой на корабле.

– А вдруг он не может найти дорогу домой? Вдруг он потерялся? – Рита чуть не плакала.

– Хочешь мою куклу? – предложила я.

– Нет, я хочу к папе.

Я сидела рядом, не зная, как помочь ей, и радуясь, что моего папу воевать не отправили.

Мы сидели у канавы, свесив ноги. Отсюда просматривался большой участок дороги. Северная дорога в одну сторону вела к Пьеве-Санта-Кларе, в другую – к соседней деревне Маццоло, дорога была идеально ровной. Намостили ее поверх древней римской дороги.

Вдали показался силуэт путника, и я даже на таком расстоянии определила, что это солдат. Я разглядела хаверзак, перекинутый через плечо.

– Может, это твой папа, – предположила я, постаравшись вложить в голос побольше надежды.

Рита подняла взгляд, покачала головой.

– Это не он, – печально пробормотала она. – Не думаю, что он когда-нибудь вернется.

Я не знала, что еще сказать, чтобы утешить подругу, поэтому просто наблюдала, как солдат приближается к нам.

– Здравствуйте, девочки, – сказал он.

Обычно Рита тут же начинала расспросы, но сейчас молчала. Это было грубо, и я быстро заговорила:

– Простите, синьор, но, может, вы знаете Луиджи Поззетти? Это папа моей подруги. Мы ждем, когда он вернется с войны.

Солдат поскреб подбородок и надолго задумался.

– Может, и знаю, – наконец сказал он. – Как выглядит этот Луиджи Поззетти?

Рита встрепенулась.

– У него усы! – воскликнула она.

– Ясно. – Солдат провел пальцем по своим усам. – А какие у него усы?

Рита ответила, что не знает.

– Как у меня? – спросил солдат.

Рита пожала плечами. Тогда солдат сел на корточки, взял Риту за руку и улыбнулся.

– Вот, потрогай мои усы и скажи – по-твоему, те же они или нет?

Рита растерянно взглянула на него и опасливо коснулась усов.

– Ну, что скажешь, дорогая малышка Рита? – спросил солдат. – Усы такие, как ты помнишь?

Лишь через пару мгновений моя подруга сообразила, что к чему. Сначала она задрожала всем телом, потом разрыдалась. Отца своего она вовсе не забыла. Теперь ей знакомым казалось буквально все во внешности солдата, а не только усы. Солдат сгреб Риту в охапку и целовал, целовал, целовал… Луиджи Поззетти наконец вернулся домой.

Наши отцы дружили с детства. В тринадцать они вместе стали подмастерьями, а повзрослев, мастерами каждый в своем ремесле – мой папа как строитель, а Луиджи Поззетти как плотник. Они вместе работали, пока папа не получил травму, а потом Луиджи Поззетти призвали.

Из того, что он сам называл «вынужденным отпуском», Ритин папа вернулся похудевшим, но невредимым.

Встреча папы и Луиджи Поззетти была невероятно радостной, и мне нравилось думать, что отчасти она произошла благодаря моим молитвам.

Первые недели после возвращения отца Рита от него не отходила. Она сидела подле него, обнимая за ногу. Я так со своим папой сидеть не могла – в приступе судорог, которые случались совершенно внезапно, он мог лягнуть меня. Поэтому я обнимала другую ногу синьора Поззетти.

Однажды вскоре после возвращения отца Рита появилась у нас во дворе.

– Твой папа дома? – спросила она, буквально сгорая от радостного волнения.

– Да, – ответила я. – А что?

– Стой на месте! Не шевелись! – На этом Рита развернулась и кинулась обратно через дорогу.

Несколько секунд спустя зазвенел велосипедный звонок, заскрипели ворота, захрустел гравий под шинами.

Раздался голос Ритиного отца:

– Понти, выйди посмотреть!

Сколько помню, мой отец и отец Риты обращались друг к другу только по фамилиям, потому что звали их одинаково, Луиджи. Они были неразлучны с самого детства, поэтому все их звали по фамилиям, Поззетти и Понти, дабы избежать путаницы.

Я вошла в дом, чтобы помочь папе встать со стула.

– Чего хочет этот сумасшедший? – спросил папа, улыбаясь.

Из железных обрезков и колес от детской коляски Луиджи Поззетти соорудил прицеп к своему велосипеду. На прицепе он закрепил старый стул с веревочным сиденьем из столового гарнитура, снабдив его крепкими подлокотниками.

– Что это за зверь такой? – Папа в изумлении смотрел на сооружение.

По сигналу отца Рита уселась на стул, а синьор Поззетти, перекинув ногу, запрыгнул на седло и покатил по двору, везя сзади счастливую дочь.

– Ну, что скажете? – спросил он, останавливаясь перед нами.

Папа расхохотался:

– Собираешься катать деревенских детишек, таков план?

– Нет, я собираюсь катать тебя.

– Меня? О чем это ты?

– Я могу по утрам возить тебя на кладбище и забирать в конце дня. Это сэкономит тебе два с лишним километра пути.

Папа с сомнением потер щеку.

– Ну давай, попробуй! – настаивал синьор Поззетти. – Сиденье я закрепил на такой высоте, чтобы тебе было легко залезать и слезать, а по бокам приделал ручки. Они крепкие, поверь. Твой вес точно выдержат.

– Выдерживать уже почти нечего, – отозвался папа. – Мне сказали, что если я завшивею, мой вес удвоится.

С помощью Поззетти – мы с Ритой держали велосипед – папа забрался в прицеп и опустился на стул. Скрючившись, он обеими руками вцепился в поручень.

– Готов? – спросил Поззетти.

– Готов как никогда, – ответил папа.

Под наши с Ритой одобрительные возгласы папа и синьор Поззетти сделали круг по двору. Отец Риты смеялся. Папа делал вид, что тоже смеется, хотя я видела, как он втягивает воздух сквозь стиснутые зубы.

Дзиа Мина и Сальваторе вышли посмотреть, что за шум. Сальваторе принялся подбадривать ездоков вместе с нами, а дзиа Мина молчала, не сводя глаз с папы.

– Невыносимо видеть Луиджи таким немощным, – горестно покачала она головой. – Если бы ты видел его, Сальваторе, до трагедии, не узнал бы. Прежде ему была по плечу любая работа. Он этот самый дом для меня отремонтировал. Я унаследовала его сущей развалюхой.

– Жизнь бывает жестокой и несправедливой. – Сальваторе погладил свою скрюченную руку. – Вам, донна Мина, это известно лучше, чем кому-либо еще.

Тетя закусила губу.

– Простите, донна Мина, – быстро проговорил Сальваторе. – Я не хотел вас расстроить.

– Ты сказал правду, Сальваторе.

– Но я верю, что даже в страшном горе у человека есть надежда.

– Веришь? – фыркнула тетя. – Легко тебе говорить. У тебя детей никогда не было.

Она развернулась и ушла в свой огород.

Первая мирная осень принесла богатый урожай винограда. Налитые зеленые гроздья свешивались за забор «Парадизо» и последними погожими днями набирали сладость. Виноград уродился не только у нас. Очень много ягод было даже на неухоженных, необрезанных, полуодичавших лозах.

Сальваторе осматривал наш виноградник каждое утро. Он срывал пару ягод и крутил их между пальцами здоровой руки.

– У вас чудесный виноград, донна Мина, – сказал он моей тете. – Преступлением будет не приготовить из него вино.

– Сальваторе, у меня нет ни бутылок, ни бочек.

– Доверьте это мне, донна Мина.

В один из следующих дней Сальваторе обошел все дома и фермы в часе ходьбы от «Парадизо». Нам он сказал, что создает кооператив.

– Что такое кооператив? – спросила я.

– Это когда много людей собираются вместе сделать то, что не смогли бы сделать по одиночке, – объяснил Сальваторе. – У твоей тети много винограда, но нет ни бутылок, ни бочек. У других людей есть бутылки и бочки, но нет винограда. Если все соберутся, помогут друг другу и поделятся имеющимся, то у всех будут и виноград, и бочки с бутылками, а значит, будет и вино. – Сальваторе потрепал меня по голове. – Ты тоже можешь помочь, criatura. Нам нужно будет записать все, что принесут люди. Сколько у нас бутылок, какие еще емкости и, самое главное, какое количество винограда. Мне понадобится твоя помощь, чтобы все это записывать. – Сальваторе посмотрел на свою скрюченную кисть и вздохнул: – Эта рука писать больше не может, а моя левая рука пишет так коряво, что я не могу разобрать свои собственные каракули. Твоя тетя говорит, что у тебя красивый почерк, вот он и пригодится.

Наутро в «Парадизо» доставили деревянную бочку, такую большую, что невысокий человек мог встать в ней в полный рост. Ее прикатили по дороге с дальней фермы. В течение недели во дворе у нас начали собираться ящики с пустыми бутылками, лохани, кадки, бадьи. Рядами выстроились пузатые бутыли в оплетке. Пекарь принес большие весы. Я записывала каждый принесенный предмет, как и велел Сальваторе.

Всю неделю моя мама и Ада Поззетти провели в бешеной суете – мыли бутылки, а чтобы высушить, вверх ногами пристраивали их на заборе, на ветках деревьев.

В субботу утром, едва рассвело, прибыла целая толпа, люди несли ведра, ящики и мешки с виноградом. Столько народу в «Парадизо» я не видела никогда.

Я стояла у ворот вместе с Сальваторе и записывала имя каждого пришедшего. Сальваторе осматривал виноград, сортировал по цвету и взвешивал. Я записывала вес. Для меня цифры ничего не значили, а Сальваторе водил пальцем по колонкам, вполголоса подсчитывая.

– Зная вес всего винограда и количество, принесенное каждым, мы поймем, как разделить наше вино. На одну бутылку потребуется около полутора килограммов винограда. Разумеется, тут надо учитывать вес отходов, испарение.

Давить виноград поручили мужчинам и детям. Закатав штанины до колен, мужчины по очереди залезали в лагар[11]. Несколько человек упали, поскользнувшись на виноградных ошметках, и вылезали из лагара мокрыми от сока. Во дворе также поставили небольшие бадьи, в которых давить виноград могли дети. Мы тоже залезали в них по очереди, упиваясь тем, как ягоды взрываются под ногами. Ступни у нас еще неделю были бордовыми.

По двору плыл сильный кисло-сладкий виноградный дух, будто из ягод высвобождалось уходящее лето.

Тот день я люблю вспоминать как праздник мира в Пьеве-Санта-Кларе. Подавив виноград, люди долго не расходились, ели и пили то, что принесли с собой. Кто-то играл на гармони, пары до изнеможения танцевали у нас во дворе. Папа обнял маму и закружил ее в неловком, раскачивающемся вальсе. Когда совсем стемнело, Сальваторе запел свои красивые неаполитанские песни. «Кармела миа» понравилась настолько, что он исполнял ее на бис четырежды. Мы с Ритой заснули на коленях у ее отца.

В следующие дни люди то и дело заглядывали в сарай дзии Мины, где в бочках чпокало – в молодом вине происходил процесс ферментации. Вино пузырилось и шипело, выталкивая остатки мякоти на поверхность. Часть кожицы и мякоти собирали, чтобы настоять на ней граппу или, смешав с терном, приготовить пьяную сливу, часть замешивали обратно в вино. Сальваторе глаз не спускал с посетителей.

– Не убирайте всю кожицу, не то вино испортится, – предупреждал он.

Появление стай фруктовых мух означало, что вино пора разливать по бутылкам. Пробок не было, поэтому приходилось импровизировать, заменяя их деревянными затычками, тряпками и воском. В идеале вино должно бродить несколько месяцев, но терпения не хватало, и многие пили его молодым. Восьмилетняя девочка, я не представляла, какой вкус должен быть у вина. Брожение в домашних условиях с использованием подручных средств и качество сырья уподобляли виноделие лотерее. Мне налили стаканчик, разбавив вино водой. Мерзкий напиток разочаровал меня безмерно, я не понимала, как такая вкуснятина, как виноград, может превратиться в такую гадость.

Впрочем, приготовление вина стало для всех настоящим праздником, а потому его качество никого не волновало. Вино было символом того, что наступил мир, а вместе с ним возвращаются маленькие радости.

Даже плохое вино лучше полного его отсутствия.