Первый школьный опыт я приобрела в монастыре. Многим из нас учебу пришлось отложить из-за войны, и в школу я прежде не ходила.

Уроки организовала сорелла Маддалена. Нас разделили на две группы – на умеющих читать и на не умеющих.

Буквы я выучила с папой, но до беглого чтения не дошла. Я могла прочитать свое имя, а также слова «яблоко», «груша», «картошка» и «капуста». Еще слово «Парадизо», потому что так назывался наш дом. К сожалению, ни одно из этих слов в тесте на чтение не пригодилось, и я попала в группу неумеющих, чему совсем не обрадовалась.

Сорелла Маддалена учила нас читать, составляя слова по буквам. Уже через несколько уроков я начала читать и была переведена в группу умеющих. Я быстро осваивала и письмо, вот только ни грифельных досок, ни бумаги, ни тетрадей у нас не было, поэтому писали мы углем на стене трапезной, а в конце каждого урока ее мыли.

За несколько дней я научилась без ошибок писать свое имя и «Аве Мария» на итальянском, а вскоре после этого и на латыни.

Попав в монастырь, я погрузилась в религию настолько, что начала постоянный внутренний разговор с Господом. Я рассказывала Ему о своих страхах и тревогах, но Он не отвечал мне, как, по словам сореллы Маддалены, отвечал ей. Когда я спросила, почему так, сорелла Маддалена объяснила, что Бог отвечает по-разному. Например, Он может посылать знамения. Сорелла Маддалена рассказала мне про Гедеона, который просил у Бога знамения. Вечером Гедеон расстелил на гумне состриженную шерсть и попросил Бога смочить ее росой в доказательство того, что Он его слышит, и, встав рано следующим утром, Гедеон выжал из шерсти целую чашу воды[3]. Однажды я решила повторить эксперимент Гедеона – вечером положила под кровать носовой платок, но наутро платок остался таким же сухим.

Сестры будили нас в шесть и строем вели в часовню, которая была самым холодным местом в монастыре. Зимой скамьи постоянно покрывала восковатая изморозь, и мы всегда видели пар от своего дыхания. Во время мессы сестры разрешали нам кутаться в одеяла, которые выдали всем девочкам на время переезда. Мы оборачивались колючими бурыми покровами и наверняка напоминали маленьких монахов, преклонивших колени в молитве.

Бдения в часовне никого особо не радовали, особенно утренние, ведь первые богослужения проводились до завтрака, и многие из нас спали всего несколько часов. Наши животы урчали от голода в такт молитвам, которые мы читали.

От ритмичного распева Salve Regina[4] и то и дело повторяемого нами Ora pro nobis[5] наши сонные глаза слипались еще сильнее.

Зевки встречались сестрами с явным неодобрением, а чрезмерно сонных девочек монахини награждали строгими взглядами. Зевающих часто и регулярно наказывали, заставляя раньше ложиться спать.

Меня приводило в восторг эхо, обитающее в часовне. Благодаря этому эху голос одной монахини звучал как голос трех сестер, а трио – как многоголосый хор. Я решила, что так Бог лучше нас слышит, но гадала, не наскучили ли Ему одни и те же клятвы, что повторяют изо дня в день. Еще я гадала, зевает ли сам Бог. Я спросила Его об этом, но, как всегда, ответа не получила, а потом чувствовала себя виноватой – разве можно приставать к Господу со столь легкомысленными вопросами?

Однажды после обеда нам велели собраться в трапезной. Сорелла Маддалена объявила, что у нас будет свой детский хор. Новость встретили со смесью радостного волнения и опаски, ведь подразумевалось, что сначала нам всем устроят проверку на умение петь.

Мы все знали слова «Аве Мария», так как слышали ее много-много раз, поэтому нас по одной подзывали к главному столу пропеть молитву с максимальным старанием. Прослушивание прошли все – требования оказались не слишком высокими.

На первых нескольких спевках сорелла Маддалена морщилась, но после нескольких усердных репетиций наше пение стало куда благозвучнее.

– Brave! Brave![6] – хвалила сорелла Маддалена. – Вы поете, как ангелы.

Праздник Непорочного зачатия Девы Марии, который приходился на восьмое декабря, сестры считали главным в году. К нему тщательно готовились, и наш хор натаскивали, чтобы мы не ошиблись ни словом, ни нотой. Ради репетиций нам целых два дня позволили пропускать молитвы.

Сорелла Маддалена вспыхнула от гордости, когда мы в унисон прилежно запели в часовне. Вечером того же дня мы дали концерт для пожилых монахинь в трапезной. Старая сорелла Брунильде кричала, что мы вопим, как полупридушенные кошки, и двум монахиням помоложе пришлось вывести ее.

Через два дня после концерта я проснулась без голоса и с раздирающей болью в горле. Я попыталась попросить Марию позвать кого-то из сестер, но не смогла издать ни звука. Меня тотчас поместили в лазарет.

Я простудилась. До того времени я на удивление успешно переносила разлуку с домом, но простуда лишила меня сил, я чувствовала себя несчастной, тосковала по родным, даже молилась о том, чтобы Бог забрал меня к себе. Моя однорукая куколка, которая превратилась в грязную тряпочку, не могла утешить меня.

Сорелла Маддалена навещала меня по нескольку раз на дню, приносила хлеб и бульон, которые я едва могла проглотить, так сильно болело горло. Она была моей единственной компаньонкой, когда я лежала в карантине, но, несмотря на все старания монахини, ласковые слова и прохладу влажных тряпиц, которые сорелла Маддалена прикладывала к моему лбу, я была безутешна.

Сорелла Маддалена поднимала меня с кровати, сажала к себе на колени, кутала в свою рясу, баюкала и пела колыбельные. Казалось, ее не смущает поток соплей из моего носа, оставлявший длинные пятна на ее наплечнике. Я прижималась к ней, к теплой жесткости ее шерстяной рясы, подчинялась баюкающему ритму ее пения. Любовь, которая исходила от сореллы Маддалены, была любовью матери. Я одновременно и благодарна была ей, и тосковала еще сильнее по маме. Заходясь в жалобном плаче, я шептала, что хочу к маме.

– Конечно, хочешь, милая. А она хочет к тебе. Совсем скоро вы увидитесь. А пока тебе нужно быть мужественной.

Но быть мужественной у меня не получалось.

– Знаешь, я тоже скучаю по маме, – призналась как-то раз сорелла Маддалена. – Мы с ней не виделись уже пять лет.

От ее признания мое горе сделалось еще невыносимей. Пять лет – это же бо´льшая часть моей жизни. Я не представляла, как можно столько времени не видеть родителей, возможность такой разлуки повергала меня в ужас.

– А вы с ней когда-нибудь увидитесь? – спросила я тонким, сорвавшимся голоском.

– Конечно, увидимся. Просто мои родители живут далеко отсюда, на севере, у самой Австрии. Из-за войны наша встреча стала невозможной.

– Если я не смогу вернуться к родителям, мне придется стать монахиней, как ты?

Сорелла Маддалена улыбнулась.

– Дорогая, ты вернешься к родителям. А станешь монахиней или нет, зависит исключительно от твоего желания. В наши дни принимать постриг никого не заставляют, ты поступишь так, как захочешь.

– Почему ты стала монахиней?

– Я решила посвятить свою жизнь Богу, подумала, что лучше провести ее на службе Ему, больным и бедным, чем жить в миру.

– А как ты поняла, что хочешь именно этого?

– Очень умный вопрос для такой малышки, – сказала сорелла Маддалена. – Посвятить жизнь Богу – призвание и невероятная ответственность. Это как стать невестой.

– Невестой Бога?

– Да. – Сорелла Маддалена подняла левую руку и показала серебряное кольцо на безымянном пальце, тонкое, как проволока: – Вот символ того, что я невеста Бога.

– Думаю, Бог очень рад, что у него такая невеста. Ты очень красивая.

Сорелла Маддалена поцеловала меня в макушку.

– Бога не волнует, как выглядит любая из нас. В Его глазах мы все совершенны.

Я проболела больше недели, но простуда все же отступила, иглы в горле исчезли, и ко мне вернулись отголоски моей прежней уверенности, что все будет хорошо. Однако после болезни я очень ослабла и мне постоянно хотелось мяса. Наши мясные пайки практически истаяли, и мои мечтания о джеме и консервированных фруктах сменились мечтами о ветчине и жареной курице.

Я истово молилась о мясе. Преклонив колени в часовне, я стискивала ладони так, что немели костяшки пальцев. Я объясняла Господу, что дело не в моей прожорливости или жадности, просила мяса приличного качества, а не склизкой требухи в супе. Я молила о мясе, в которое можно вонзить зубы. О мясе, которое можно ощутить на языке, которое можно жевать.

Моя одержимость мясом росла, я даже начала думать, не смастерить ли ловушки на ворон, которые галдели в монастырском саду. Дома дзиа Мина иногда жарила голубей, тогда их особый вкус мне не понравился, но сейчас при мысли о голубях я исходила слюной.

И за два дня до Рождества мои молитвы были чудесным образом услышаны. В монастырь пришли старик и молодой парень – дюжие краснолицые горцы, одетые в кожу и овчину. Они притащили тушу кабана, зверь был привязан к шесту за ноги. Подарок вызвал такое ликование, что мы, девчонки, и даже некоторые монахини плакали от счастья.

Кабана насадили на вертел и жарили пятнадцать часов. Мы собрались у камина на кухне и по очереди поворачивали вертел, пока кабан подрумянивался и хрустел. Мясной дух плыл по зданию монастыря, заглушая привычный запах сырости.

В сочельник нам устроили настоящий пир – жаренный на вертеле кабан, тушеная фасоль и картофельное пюре. Мясо было таким нежным, что его можно было разделать ложкой, и таким ароматным, что у нас головы кружились от наслаждения. За главным блюдом подали рисовый пудинг с чем-то, напоминающим джем. Под конец мы опьянели от еды.

На полуночной мессе многие из нас бодрствовали с трудом, отчасти потому что обычно мы отправлялись в постель гораздо раньше, а тут к тому же все осоловели от еды. Сестры нас не ругали, даже когда им пришлось нести некоторых заснувших малышек в кровати.

А я наконец получила подтверждение того, что Бог слушает молитвы и откликается на них. Я рассказала сорелле Маддалене, как молилась о мясе.

– Ну вот, – улыбнулась она. – Говорила же я тебе, что Бог всегда слышит молитвы. Просто Ему нужно выслушать многих, поэтому необходимо запастись терпением.

За все время пребывания в монастыре весточки от родителей мы получили лишь единственный раз – вскоре после праздника Богоявления. Однажды утром монахини сообщили, что ближе к концу того дня нам привезут посылки и письма от родных.

От радостного ожидания эмоции били через край, и некоторые девочки затеяли свары. Сестры тотчас пригрозили, что если так продолжится, то все, что получат скандалистки, будет конфисковано. Ссоры мигом утихли.

Ближе к вечеру, когда уже смеркалось, появился старик, что привозил продукты. Но вместо провизии он сгрузил с телеги несколько мешков. В тот день я разговаривала с Богом дольше обычного, молилась, чтобы пришла посылка и мне. От мысли, что возьму в руки то, чего совсем недавно касались мои родители, я затосковала с какой-то особенной силой, мне отчаянно захотелось увидеться с ними, вернуться домой. Когда нас собрали в трапезной, сердце билось так часто, что я едва не пропустила благодарственную молитву.

Моя подруга Мария шепнула:

– Раз наши родители прислали подарки, значит, они живы.

Я думала о том же.

Когда стих хор «Аминь!», я подняла голову. Несколько монахинь стояли у главного стола, каждая с мешком в ногах. Нам сказали, что сестры поочередно будут вынимать по посылке и объявлять имя девочки, которой она адресована. Девочка должна подойти за посылкой и забрать ее на свой стол. И пока все посылки не будут розданы, открывать нельзя.

Распределение посылок происходило медленно, все пребывали в тревожном напряжении, ведь никто из девочек не мог быть уверен, что посылка пришла и ей. Я то и дело оглядывала соседок по столу. Первой вызвали девочку, сидевшую напротив меня. Она кинулась к главному столу в таком радостном волнении, что сорелле Маддалене пришлось строго велеть вести себя прилично. К столу девочка вернулась, крепко прижимая к груди коробку, села и, тяжело дыша, положила голову на драгоценную посылку.

Мне пришлось ждать бесконечно, вызываемые дрожали от радостного волнения, а не вызванные – от страха. Со всей страстью я молилась, чтобы в одном из мешков нашлась посылка и для меня, говорила Господу, что движет мной не эгоистичное желание получить подарок, а тоска по родителям. Мне все равно, что там будет в посылке. Да хоть горсть гравия из нашего сада, я все равно буду счастлива. Молитва поглотила меня настолько, что я не услышала, как выкликнули мое имя. Очнулась я, лишь когда Мария локтем ткнула меня в бок. Последняя подписанная посылка оказалась адресована мне.

Некоторые девочки действительно не получили ничего. В их числе оказалась Мария. Она смотрела на стол, прикусив пальцы.

– Кто не получил посылку? – спросила одна из сестер.

Поднялось полдюжины рук.

– Осталось несколько посылок, с которых отклеились ярлыки с именами получателей. Не получившие посылки, пожалуйста, выйдите из-за столов.

Неподписанные посылки были розданы, в итоге получили все девочки. Радостное ожидание буквально шипело в воздухе, точно электричество. Нетерпеливые пальцы застыли в ожидании.

После того как одна из монахинь велела не рвать бумагу и коробки, а веревки сохранить, нам позволили вскрыть посылки.

В моей лежал синий кардиган со стеклянными пуговицами – он оказался мне мал, потому что я успела вырасти, – несколько пар носков, носовой платок с маминой вышивкой, четыре очень черствых инжирных печенья от моей тети и письмо от всех сразу, написанное папиной рукой. В конце письма он пририсовал кошку и кур.

Не могу описать радость и волнение, с какими я читала письмо. Мои родные были здоровы. Они скучали по мне. Дома все шло хорошо. Наша кошка родила пять котят. Куры исправно несли яйца.

Я перечитывала письмо снова и снова, едва не лопаясь от радости, но, подняв голову, увидела, что Мария притихла и тычет пальцем в содержимое своей посылки.

– Посылка не от моей мамы, – сказала она. – Не она все этот отправила.

– Откуда ты знаешь? Может, тебе дали не ту посылку?

Мария покачала головой.

– Все, кому выдали неподписанные посылки, получили одно и то же. – Она кивнула на другую девочку, мрачно смотревшую на коробку.

Выяснилось, что все девочки, которых не назвали, получили что-то из одежды и одно сморщенное яблоко.

Никто не поверил, что одинаковые подарки прислали родители. Девочки решили, что их родители умерли, а монахини солгали, дабы их утешить.

С того момента из Марии словно выжали всю радость, она не хотела ни во что играть. Она сидела молча и, не обращая внимания на ласковые слова монахинь, едва притронулась к еде. Я попыталась растормошить ее, подарила ей синий кардиган и одно из печений. Печенье Мария есть не стала – сидела, перебирая стеклянные пуговицы.

Во время дождя по стенам монастыря стекали струйки коричневатой воды, под протекающие участки крыши подставляли ведра. Мое драгоценное письмо, которое я поклялась себе хранить вечно, пострадало от вездесущей сырости. За пару недель папины слова расплылись в неясное серое пятно. В итоге различимым остался лишь силуэт кошки.

Весточка от родителей стала для меня и благом, и источником переживаний. Хоть я и получила подтверждение того, что они живы-здоровы, все мои мысли теперь занимало страстное желание воссоединиться с ними, вернуться домой, где все такое знакомое и любимое. С остальными девочками творилось то же самое.

Сестры часто напоминали нам, что любовь – причина того, почему родители вверили нас их заботам. Они рассказывали историю Иосифа, отец которого любил его больше всех на свете[7], и историю Авраама, который любил своего сына Исаака так сильно, что был готов принести его в жертву Богу[8]. История Авраама пугала меня, я не понимала иносказание, но не сомневалась, что сестры нас любят и историю эту рассказывают, дабы утешить.

Мне больше нравилась история Ноева ковчега, которую любила рассказывать сорелла Маддалена.

– Бог попросил Ноя спасти всех животных, – начинала она. – Поэтому Ной построил огромный ковчег, на котором они были бы в безопасности. Наш монастырь как тот ковчег. Здесь вы в полной безопасности, пока бушует потоп войны. Когда война закончится и снова прилетит голубь мира, вы спокойно вернетесь домой.

Мысль о том, что Бог посылает птиц как знамения, заинтриговала меня. При любой возможности я выглядывала в окно, надеясь увидеть голубя, который возвестит о возвращении мира, но видела лишь суетящихся воробьев да черных ворон, порой мелькал разве что серый вяхирь.

Зима не могла длиться вечно, и, к счастью, когда февраль сменился мартом, зимние ветры стихли, дни удлинились и солнце начало сушить промокшее здание. Наконец стало можно открыть окна.

Вопреки нехватке еды, я быстро росла. Я уже заметила, что рукава сделались коротки, но это не особо меня тревожило, зато болезненно прочувствовала, как стали тесны ботинки. Я приноровилась носить их без носков, отчего стирала ноги до волдырей. Обеспокоенные тем, что я прихрамываю, монахини устроили обмен вещами.

Мне выделили колючую зеленую юбку с пятном спереди и подпалиной на кромке подола, а также жесткий коричневый джемпер, пахший сыростью.

Я расстроилась бы, если бы заодно не получила блестящие красные туфли, почти новые, сшитые будто специально для меня. Это была не грубая обувь с жесткой подошвой, к которой я привыкла, а изящные туфли из мягкой, эластичной кожи. Я каждый день полировала их маминым носовым платком.

Апрель ворвался, принеся тепло и солнце. Ни одного голубя я до сих пор так и не увидела, но леса вокруг монастыря наполнились стуком дятлов и призывами кукушек. Какое облегчение, что больше не надо прятаться от сырости и ветра. Страдающих простудой девочек стало меньше, чем здоровых.

Сестры водили нас по крутым горным тропам в сосновые леса – собирать ранние ягоды и дикий чеснок. Каждая из нас была вооружена палкой – чтобы распугивать гадюк, нам велели колотить палкой по земле, прежде чем соваться в кусты.

Я спрашивала себя, зачем надо было строить монастырь в таком диком месте, где холодно, почва дурная, да еще и ядовитые гады. Неудивительно, что вокруг никто не живет. Мы отходили от монастыря на изрядное расстояние, но ни разу не увидели ни одного жилища, лишь ветхую лачугу, в которой, по словам монахинь, летом ночевали пастухи.

Хоть я многократно благодарила Господа за то, что Он прислал кабана, мои безответные беседы с Ним снова стали казаться бесполезными. Я понимала, что внимание Бога мне приходится делить со многими людьми, но ведь большинство девочек в монастыре наверняка просят об одном и том же. Мы все хотели, чтобы война закончилась, чтобы мы вернулись домой. Я задавалась вопросом, слушает ли вообще нас Бог, и если Он такой любящий и преданный земным чадам Своим, как Он допустил войну в принципе? Меня начала посещать мысль, уж не стал ли тот рождественский кабан просто совпадением с нашими молитвами.

Я высказала свои сомнения сорелле Маддалене, которая велела мне проявить терпение, верить и молиться. И пусть ответ этот меня нисколько не удовлетворил, но я поступила так, как советовала сестра.

Одним утром на первой службе я, как обычно, опустилась на колени, плотно стиснула ладони и сосредоточилась все на той же мысли. «Останови войну. Останови войну. Пожалуйста, Господи, пожалуйста! Останови войну. Позволь мне вернуться домой». Я повторяла молитву снова и снова, вкладывая в каждую просьбу столько пыла, что, казалось, слова вот-вот разорвут мне сердце. Закончив, я была в полном изнеможении.

– Отец, ты меня слышишь? – шепотом спросила я, но ответа не получила.

Когда мы шли из часовни через внутренний двор, я высматривала знамения. Очень хотелось, как Ной, увидеть белого голубя, но мимо проносились только ласточки.

– Сорелла Маддалена, а с помощью каких птиц Бог посылает знамения? Только с помощью голубей? – раздосадованно спросила я. – Просто я вижу лишь ласточек.

– Нет, дорогая моя, это не только голуби. Знамения способны принимать множество форм – возможно, те ласточки и есть знамения. Они прилетают сюда каждую весну. Это их дом, где они растят птенцов. Возможно, они и есть символ твоего возвращения домой.

Сорелла Маддалена оказалась права. Три недели спустя в монастырь пришла весть, что война кончилась и мы можем вернуться домой.