В сентябре 1949 года, через три месяца после папиной смерти, я пошла в среднюю школу. В Маццоло построили новую школу для детей из самой Маццоло, Пьеве-Санта-Клары и других окрестных деревень.

По сравнению с моей прежней школой здание новой казалось мне огромным. Классы были с высоченными потолками, большими окнами и огромными чугунными батареями. И там всегда пахло дезинфицирующим раствором.

Сидели мы не за деревянными партами с чернильницами и рисунками, нацарапанными за целый век – памятью об учениках прошлых лет, – а за новенькими современными столами с хромированными ножками и пластиковыми зелеными столешницами. Все тут было новым и современным. Стены украшали мозаики, а вещи свои мы хранили в специальных металлических шкафчиках. В школе даже спортзал имелся.

В школе было шумно и очень много незнакомых детей старше меня, эти толпы меня слегка пугали. Я рассчитывала, что в классе мы с Ритой будем держаться друг дружки. Но для каждого возраста в школе было по два класса, и, к нашему с Ритой ужасу, мы попали в разные. Мы виделись во время перемен на школьном дворе, по дороге в школу и из школы, но мне все равно ее страшно недоставало.

Эхо разносило по коридорам шумную суету школьников, которые, переходя в другой класс, перекрикивались с однокашниками. Не сосчитать, сколько раз я получала небрежно раскачивающимся ранцем, сколько раз в меня врезался кто-нибудь, слишком увлеченный болтовней, чтобы заметить маленькую девчонку.

Каждое утро, в половине восьмого, школьный автобус забирал меня от дома, а по окончании уроков доставлял к дому Риты.

Теперь у меня была не одна учительница, а отдельный учитель по каждому предмету, что очень сбивало с толку. Я скучала по маэстре Асинелли. Я никак не могла сосредоточиться; чтение, письмо, история, география, математика, прочие предметы – мне казалось, что расписание уроков лопается. Я совсем не разбиралась в истории, географии, математике, но особенно плохи мои дела были в латыни. Латинские молитвы, которые я зазубрила в монастыре, не помогали. Я действовала как автомат, читала, переписывала – и надеялась, что все прочитанное и записанное как-нибудь отложится в голове, но там ничего не откладывалось.

Папина смерть была еще слишком близко, и что бы я ни делала, чем бы ни интересовалась, он то и дело всплывал в памяти, занимал все мои мысли. Всякий раз, когда я думала о папе, на глаза наворачивались слезы. Я вытирала их манжетой, надеясь, что никто не заметит. Никто и не замечал.

Горе мое усугублялось новой тревогой. Я панически боялась, что потеряю еще и маму. Я изводила себя фантазиями, как с мамой происходит несчастный случай или она подхватывает неизлечимую болезнь. Папа потерял обоих родителей в раннем детстве, мама – до моего рождения. Дзиа Мина осиротела в младенчестве. Страх остаться без отца и без матери овладевал мной все сильнее, я жила как в тумане.

На третий день второй недели в новой школе меня оставили после уроков за рассеянность, и я не успела на автобус домой. Когда мне наконец позволили уйти, в школьном здании стояла полная тишина. Уборщица в коричневом халате мыла коридор. Я двинулась по краешку мокрого пола, направляясь к выходу. Я понимала, что мама будет меня ругать за опоздание.

Внезапно сзади раздался голос:

– Грациэлла?

Я обернулась и увидела высокого взъерошенного мальчика. Очки в круглой серебристой оправе, через плечо закинут тяжелый с виду ранец.

– Ты меня помнишь?

Это был Джанфранческо Маркезини.

– Конечно, помню! Как твои дела?

– Спасибо, хорошо, – улыбнулся Джанфранческо. – А у тебя?

– И у меня хорошо, спасибо.

– Я слышал про твоего отца. Очень тебе сочувствую. Я тоже потерял отца.

– Знаю. И я тебе сочувствую.

Едва слова сорвались с губ, я ощутила, как слезы жгут глаза. Нос защипало, во рту пересохло. Я мазнула по глазам манжетой, надеясь, что Джанфранческо ничего не заметил, но когда подняла голову, обнаружила, что и у него в глазах набрякли слезы.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, сглотнув комок.

– Теперь я здесь учусь, – ответил Джанфранческо с тоской.

– А почему не в Кремоне?

Джанфранческо пожал плечами, и тяжелый ранец слегка подпрыгнул.

– Ситуация изменилась. Платить за мою учебу маме больше не по средствам. Школа предложила мне стипендию, но она не покрывает проживание и прочие расходы.

– Что такое стипендия?

– Это когда школа предлагает обучать хороших учеников бесплатно. – Джанфранческо покосился на свой туго набитый ранец. – Но теперь я отстал на целый год. Я должен быть в третьем классе средней школы, но меня оставили на второй год, потому что я пропустил много занятий после папиной смерти. – Джанфранческо сделал вид, что поправляет очки, но я увидела, что на самом деле он вытирает глаза. – Но даже лучше, что сейчас я не в школе целую неделю. Маме трудно одной. А так я вечерами составляю ей компанию. – Джанфранческо глубоко вдохнул, окончательно беря себя в руки. – А почему ты здесь так поздно? Разве ты добираешься не на школьном автобусе?

– Да, но меня оставили после уроков.

– Очень жаль.

– А ты? Тебя тоже оставили после уроков?

– Нет. Я остался заниматься, потому что сам захотел.

Мы вместе двинулись к школьным воротам. Ранец у Джанфранческо был таким тяжелым, что бедняге приходилось крениться вперед, чтобы груз не оттянул его назад.

– Как ты собираешься добираться домой? – спросил Джанфранческо. – На рейсовом автобусе? Тогда поедем вместе.

– Я пешком пойду. У меня нет денег.

– Я могу за тебя заплатить. Пешком же очень далеко, да еще с полным ранцем.

– Не знаю, когда смогу вернуть тебе долг. У мамы деньги просить нельзя, тем более из-за того, что я пропустила школьный автобус, потому что меня оставили после уроков.

– Не волнуйся, – тряхнул головой Джанфранческо, – ничего возвращать не надо.

Автобус пришлось ждать сорок минут. Джанфранческо купил в бакалейной лавке пакет жареных тыквенных семечек, и мы, усевшись рядом, их щелкали.

– Тебе нравится новая школа? – спросила я.

– Многое из того, что нам преподают, я уже знаю, прошел в старой школе, – ответил Джанфранческо.

– Тогда ты станешь лучшим учеником в классе, – обрадовалась я.

Джанфранческо пожал плечами:

– Да, наверное. Но думаю, было бы лучше, если бы у меня тут появились друзья.

– Я твой друг.

Джанфранческо улыбнулся:

– Точно. В таком случае мои дела уже лучше.

Джанфранческо высыпал остаток семечек мне на ладонь, смял бумажный пакет и убрал его в ранец. Я лизнула кончик пальца и принялась собирать крупицы соли.

– Почему ты не ездишь на школьном автобусе? Он же едет мимо поворота на вашу подъездную аллею.

– Мама сказала, что будет привозить меня и забирать на машине.

– А-а. Почему же она сегодня тебя не забрала?

Потеребив застежку ранца, Джанфранческо ответил:

– Я попросил ее не приезжать. Мальчишки дразнят меня из-за этого.

– Почему это?

– Я им не нравлюсь, потому что раньше учился в частной школе.

– Какая глупость! Что им за дело до этого?

– Ну, похоже, это очень их задевает. Как-то раз подловили меня, толкнули на стену, вышвырнули все учебники из ранца.

– Ты кому-нибудь об этом рассказал?

– Вот тебе рассказываю.

– А своей маме? Ей ты сказал?

– Нет. Я не хотел ее расстраивать. Просто попросил больше меня не подвозить. Поэтому я езжу рейсовым автобусом. Это дает мне повод задерживаться здесь и заниматься. – Джанфранческо поправил очки. – Эти мальчишки уже однажды втянули меня в неприятности.

– Как?

– Помнишь, как ограбили табачный поезд?

– Да.

– Ну вот, два работника нашей фермы захотели пойти к месту крушения и разжиться табаком. Я отправился с ними. Табак мне был не нужен, я просто хотел посмотреть на сошедший с рельсов поезд. Но один из работников сунул мне мешок, велев его наполнить, и я так и сделал. Я подумал, что раз тут столько народу утаскивает к себе табак, то мое участие ничего не изменит. Потом пронесся слух, что едут карабинеры, и все бросились врассыпную. Работников с нашей фермы я найти не смог и спросил каких-то мальчишек, не видели ли они, куда работники делись, а они ответили, что те парни отправились в Маццоло. Я побежал куда сказали, закинув за спину проклятый мешок, и нарвался прямо на карабинеров. Меня арестовали и на фургоне отвезли в Кремону. Мальчишки, отправившие меня тогда в Маццоло, те же самые, что дразнили меня на днях. Они специально послали меня туда, потому что знали про кордон.

– Какой ужас! – Я потрясенно смотрела на него. – И что сказали твои родители?

– Папа разозлился, мама вообще взбесилась. В наказание мне до конца лета пришлось заниматься самой мерзкой работой. Когда ты приходила к нам с мамой во второй раз, я тебя видел. Но я чистил отстойник, стоял по колено в навозной жиже. Подойти и поздороваться я просто не мог.

На площадь наконец выехал автобус, остановился, и мы забрались в него. В автобусе было совершенно пусто, но мы все равно устроились в самом хвосте. Уже минут через десять автобус остановился у старых воротных столбов.

– Придешь как-нибудь в гости? – спросил Джанфранческо.

– Когда?

– В субботу.

– Если мама разрешит.

– Скажи ей, что у нас удались груши в этом году, богатый урожай, нам их девать некуда. Возьмешь сколько захочешь.

Когда несколько минут спустя автобус остановился у «Парадизо», возле калитка караулила мама.

– Ради всего святого, где ты была?! Я извелась от беспокойства.

Мое объяснение ее, конечно, не порадовало, раздражение никуда не исчезло. После папиной смерти она ожесточилась. Постоянно твердила, что не желает, чтобы горе ее парализовало, а в результате сделалась еще более замкнутой, вечно сердитой. Мамино терпение вечно было на пределе, я очень старалась ее не раздражать, но сказать это было проще, чем сделать, потому что маму раздражало буквально все, исключение составляла лишь вышивка. Мама бралась за вышивку с самого утра и сидела над ней до самой темноты. И все это время она молчала. Попытка втянуть ее в разговор, даже о чем-то приятном, выводила ее из себя. Любые мои вопросы мама или игнорировала, или отделывалась короткими ответами и снова замыкалась в себе. Папу она никогда не упоминала.

Прежде мама всегда умела успокоить меня, просто сказав, что все будет хорошо, что все наладится. Именно эти слова, с которыми она проводила меня в монастырь, помогали тогда все долгие месяцы вдали от семьи. Я верила ей. И мне казалось, что такими простыми словами мама не только успокаивает меня, но и убеждает себя, что все и в самом деле наладится. Но после папиной смерти я ни разу не слышала от нее этих слов.

Я понимала, что с просьбой в субботу отпустить меня в «Кашину Маркезини» лучше не спешить. Тем вечером я старалась быть особенно предупредительной, мама даже отчитала меня за то, что суечусь и путаюсь у нее под ногами.

Джанфранческо я увидела на следующий день на школьном дворе. Он стоял один, прислонившись к стене у спортивной площадки. Рита не захотела вместе со мной подойти к нему поболтать.

– Папа сказал, что его мать фашистка, – заявила она. – Разговаривай с ним, если хочешь. Я не пойду.

Увидев меня, Джанфранческо искренне обрадовался.

– Ты попросила у мамы разрешение прийти ко мне? – первым делом спросил он.

– Еще нет.

– Но ты ведь спросишь?

Я кивнула, но, наверное, Джанфранческо разглядел в моем лице сомнение.

– Не забудь про груши.

Тем вечером я поговорила с мамой, она отнеслась к моей просьбе, как я и думала, очень прохладно. Для начала она перечислила все, что мне следует сделать, прежде чем она примет решение, список был внушительный, но я справилась. И хотя мама продолжала колебаться, груши перевесили. Мама разрешила мне взять велосипед, но строго-настрого велела ехать очень осторожно, сворачивать на обочину и останавливаться всякий раз, как только услышу шум машины, и вернуться я должна не позже пяти часов.

Велосипед мне дала дзиа Мина. Думаю, она надеялась, что так я хоть немного отвлекусь от мыслей о папе. Сальваторе научил меня ездить, тренировались мы у нас во дворе. Мне понравилось кататься, и при любой возможности я ездила на велосипеде в деревню по небольшим поручениям. Но куда я собралась ехать в тот день, я дзии Мине не сказала.

Выдался очень красивый, с легкой туманной дымкой сентябрьский день. Летняя жара уже отступила, насекомые не досаждали, чуть шуршала сухая после летнего зноя листва, готовясь скоро опасть.

Прежде я никогда не ездила по Северной дороге в одиночку. Противоположное, южное направление, в сторону деревни, я освоила хорошо, но Северная дорога была для меня неизведанной землей. Меня охватило удивительное ощущение свободы, будто передо мной внезапно открылся огромный неведомый мир. Замирая от восторга, я пересекла по мосту протоку и покатила на север.

Джанфранческо сидел на обочине, заросшей травой, привалившись спиной к кирпичному воротному столбу. Увидев меня, он вскочил на ноги и замахал.

– Как я рад, что ты приехала! – крикнул он, широко улыбаясь. – Мама все же разрешила?

– Сперва она заставила меня переделать кучу дел.

– А мне пришлось уроки сделать.

Огромный велосипед Джанфранческо был прислонен к другому воротному столбу.

– Ты умеешь ездить на такой громадине? – недоверчиво спросила я.

– Ну, более-менее. Это велосипед моего отца, мне он, конечно, еще велик. И он тяжелый, приходится сначала разгонять его, а потом запрыгивать в седло. Прямо целое искусство. – Джанфранческо показал ободранный локоть. – Искусство, которым мне еще надо как следует овладеть.

Я посмотрела на старые воротные столбы, которые по-прежнему вызывали у меня недоумение, и спросила:

– Здесь когда-то была стена или изгородь?

– Нет.

– Тогда зачем стояли ворота?

– Тут в обе стороны тянулись глубокие канавы. Это от коров, чтобы они не разбредались с территории фермы, а вовсе не от людей, – объяснил Джанфранческо, грустно глядя на поле за несуществующими воротами. – Но сейчас коров, которых нужно удерживать, больше нет.

– Что с ними случилось? Ты говорил, что у вас было три сотни коров.

– Всех продали. После папиной смерти мама думала, что сумеет нанять работников, чтобы за ними присматривать, но ничего не получилось. Видишь ли, у них были долги.

– У коров были долги?

– Нет, глупая, у моих родителей были долги! – засмеялся Джанфранческо.

На ферме царила тишина. Двери сараев закрыты. Все вокруг заросло сорняками. Отовсюду веяло унылой заброшенностью. В растрескавшейся земле ковырялась одна маленькая серая курица.

В огромном, похожем на свадебный торт доме были закрыты все ставни. Даже олеандры словно бы печально поникли.

Я показала на герб над центральным окном:

– На нем цапли?

– Да, – кивнул Джанфранческо. – Удивительно, как ты разглядела. Резьба почти стерлась.

– Я видела таких же птиц на гербе в вашем семейном мавзолее. Папа сказал, они что-то означают.

– Верно. И значений несколько. В Древней Греции цапля считалась символом победы добра над злом. Есть у этих птиц и другие значения. Например, они символизируют мир и долголетие. Ну и разумеется, в наших краях цапель всегда было много. Сейчас, когда перестали выращивать рис, цапель стало меньше, но у рек и проток их по-прежнему хватает. На нашем гербе цапли шеями образуют букву М, означающую Маркезини. А еще говорят, что мы сами похожи на цапель, потому что у всех Маркезини длинные ноги, только вряд ли это учитывали, когда создавали герб. – Джанфранческо улыбнулся.

– Как забавно. Когда моя тетя работала на рисовых полях, ее прозвали Цаплей за рост и длинные худые ноги.

Мы прошли к задней двери. Единственным признаком жизни были мокрые кухонные полотенца, сохнущие на деревянной стойке. Внезапно Джанфранческо спросил:

– Ты сильно скучаешь по своему отцу?

– Да.

– И я по своему. Говорят, что время лечит. Когда я думаю о папе, то стараюсь вспоминать, как хорошо нам было вместе. Например, как мы вместе гуляли по полям, или как катались на тракторе, или как разбирали книги у него в кабинете. И мне это помогает, становится не так грустно. Я называю это каменными воспоминаниями.

– Каменными воспоминаниями?

Джанфранческо кивнул.

– Я читал, что воспоминания, они как картины на песке. Подует ветер, сметет такую картину, и воспоминание исчезнет. Поэтому я представляю, что все хорошее, что было у нас с папой, не нарисовано на песке, а выбито на камне. Я постоянно вспоминаю все хорошее в малейших подробностях и представляю, как выбиваю эти картины на камне, чтобы никогда не забыть их.

– По-моему, это замечательно. Я тоже буду так делать.

– И, к счастью, у меня есть папины фотографии. А у тебя есть фотографии твоего отца?

– Нет, – грустно ответила я. – У нас даже не нашлось фотографии, чтобы поместить папе на могилу.

– Моя мама сильно изменилась, – вздохнул Джанфранческо. – А твоя?

– И моя изменилась. Стала ужасно строгой и мрачной. Вечно раздражается. Думаю, она сильно скучает по папе, но притом переживает от того, что испытывает облегчение, она ведь больше не видит, как ему больно.

– У моей мамы недавно случилась истерика. Доктору пришлось сделать ей укол, чтобы успокоить, а теперь она пьет таблетки, чтобы заснуть. Только не говори об этом никому. Маме не хотелось бы, чтобы об этом знали.

Я кивнула. Меня вдруг накрыла ужасная усталость, тело сделалось каким-то тяжелым.

– Ты не боишься потерять еще и маму?

– Боюсь, еще как боюсь, иногда от этих мыслей не могу уснуть, – признался Джанфранческо. – Я понимаю, что такое вряд ли случится, но постоянно представляю, что мама попадет в аварию или выпьет слишком много таблеток и никогда не проснется.

– И я чувствую такое же. Постоянно думаю об ужасных вещах, о том, что останусь круглой сиротой.

Я подняла голову, ожидая встретить мрачный взгляд Джанфранческо, но прочитала в его глазах лишь облегчение.

– Я рад, что не один такой.

Послеполуденное время мы провели, бродя по поместью, исследуя заброшенные амбары и надворные постройки. Сыроварня была заперта, ее окна уже затянула паутина. Доильные аппараты потускнели. Полки в сырном складе были пусты.

Но пока мы бродили, болтали и собирали груши, я чувствовала себя счастливой, чего не было со дня смерти папы.

– Забирай столько груш, сколько унесешь. Они все равно пропадут.

– Груши можно заготовить. Нельзя разбрасываться съестным.

– Знаю. Но мою маму заготовки не интересуют, а Фиорелле просто не хватит времени. У нее и так забот полон рот.

– Мы могли бы сами заготовить их, – предложила я. – Если бы у нас были сахар и банки.

– А ты знаешь как?

– Конечно. Я много раз видела, как консервирует моя тетя. Груши, персики, вишню, сливы. Засахарить можно все что угодно. А твоя мама разрешит?

– Не вижу причин, почему бы нет. Я спрошу ее, но ей обычно все равно, лишь бы я был дома и чтобы уроки были сделаны. А как насчет твоей? Она же вряд ли откажется от того, что мы приготовим? Можно будет поделить пополам. И еще твоей тете дать немного.

Нас уже охватило радостное волнение. Джанфранческо хлопнул в ладоши:

– Дело! Здорово, когда есть дело!

– Нам понадобится сахар, много сахара. И лимон, несколько лимонов. Банки нужно простерилизовать, не то фрукты забродят, тогда ничего не стоит отравиться.

– Так, давай составим список. Подожди здесь!

Джанфранческо сбегал в дом и вскоре вернулся с карандашом и блокнотом.

– Вот, – выдохнул он, слегка запыхавшись. – Ты тут эксперт. С чего надо начать?

– Собрать фрукты.

– Точно! – Джанфранческо принялся писать, почерк у него был красивый. – А дальше?

– Дальше приготовить банки. На это потребуется время. Банки необходимо прокипятить, чтобы простерилизовать, потом остудить. И мне нужно посмотреть, какие у вас банки. Есть такие, с резиновыми колечками?

Джанфранческо пожал плечами:

– Не знаю, давай сама посмотришь.

Быть экспертом мне ужасно нравилось.

– Если банки такие, как я сказала, то надо поискать еще и новые прокладки, эти самые резиновые колечки. А если не найдем, то можно использовать парафин.

– Пошли, – сказал Джанфранческо.

Мы поспешили в дом, взахлеб обсуждая нашу затею. Вопросов у Джанфранческо оказалось больше, чем у меня ответов, но по всем неясностям я обещала проконсультироваться со своей тетей.

Кухня Маркезини выглядела точно так же, как мне запомнилось. В тусклом свете кружилась пыль. Джанфранческо провел меня в буфетную, а оттуда в кладовую.

Я ожидала увидеть несколько банок, ну, может, несколько дюжин. Поэтому меня потрясли целые полки пустых банок, склянок и каких-то затейливых емкостей, громоздящихся от пола до потолка. Вся посуда была покрыта толстым слоем пыли. Дзиа Мина пришла бы от такого зрелища в самую настоящую ярость. Для нее банки были сродни драгоценностям.

– Банки тут уже много лет пылятся, – пояснил Джанфранческо. – В последний раз их использовали задолго до папиной смерти.

Мы целый час отбирали самые подходящие емкости. После чего отнесли их в кухню и расставили на столе. Выглядело это впечатляюще, мне даже немного страшно сделалось.

– Так, работы тут не на один день, – сказала я. Прозвучало очень в духе дзии Мины.

Всю следующую неделю каждую перемену мы встречались с Джафранческо и обсуждали детали нашего плана на выходные. Джанфранческо записывал все в свой блокнот. Его мама дала разрешение на нашу затею, хотя поначалу и воспротивилась. Мою маму пришлось убеждать чуть дольше, хотя я знала, что груши все перевесят.

В субботу я приехала в «Кашину Маркезини» к восьми часам.

Кухонная плита была огромной, как и все прочее в этом доме. В четыре раза больше нашей, она была встроена в гигантский камин. По моим указаниям Джанфранческо заранее наполнил несколько кастрюль водой, которая к моему приезду уже закипала. Он даже вымыл все банки и выставил на столе, подготовив для стерилизации. Солнечный свет, проникавший сквозь прорези в жалюзи, расписывал стены волшебными узорами. Рядом с окном высилась аккуратная стопка чистых тряпок.

– Ну вот! – воскликнул Джанфранческо. – Эксперт прибыл! Жду ваших указаний.

Я привезла с собой мамин фартук, в котором, как мне казалось, я буду выглядеть настоящим профессионалом. В конце концов, я же эксперт и должна быть одета соответствующе. Увидев, как я надеваю фартук, Джанфранческо быстро откопал в шкафу и себе. Мальчишку в фартуке я никогда прежде не видела. Из-под фартука торчали длинные тощие ноги в огромных сапогах. Я расхохоталась.

– Что скажешь? – Джанфранческо, тоже хохоча, покружился. – Это фартук Фиореллы, не думаю, что она будет возражать.

Я проверила воду, она уже вовсю кипела.

– Вода готова! На дно каждой кастрюли нужно опустить чистую тряпку, чтобы стекло не разбилось.

Мы начали осторожно перемещать банки в кастрюли.

– Сколько времени они должны кипеть? – спросил Джанфранческо.

– Минут двадцать. Пока можно начать чистить груши.

Вскоре выяснилось, что в чистке фруктов я куда опытнее Джанфранческо. Я помогала маме и тете столько раз, что, сделав один надрез на фрукте, аккуратно поворачивала грушу и снимала кожицу длинной красивой лентой. Джанфранческо действовал неловко – срезал кожицу маленькими кусочками, а с кожицей и слишком много мякоти.

– Не дави так сильно на нож, – посоветовала я. – У тебя пропадает слишком много впустую.

Джанфранческо надрезал грушу и засмеялся, когда я ловко сняла еще одна гирлянду из кожуры.

Пока банки стерилизовались, мы успели подготовить достаточно груш. Банки мы осторожно вынули и отставили в сторону остужаться.

Джанфранческо притащил мешок сахара, огромный, каких я в жизни не видала. Мешок был таким тяжелым, что Джанфранческо не мог его поднять и волочил по полу.

– Боже, откуда столько? – изумилась я.

– От пекаря из Маццоло. Отдал за мешок три стула. Моя мама не в курсе.

– Ты обменял стулья на сахар?! – потрясенно спросила я.

Джанфранческо кивнул:

– Ага. В часовне просто тьма стульев. Вряд ли их кто-то хватится. Еще пекарь дал мне лимоны и спросил, будем ли мы использовать корицу и мускатный орех. Я не знал, но все равно взял и то и другое.

– Тут хватит на горы груш, – сказала я, оглядывая добро.

– Прекрасно, потому что у нас их как раз горы. И банок тоже горы.

– Может, лучше начать с того, что уже собрано?

– Да. Лучше делать все как следует малыми порциями.

Мы поставили две кастрюли на плиту, наполнили их отмеренным количеством воды, высыпали сахар и влили лимонный сок, потом взвесили очищенные и разрезанные на четвертинки груши.

Как только сироп закипел, мы добавили фрукты. Разливать готовое варево по банкам мы начали уже после полудня. Кухню к тому времени наполнял совершенно божественный аромат.

Больше часа мы заполняли банки нашим кулинарным произведением. В итоге получилось двадцать четыре банки консервированных груш. Осталась еще большая миска со сваренными грушами, и мы решили, что это будет наш обед.

– Ничем лучше я давно не занимался, – сказал Джанфранческо, когда мы сидели на ступеньках кухни и ели из одной миски.

– И я тоже, – с улыбкой отозвалась я.

Мы быстро расправились с грушами и гоняли в миске последние куски. Когда допили сок, обоих уже мутило.

– Где твоя мама? – спросила я.

Я все ждала, что синьора Маркезини вот-вот появится, мне было любопытно, какой наряд она выберет на этот раз.

– По субботам она ездит в Кремону, обедает с подругой, ходит по магазинам, – ответил Джанфранческо, потом вдруг озадаченно уставился на меня: – Вот только что пришло в голову. А как ты повезешь банки домой на велосипеде?

Я об этом тоже не подумала.

– Не знаю. Может, ты одолжишь мне корзину, чтобы я на руль повесила?

– Корзина, конечно, не проблема. Но в нее же сколько поместится? От силы три-четыре банки. А их вон сколько, и половина твои.

– Необязательно увозить за раз. Тем более половина – это много. Груши же твои. Ты заплатил за сахар и лимоны.

– За сахар и лимоны заплатили стулья. А вот твои знания и умения бесценны.

Я нахмурилась:

– Придется сделать несколько ездок.

– Давай я с тобой поеду? На папин велосипед поместится побольше, чем на твой.

– Ты сможешь везти банки? – спросила я с сомнением. – На твоем огромном велосипеде у тебя ноги до земли не достают, и ты постоянно с него падаешь.

– Ну да, рискованно.

– Мы столько возились, будет жалко побить банки с готовыми грушами.

– Может, ты сегодня заберешь сколько сможешь, а я каждый день буду прихватывать по одной банке в школу? Одну банку ты легко затолкаешь в ранец.

Мы решили, что это лучший план, прибрались на кухне, отнесли фруктовые очистки курам, после чего я поехала домой.

Я радостно катила по аллее с двумя банками, примотанными к рулю с каждой стороны. Банки я обернула тряпками и перевязала веревкой. Джанфранческо потрясла моя изобретательность. Напевая, я ехала, вдыхала душистый осенний воздух и думала, что буду снова и снова вспоминать этот день, чтобы никогда его не забыть. Я создам каменное воспоминание.

Я почти доехала до дома, когда задохнулась от резкой боли в животе. Боль была такая острая, что я была вынуждена остановиться, но, парализованная спазмом, слезть с велосипеда не смогла. Меня бросило в липкий холод: сейчас обделаюсь, или меня стошнит, или случится и то и другое. Ладони вмиг взмокли от пота.

Каким-то чудом я умудрилась слезть с велосипеда и не бросить, а положить его на обочину, чтобы не повредить банки с грушами.

Описать случившееся дальше приличными словами невозможно. Мне срочно – срочно, срочно! – требовалось опорожнить кишечник, а единственным местом, где я могла это сделать, была придорожная канава. Я в ужасе присела там, молясь, чтобы никто не прошел мимо. Испачканное белье пришлось бросить там же, в канаве. Час назад я съела около десяти консервированных груш. Их слабительный эффект оказался сокрушительным.

Маму груши привели в полный восторг, я давно такой ее не видела, но она посоветовала в следующий раз немножко сократить время варки, чтобы груши были потверже. Я думала, дзиа Мина тоже обрадуется, но когда я преподнесла ей наше творение, она сказала:

– У меня самой хватает консервированных фруктов. Подачки Маркезини мне не нужны.

Как мы и договорились, Джанфранческо каждый день приносил в школу по банке груш, которую я забирала домой. Мы по-прежнему каждую перемену встречались на школьном дворе и обсуждали, что станем делать дальше.

Риту все это не радовало. Ей не нравилось делить меня с Джанфранческо. У нее уже появились новые подруги, и на переменах она предпочитала их компанию.

В пятницу я вышла на школьный двор и не обнаружила Джанфранческо. На обычном месте у стены его не было. Я прождала почти всю перемену, но он так и не появился. Уже надо было возвращаться в класс, когда я услышала крики от раздевалки, которая находилась в дальнем конце двора, и увидела его.

Джанфранческо стоял у двери в окружении мальчишек, пытавшихся отнять у него ранец. В потасовке ранец расстегнулся, на землю посыпались учебники, тетради, карандаши. Один из мальчишек выхватил банку с грушами.

Вне себя от ярости я кинулась к ним, пронзительно вереща. Мальчишки в изумлении уставились на первоклашку, которая несется на них. Все они были гораздо старше меня, некоторые лет на пять, не меньше, это были уже почти взрослые парни. В средней школе они задержались, потому что не раз и не два оставались на второй год. Физически они уже были взрослые, но по части ума сущие недоросли. Джанфранческо, хоть и был высоким и крепким для своего возраста, ни с одним из них справиться бы не смог, тем более с целой толпой.

Я буквально вонзилась в мальчишек, молотя кулаками, лягаясь, работая локтями. Мальчишки попятились – скорее всего, от удивления. Джанфранческо уже сидел на земле, прижимая к груди ранец, точно щит.

– Убирайтесь! – вопила я. – Пошли прочь!

Я заняла позицию между мальчишками и Джанфранческо.

– А то что? Что ты сделаешь, малявка? – насмешливо спросил один.

– Маркезини без соплячки не справится! – загоготал другой. – Надо ее тоже уму-разуму поучить!

Он схватил меня за волосы и дернул с такой силой, что у меня искры из глаз посыпались. Он дернул снова, а затем потянул по кругу, точно ослицу в узде.

Джанфранческо вскочил, крикнул, чтобы меня отпустили, но двое мальчишек его снова толкнули на землю и навалились сверху.

– Усек, Маркезини? От твоей сопливой подружки толку ноль. Она сделает все, что я скажу. На колени, мелюзга!

Парень с силой потянул меня за волосы вниз, заставляя опуститься на колени. Острые камешки врезались в колени.

– Девчонка на коленях, теперь может и отсосать. – И парень громко захохотал. – А чё, попробуем? Маркезини, хочешь посмотреть, как твоя сопливая подружка сосет мою сосиску? Наверняка мечтаешь, чтобы она сосала твой сморчок. – Он снова дернул меня за волосы. – Не, погоди, а у тебя вообще пиписька-то есть?

Мальчишки загоготали. Я, скрючившись, стояла на коленях. Парень наклонился ко мне:

– Ты ведь хочешь попробовать мой хер? – Он ухмыльнулся мне в лицо, дернул за волосы вниз, чтобы я кивнула. – Зыришь, Маркезини? Она мечтает попробовать. Прям неймется ей.

Он снова заставил меня кивнуть, и тут я с изумлением поняла, что рука моя дернулась вверх. Сжатый кулак вонзился в мерзкую рожу, и удар не мог получиться удачнее. Раздался чавкающий звук, громкий – мне показалось, что на весь школьный двор. Парень завизжал и выпустил мои волосы.

Толпа, сбежавшаяся поглазеть на потасовку, дружно охнула, раздались испуганные крики. Парень зажимал нос, сквозь пальцы сочилась кровь. Перепуганные дружки отпустили Джанфранческо, тот поднялся, пошатнулся, но устоял на ногах.

На шум из школы уже выскочил директор, он протиснулся сквозь толпу и потребовал объяснить, что тут творится.

Когда мы все выстроились в кабинете директора, мальчишки заявили, что ни в чем таком они не виноваты, просто произошло недоразумение, но, похоже, директор эту сказку уже слышал.

Парня, которому я разбила нос, звали Бруно. Он прижимал к лицу окровавленный платок. Под глазами у него уже набрякли синяки.

– Объясните, в чем дело? – потребовал директор.

– Мы просто дурачились, – прогундосил Бруно сквозь носовой платок. – Просто шутковали с Маркезини. Правда, Маркезини?

Его приятели согласно загудели, Джанфранческо молчал. Директор, недоверчиво приподняв брови, смотрел на него.

– Не было никаких шуток, синьор, – заговорил Джанфранческо. Он был очень бледен, очки сидели криво. – Я был в раздевалке, когда там появились эти парни, они попытались отобрать у меня ранец. Порвали мои конспекты по истории и спустили в унитаз, изорвали учебник по математике. А затем нашли банку с консервированными грушами и стали глумиться.

Мальчишки протестующее забормотали, но Джанфранческо продолжил:

– Мне удалось выскочить из раздевалки во двор, но меня сбили с ног. А потом примчалась Грациэлла и попробовала их остановить. Она ни в чем не виновата. Пожалуйста, не наказывайте ее, синьор!

– Да она нос Бруно разбила! – возмутился один из мальчишек.

Директор оглядел меня с ног до головы. Я была настоящей лилипуткой рядом с этими взрослыми парнями.

– Так это ты разбила Бруно нос? – изумленно спросил директор.

Я кивнула.

– Синьор, у нее не было выбора. Пожалуйста, не наказывайте ее! – взмолился Джанфранческо. – Бруно схватил ее за волосы и угрожал ей.

– Угрожал?

– Да, синьор. Грациэлла просто хотела мне помочь. Она просила их оставить меня в покое, но Бруно схватил ее за волосы и… – Джанфранческо нервно сглотнул.

– И что?

Мой друг с трудом подбирал слова.

– Он угрожал принудить ее…

– Угрожал принудить ее к чему? Выкладывай, парень!

– Принудить ее к непотребству. К мерзкому непотребству. Он много раз это повторил. Самыми грязными словами.

Директор повернулся к Бруно:

– Так и было?

Бруно обиженно загундосил, что ни в чем он не виноват, остальные мальчишки зашумели.

Директор снова перевел взгляд на Джанфранческо:

– Это очень серьезное обвинение. Можешь точно повторить его слова?

Джанфранческо посмотрел на меня, потом снова на директора и постарался выпрямиться.

– Не могу, синьор, – твердо проговорил он. – Я не могу повторить эти слова при Грациэлле. Но во дворе было много свидетелей, наверняка все слышали.

Привели некоторых школьников, наблюдавших за дракой, и все они подтвердили слова Джанфранческо. Нас отпустили без наказания, но мою маму и синьору Маркезини потом вызвали в школу. Мама на меня вовсе не рассердилась, но ее встревожило, что я могла пострадать в драке.

А вот синьора Маркезини потребовала, чтобы Бруно и его банду наказали. Их гнусные действия должны иметь последствия, заявила она. Остаток четверти эти типы каждую перемену собирали мусор и листья на школьном дворе и чистили туалеты после уроков.

К нам с Джанфранческо они старались не приближаться.