В мой последний год в начальной школе я была по-настоящему счастлива. Школу я обожала, училась хорошо, с нетерпением ждала каждого школьного дня и грустила из-за того, что как только переведусь в среднюю школу, маэстра Асинелли перестанет быть моей учительницей.

Мы так стремились ее радовать, что многие из нас едва ли не каждый день приносили в школу цветы или фрукты. В итоге маэстра Асинелли попросила нас умерить количество подношений, не то ей скоро будет негде работать. Ее стол напоминал натюрморт.

– Вы очень добры, и я безмерно благодарна за все ваши подарки, но, вместо того чтобы все эти чудесные фрукты и цветы копились на моем столе, я хочу предложить кое-что другое. Что, если в воскресенье после церковной службы мы устроим на пьяцце небольшой лоток? Будем продавать и фрукты, и цветы, и вообще все, что принесете на этой неделе. А на вырученные деньги, если их окажется достаточно, в конце года устроим экскурсию, чтобы завершить нашу с вами работу. Я буду очень скучать, когда вы перейдете в среднюю школу. Ну как вам мое предложение?

План этот вызвал радостное волнение. Все начали предлагать места, куда отправиться с экскурсией, называли даже Рим и Париж. Маэстра Асинелли сказала, что если выручки хватит на поездку в Париж или Рим, мы непременно туда отправимся, но не следует разочаровываться, если наши планы ограничатся местом поближе.

Денег на поездку в Париж или в Рим, конечно, нам собрать не удалось, зато мы поехали на поезде в Кремону. Прежде я ездила на поезде только раз и была тогда слишком маленькой, чтобы что-то помнить.

Я завороженно смотрела в окно на проносящиеся мимо поля с созревающим урожаем, домики, фермы и амбары. По мере приближения поезда к Кремоне дома жались друг к другу все теснее, пока за окном не остались лишь здания и люди. Все люди выглядели чрезвычайно занятыми.

Маэстра Асинелли повела нас в собор Вознесения Девы Марии, который, как она объяснила, строили почти четыреста лет. Мы залезали на спины больших каменных львов, стороживших вход, а еду, прихваченную с собой, съели прямо на каменных ступенях.

Маэстра Асинелли рассказала, что Кремона славится скрипичной фабрикой, на которой сам Антонио Страдивари создавал лучшие скрипки на свете. Еще Кремона известна турроном – вкуснейшей нугой из меда и миндаля. Скрипками мы заинтересовались не особо, зато про туррон выяснили все. Для многих это был самый желанный подарок на Рождество.

Уверена, наша экскурсия в Кремону получилась не менее увлекательной и полезной, чем поездка в Париж или в Рим.

Для лотка, благодаря которому мы выручили деньги на экскурсию, я сама сшила две сумочки, к которым пришила прочные ленты, чтобы сумочку можно было носить на шее. Маэстра Асинелли похвалила меня за мастерство и сказала, что из меня наверняка получится прекрасная швея, не хуже, чем моя мама. Впрочем, у меня были совсем иные планы.

После окончания уроков я мешкала, не спеша покинуть класс.

– Грациэлла, ты не идешь домой? – удивилась маэстра Асинелли.

Она уже начала проверять тетради.

– Я хотела задать вам вопрос.

– Да, конечно. Спрашивай о чем хочешь.

– Как стать учительницей?

Маэстра Асинелли улыбнулась.

– Этим ты хочешь заниматься в жизни?

– Думаю, да.

– По окончании средней школы тебе нужно будет поступить в Instituto Magistrale. Это школа для учителей. После нее, если сдашь экзамены, сможешь вести уроки в начальной школе, как я.

– Экзамены сложные?

Маэстра Асинелли опустила подбородок на ладонь и задумалась.

– Понадобится немало усердия. Но я уверена, что экзамены тебе по силам. Кстати, я думаю, из тебя получится отличная учительница, Грациэлла.

Я вспыхнула от гордости.

– Вы так думаете?

– Я это знаю. Учительство – лучшая из профессий. То, что ты думаешь о карьере, будучи еще столь юной, свидетельствует о твоей зрелости.

Что такое карьера, я представляла плохо, но понимала, что зрелость – это хорошо.

– Маэстра Асинелли, вам всегда хотелось стать учительницей?

– Да. Примерно с твоего возраста. И я сделала то же самое, что сейчас сделала ты. Как-то раз осталась после урока и спросила свою учительницу, что нужно, чтобы стать учительницей. И я очень рада, что у меня получилось. Не представляю, что я могла бы заниматься чем-то другим.

Окончание школьного года вышло грустным. Я знала, что буду очень скучать по маэстре Асинелли, но все экзамены за начальную школу сдала легко и обеспечила себе место в средней школе Маццоло.

Случилось это 26 июня 1949 года, во второй половине дня. Я была на огороде, помогала тете собирать горох. Июнь всегда считался временем приятным – пик летней жары еще не наступил, дни длинные, жужжание насекомых, пение птиц. А бабочек было столько, что начинали раздражать. Они садились на лицо, путались в волосах.

Закончив собирать гороховые стручки, мы с тетей вдвоем перенесли корзину на обвитую плющом кухонную веранду и устроились там на ступеньках. К нам подошла кошка и уселась у ног дзии Мины.

Тетя пристроила металлическую миску между коленей, и мы принялись лущить горох, ссыпая твердые горошины в миску.

– Наверное, я хотела бы стать учительницей, как маэстра Асинелли, – сказала я.

Тетя внимательно посмотрела на меня.

– Но придется много учиться.

– Да, нужно будет поступить в Instituto Magistrale, это такая школа, в которой учат на учителя, а потом надо будет сдать экзамены.

– А ты прекрасно обо всем осведомлена, – заметила тетя. Казалось, я ее впечатлила.

– Дзиа Мина, а кем хотели стать вы, когда были маленькой?

Она пожала плечами.

– Когда я была маленькая, мы жили иначе. Меня еще совсем девочкой отправили работать на рисовые поля. Другого выбора у меня просто не было.

– Сколько вам было лет?

– Едва десять исполнилось. К твоему возрасту я работала на полях уже два года. – Дзиа Мина помрачнела. – Работа была ужасная. Рабский труд.

Я уже слышала, что в юности дзиа Мина работала на рисовых полях. Я была в курсе, потому что тетя часто на это жаловалась. Когда кто-то сетовал на тяжелую работу, больную спину и нищенскую оплату, дзиа Мина тут же вспоминала про тяготы на рисовых полях.

Единственная фотография, которая сохранилась у тети с ее юности, запечатлела ее на рисовом поле: двенадцать совсем юных девушек в широкополых шляпах и платках, защищающих лица от солнца и насекомых.

На фото тетю можно было опознать лишь по росту – самая высокая из девушек, сейчас-то она куда ниже – сказались годы работы в три погибели. Дзиа Мина на фото ссутулилась и вытянула шею вперед. За длинные худые ноги и широкие бедра ее тогда прозвали Цаплей. Тетю это никогда особо не волновало.

Так мы болтали под стук жестких горошин о стенки миски. Порой тайком от тети я отправляла горошину-другую в рот. Тетина кошка грелась в островке солнечного света, просачивающегося сквозь виноградные листья.

Внезапно нас перебил скрип распахнувшейся калитки, я подняла голову и увидела, что по дорожке к нам бежит какой-то мальчишка. Я узнала его – он прислуживал в алтаре.

– Где синьора Понти? – спросил он, тяжело дыша.

Моя тетя уточнила:

– Которая из них?

– Жена Луиджи Понти!

– В доме, работает. А что случилось?

– С синьором Понти беда. Несчастный случай!

Дзиа Мина быстро отставила миску, взглянула на меня и велела сидеть на месте. А сама кинулась в дом вместе с мальчишкой и через минуту выбежала вместе с мамой.

– Жди здесь, Грациэлла! – крикнула мама.

И все трое унеслись, я провожала их взглядом, пока они не скрылись из виду. Я так и сидела на крыльце, пытаясь понять происходящее. Я не знала, что сейчас сильнее чувствую – грусть или страх. Очередной несчастный случай – значит, папу будут мучить еще более сильные боли. И он не сможет работать, даже на дона Амброджио. Что мы тогда будем делать?

Я попыталась отвлечься, снова принялась лущить горох, делясь своими страхами с кошкой. Та перевернулась на спину и громко замурлыкала.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем появилась мама Риты. Лицо у нее было мрачное.

– Грациэлла, – мягко начала она, не без труда опустившись на колени – мешал выпирающий живот. – Твоего папу увезли в больницу. Он упал.

Страх поднялся во мне тошнотворной волной.

– Мама с ним?

– Да. И твоя тетя тоже. Давай ты побудешь у нас, пока они не вернутся. – Ада Поззетти взяла меня за руку.

– Но с папой ведь будет все хорошо?

– Это могут сказать только доктора. Поэтому просто побудь со мной, вместе подождем новостей, а пока постарайся не переживать слишком сильно.

Риты дома не было. Она с утра ушла помогать бабушке, поэтому я сидела тихо, пытаясь занять себя ее кукольным домиком. Я давно завидовала Ритиному кукольному домику, который отец смастерил ей из ящика из-под овощей. Прежде этот чудесный домик никогда не попадал в полное мое распоряжение, но сейчас я заставляла себя сосредоточиться на игре.

Через какое-то время вернулся Поззетти, улыбнулся и потрепал меня по щеке, хотя лицо у него было встревоженное. Поззетти шепотом поговорил с женой и ушел к себе в мастерскую. Рита вернулась перед самым ужином. Ее появление немного сняло мое напряжение, хотя из-за беспокойства за папу я была плохой компанией для игр.

– А вдруг он больше не сможет работать? – спросила я.

Рита стиснула мне руку:

– Мой папа поможет ему. Так же, как когда возит его на работу на велосипеде. Папа говорит, что друзья всегда помогают друг другу.

Ритины слова блеснули искоркой утешения в черном омуте моей тревоги.

Мама Риты приготовила на ужин свинину с фасолью, но у меня кусок в рот не лез, хотя я с детства приучена есть что дают, без жалоб и вопросов, даже если еда не нравится.

– Попробуй поесть, Грациэлла. Тебе станет легче, – сказал Поззетти.

Но я не могла. Как не смогла проглотить даже ложки ванильного крема, который Ритина мать сварила, чтобы меня порадовать.

После ужина мы с Ритой помогли вымыть посуду, а когда все было прибрано, по очереди ополоснулись в раковине. Мне выдали запасную Ритину ночнушку, ее мать расчесала нам волосы и заплела косы.

– Для вас настоящее приключение спать на одной кровати! – бодро сказала она.

Я в этом сомневалась, потому что мои монастырские воспоминания, когда я делила постель с другой девочкой, приятными назвать было нельзя.

Когда далекий церковный колокол пробил девять раз и мы приготовились пожелать друг другу спокойной ночи, на пороге возникла дзиа Мина. По ее опухшим глазам я поняла, что случилось ужасное. Меня словно парализовало, даже не знаю, как долго я ничего не видела и не слышала, но когда пришла в себя, все вокруг рыдали. Не помню, кто и как сообщил мне новость, но я поняла сразу.

Мой папа умер.

Папа упал с лестницы, с высоты второго этажа. Дон Амброджио попросил его сбить осиное гнездо под карнизом его дома. Папа оступился – наверное, из-за приступа резкой боли – и упал. Когда его доставили в больницу, помочь ему было уже нельзя.

Меня буквально скрутило от горя. Дрожа всем телом, я плакала, прижавшись к тете, пока силы не оставили меня.

Поззетти отнес меня домой. Там за кухонным столом сидела мама с совершенно белым лицом и опухшими глазами. Мама едва могла говорить, тем более проклинать – ни дона Амброджио, поручившего человеку, который толком ходить не может, столь рискованное дело, ни отца, согласившегося выполнить поручение.

Следующие несколько дней к нам стекался поток желающих выразить соболезнования. Заглянув к нам, люди шли к Поззетти. Сперва я думала, что они заходят в Ритин дом, потому что наши отцы были лучшими друзьями. Но, услышав разговор дзии Мины и одного из гостей, я поняла, что тело моего отца лежит у Поззетти. В конце концов, наш добрый сосед был похоронщиком.

– Дзиа Мина, папа лежит у Поззетти?

Тетя нагнулась, потрепала меня по голове:

– Да.

– И все люди ходят туда, чтобы на него посмотреть?

– Да.

– Можно мне тоже пойти?

Тетя ответила не сразу.

– Ты впрямь этого хочешь?

– Да.

– Позволь сначала поговорить с твоей мамой, – сказала тетя.

Папу мне хотелось увидеть так сильно, что словами не передать. Дзиа Мина велела набраться терпения, и через три дня после трагедии, то есть за день до похорон, мне разрешили.

Дзиа Мина повела меня через дорогу в дом Поззетти, где папа лежал в комнате рядом с мастерской. Эта комната всегда стояла запертой, и попасть туда никто не мог. Даже Риту пустили туда лишь однажды и только потому, что там, в буквальном смысле, не было в тот день ни души.

Комната совершенно не напоминала усыпанную опилками мастерскую Поззетти. Безупречный порядок, выложенный плиткой пол и большой, совершенно чистый верстак, у стены в вертикальном положении стояли гробы. Папин гроб поместили на подставку, слишком высокую, чтобы я могла увидеть его лицо. Поззетти поднял меня на руки, чтобы я увидела папу.

Гроб устлали белой простыней. Папина голова покоилась на подушке, которую мама вышила в подарок Ритиным родителям. Если бы я не знала, что папа умер, то подумала бы, что он спит, вот только лежал он на спине, что при жизни было невозможно из-за травмы. Бледная кожа удивляла гладкостью, на лице никакого намека на боль. Волосы тщательно расчесали, руки сложили на груди как для молитвы. Одели папу в его лучший костюм, который был ему слишком велик, так как покупался много лет назад для свадьбы. С тех пор папа заметно усох. Мама жалела, что ей вечно не хватало времени, чтобы перешить костюм.

Поззетти долго держал меня на руках, дав мне возможность в последний раз насмотреться на папу. Щетинистая щека Поззетти колола мою. Пахло от него древесными стружками.

– Хочешь положить что-нибудь в гроб, прежде чем я его закрою? – спросил Поззетти.

– А что ему понадобится на небесах?

– То, что напомнит ему о тебе.

Я бегом кинулась в «Парадизо», нашла носовой платок, на котором вышила вишневую ветку, и скорей обратно к Поззетти.

– Ты сама его вышила? – спросил Поззетти.

Я кивнула.

– Очень красивая вещица! Давай положим ее твоему папе на грудь. Так ты всегда будешь у него в сердце.

Поззетти поднял меня одной рукой, и мы вместе засунули носовой платок, свернутый треугольником, в нагрудный карман папиного костюма.

– Можно мне его потрогать? – спросила я.

– Если хочешь.

Я провела по папиным пальцам, коснулась холодной щеки, потом нагнулась и легонько поцеловала его в лоб.

– На небесах папе будет больно?

– Нет. На небесах никому больно не бывает.

– Эрнесто обрадуется моему папе. И папины родители. Папа знает очень многих мертвых. Он там нарасхват будет. Думаете, ему хватит времени приглядывать за мной?

Поззетти кивнул и обнял меня покрепче.

– Конечно. Он всегда будет приглядывать за тобой и за твоей мамой, потому что вы самые важные люди в его жизни.

Я не плакала. Меня окутал невероятный покой, почти счастье. До самой смерти я буду благодарна отцу Риты за его доброту и сострадание, за то, что помог сделать мое прощание с папой наполненным любовью.

Поззетти сделал гроб из дерева, которое моя мама никогда не смогла бы себе позволить. Материал крышки отличался от бортов, но на такую мелочь никто внимания не обратил. Одна из медных ручек гроба тоже отличалась от других, но никто об этом не упомянул. Гроб стал прощальным подарком Луиджи Поззетти моему отцу, его молочному брату и другу с самого детства.

Мама не захотела, чтобы дон Амброджио, которого она считала ответственным за папину смерть, провел поминальную службу. Она даже отказалась встретиться с доном Амброджио, когда тот пришел к нам сказать, что в благодарность за папину службу приход предоставит могилу бесплатно. Вместо него службу вел дон Джервазо, тихий худой священник, благотворительная организация которого наняла моего отца.

Похороны я помню смутно. Ни кортежа, ни катафалка не было. Гроб с папой несли в церковь Поззетти, Сальваторе и еще четверо мужчин. Среди одетых в черное людей я чувствовала себя маленькой и потерянной. Я держала дзию Мину за руку. Ритина мать читала молитву. Моя мама всхлипывала.

Следующие несколько недель я была на попечении дзии Мины. Спальня теперь была в моем полном распоряжении, так как мама перебралась на папину кушетку на кухне.

Тосковала я по папе ужасно. Хуже всего было вечерами, в постели. Мне не хватало родительских голосов, доносившихся с кухни. Не хватало их разговоров, папиных смешков, его анекдотов и историй. Порой дзиа Мина сидела вечером с мамой на кухне, но это было не то же самое. Они говорили только о домашних делах, о хозяйстве. Разговоров папы с мамой мне не хватало так же сильно, как папиных разговоров со мной.

Папины брюки и пиджак висели на крючке на стене кухни еще долго после его смерти. Порой я прижималась щекой к его одежде, закрывала глаза и представляла его. Возможно, мама делала то же самое, но я никогда этого не видела.

Думаю, для мамы папина смерть стала чудовищным, но облегчением.