Учеба давалась мне трудно. Разница между начальной и средней школой оказалась огромной. Многообразие предметов буквально ошарашивало. Мне ужасно хотелось, как прежде, распевать таблицу умножения, записывать истории, учить стихи и рисовать картинки, но время детских уроков осталось позади.

Джанфранческо оказался прав. Время действительно притупило мое горе, страх потерять маму из-за какой-нибудь ужасной трагедии тоже поутих, но мне по-прежнему все никак не удавалось сосредоточиться во время уроков. Я слушала то, что говорят в классе, старательно записывала, но когда возвращалась домой и открывала учебники, чтобы сделать домашнюю работу, все, что я узнала днем, словно растворялось в пустоте.

Наступил последний день перед рождественскими каникулами, и нам раздали табель с оценками. По правилам ведомость должны вскрывать родители, но я, не в силах ждать, разорвала конверт еще в школе.

Оценки были ужасные. Каждый предмет оценивался от нуля до десяти, в моем же табеле сплошь красовались тройки и четверки, лишь изредка попадались пятерки. Если не подтянуть каждый предмет хотя бы до шести баллов, меня точно оставят на второй год, и буду я как эти здоровенные придурки во главе с Бруно.

Рыдала я самозабвенно. Что со мной не так, почему я не могу, как все, справляться с учебой?

– Что случилось? – спросил Джанфранческо, сбрасывая ранец.

Ответить я не могла – только всхлипывала и трясла головой. Я сунула ему вскрытый табель.

– Плохо дело, – согласился Джанфранческо. – Если оценки не подрастут, останешься на второй год.

Высказав очевидное, Джанфранческо совершенно не помог мне, я лишь зарыдала еще горше. Он успокаивающе погладил меня по плечу:

– Не реви, Грациэлла. Это же не конец света. У тебя целые две четверти, чтобы подтянуть оценки, и, если хочешь, я помогу. Знаешь, мы можем вместе заниматься на каникулах.

Канун Рождества выдался морозным. Дороги покрылись ледяной коркой, сначала сыпала снежная крупа, потом снег повалил хлопьями, укрыл все толстым ковром, было не понять, где дорога, а где поле, мир вокруг «Парадизо» превратился в однообразную белую равнину. Церковный колокол обычно бил звонко и четко, а сейчас доносился до нашего дома жалобным лязгом.

Водостоки скрежетали и прогибались под тяжестью снега. Кремовые дома Пьеве-Санта-Клары постепенно белели, пока видимыми не остались лишь ярко-оранжевые островки черепицы вокруг дымящих труб.

Стужа проникла и в дом. Мы конопатили щели в окнах тряпками и старыми газетами, даже замочную скважину заткнули, но холод все равно пробирался. Сколько бы мы ни кормили плиту, она лишь становилась все прожорливей, не в силах насытиться дровами, мама ужасно тревожилась из-за этого. Она боялась, что если слишком раскалить плиту, то она может треснуть.

Степень раскаленности чугунной плиты я проверяла плевками. Слюна должна была шипеть и подпрыгивать на конфорке. А вот если она моментально испарялась, значит, плита слишком уж раскалилась и надо открыть топку, но тогда дрова сгорали быстрее.

Глядя в окно на засыпанный снегом двор, я думала, что глупо надеяться, вряд ли Джанфранческо приедет со мной заниматься, но он сдержал слово и заявился в «Парадизо» – в огромном овчинном тулупе и в меховой шапке, принадлежавших его отцу. Из «Кашины Маркезини» он добирался почти три часа.

Несмотря на тулуп, Джанфранческо замерз. Мама сказала, что идти пешком в такую погоду настоящая глупость. Она заставила Джанфранческо снять отсыревшую одежду и сапоги, дала ему старые папины штаны и шерстяной жилет, усадила у плиты и вручила чашку с горячим супом. Джанфранческо попросил ложку, но мама велела ему обхватить чашку ладонями для тепла и пить прямо из нее. Наши дикие манеры Джанфранческо нашел милыми, суп выпил с большим удовольствием и объявил, что уже полностью разморозился и готов к работе.

В одежде моего отца Джанфранческо выглядел странновато, что не мешало ему деловито раскладывать на столе учебники и тетрадки.

– Сегодня я не только твой друг, но и твой учитель, – объявил Джанфранческо. – Начнем с литературы. Эту книгу вы будете проходить после Рождества. Это «Обрученные» Алессандро Мандзони.

Он достал из ранца удивительную коробку из красного бархата с изящной вышивкой золотом. Внутри коробки оказалась толстенная книга с белым кожаным переплетом и выпуклыми серебряными буквами на обложке.

– Это редкое иллюстрированное издание 1904 года. Книга принадлежала моему отцу. Она невероятно ценная, поэтому будем обращаться с ней очень аккуратно. Пожалуйста, не ломай переплет.

Я со страхом смотрела на огромную книгу, не представляя, как смогу прочитать такой огромный том. Тревога моя возросла, когда Джанфранческо сказал, что в первом издании было три тома, а писал книгу Алессандро Мандзони целых семнадцать лет. Я не сомневалась, что на чтение у меня уйдет столько же.

– Изучая любое литературное произведение, нужно помнить несколько вещей, – очень серьезным тоном начал Джанфранческо. – Нужно оценивать характеры, сюжет, темы и основную идею, которую пытается донести книга. Когда составишь четкое представление обо всем этом, можно сосредоточиться на том, как книга написана, на языке. Конечно, нужно составить собственное мнение о прочитанном. А кроме того, следует изучить биографию писателя.

У меня голова пошла кругом. Все, на что меня хватало, – таращиться на выпуклые серебряные буквы.

– Так, для начала мы с тобой прочтем роман, – проговорил Джанфранческо. – Читать будем вслух, по очереди, по странице каждый. Когда появятся темы для обсуждения, будем останавливаться.

– Ты уже читал это?

– Конечно. Четыре раза. Это будет в пятый, и каждый раз я находил в нем что-то новое.

И мы принялись читать вслух. Ничего подобного я прежде не испытывала. Язык был такой сложный. Зачастую я ловила себя на том, что не слушаю Джанфранческо, а разглядываю чудесные иллюстрации. Каждую главу предваряла затейливая гравюра, изображающая главных героев и пейзаж.

Джанфранческо прекратил читать, заложил прочитанную страницу закладкой и спросил:

– В чем цель изучения литературы? – Он внимательно смотрел на меня поверх очков.

– Чтобы лучше научиться читать?

– Ну, практика улучшает навыки чтения, это верно. Но в чем цель настоящего чтения, зачем пытаться понять замысел автора?

– Не знаю.

– Цель – тренировка разума, чтобы научиться обдумывать то, что важно в нашей жизни. «Обрученные» – очень важное произведение для итальянской литературы. Некоторые даже считают, что самое главное. А важно оно по ряду причин. Во-первых, оно затрагивает множество серьезных тем – например, тему борьбы добра со злом, темы власти, жадности и любви. Из этой книги можно немало узнать о человеческой натуре. Книга задает вопросы, которые заставляют нас думать о самих себе и о том, как мы относимся к другим людям.

Слова Джанфранческо меня заворожили.

– Порой действие происходит в местах, которые совсем недалеко отсюда, – продолжил Джанфранческо, откашлявшись. – Отец обещал повозить меня по этим местам, но мы успели добраться лишь до озера Комо.

Мы снова начали читать по очереди. Джанфранческо читал куда лучше меня, легко и непринужденно, лучше, чем большинство учителей. Порой я была так очарована, что умоляла прочесть чуть дальше, но Джанфранческо был неумолим и заставлял меня читать каждую вторую страницу, как мы и договорились.

Чем больше я читала, тем легче мне давался язык книги. К четвертой главе у меня даже начало проскальзывать что-то похожее на выразительность Джанфранческо.

Главными героями романа были Ренцо и Лючия, молодые возлюбленные из ломбардийской деревни. У меня разыгралось воображение. Я попыталась представить Пьеве-Санта-Клару в семнадцатом веке, а на месте юных возлюбленных себя и Джанфранческо. Я гадала, думает ли он о том же.

Ренцо и Лючия собирались пожениться, но злой аристократ хотел, чтобы девушка досталась ему, и запретил священнику проводить венчание.

– Что мы узнаем из романа о власти? – спросил Джанфранческо.

– Что у аристократов больше власти, чем у священников?

– Да, точно! А что еще?

– Что Ренцо любит Лючию.

– Да. А еще мы понимаем, как важно говорить правду. Священник не виноват в том, что не может обвенчать Ренцо и Лючию, но ему не хватает смелости сказать об этом хоть одному из них. А как Мандзони вызывает у нас сочувствие к священнику?

– Священник такой беспомощный, его жалко.

– Да, но какой прием Мандзони использует, чтобы полнее раскрыть эту тему?

– Какой прием?..

– Мандзони использует юмор. Мандзони подшучивает над священником, чтобы вызвать к нему жалость. Все это называется литературными приемами. Литературный прием – инструмент для писателя. Как для плотника рубанок или пила, точно так же ирония, юмор или эмоциональные высказывания – это инструменты для писателя.

Когда мы добрались до девятой главы, Лючия сбежала от аристократа в монастырь, но, укрывшись там, была вынуждена дать обет безбрачия и отвергнуть Ренцо.

– Но в чем тут смысл? – спросила я. – Лючия хочет замуж, поэтому прячется, но прячется в месте, где должна отказаться от замужества. Бессмыслица какая-то!

– Это парадокс.

– Что такое парадокс?

– Противоречие. Невероятное, но произошедшее.

Я надеялась на вдохновляющую любовную историю, но роман Ренцо и Лючии омрачила ссора. Любовь казалась безнадежной и недосягаемой.

– Очень грустно. У Ренцо и Лючии столько проблем. А они ведь просто хотят пожениться, – сказала я.

Джанфранческо и себя в роли молодых возлюбленных я больше не представляла. Оказалось, что любовь – это так сложно.

– Но тут ведь не просто любовная история. Что толку в книге, если два человека, которые хотят пожениться, просто женятся, а потом живут долго и счастливо?

– Думаю, мне понравилась бы такая книга.

– Никто не захочет читать книгу, в которой нет интриги или трудностей. Хорошая литература заставляет нас думать. А тема любви – благодатная почва для любого писателя. Величайшие произведения литературы написаны о любви, в них потрясающие персонажи. Например, Ромео и Джульетта или Паоло и Франческа.

– Ромео и Джульетта поженились?

– Поженились, но вскоре после этого покончили с собой.

– А Паоло и Франческа?

– Нет. Они были наказаны за прелюбодеяние вечными муками в аду.

У меня было такое чувство, будто каждое слово, произнесенное Джанфранческо, что-то меняет во мне. К пятнадцати годам он прочел больше книг, чем я надеялась прочесть за всю предстоящую жизнь.

К концу урока в голове моей царил полный сумбур. Я так устала, что мне казалось, будто мозги в самом буквальном смысле съехали набекрень. Но одновременно меня просто распирало от ощущения, как много я сегодня узнала.

– Мне пора домой, – наконец сказал Джанфранческо.

– Не в такую погоду, конечно же? – всполошилась моя мама.

– Моя мать наверняка станет волноваться, синьора Понти.

– Она наверняка уже волнуется. Сегодня тебе точно не следовало идти в такую даль пешком.

Джанфранческо выглянул в окно.

– Спасибо, что беспокоитесь, синьора Понти, но тучи уже разошлись. Наверное, мороз усилился, зато снег перестал валить.

Как и сказал Джанфранческо, на улице еще больше похолодало, но снег больше не шел. Чистое лиловое небо усеяли звезды. Сугробы сверкали заледенелыми холмами. Мы с мамой в эти холодные ночи спали на одной кровати на кухне, накрывшись несколькими одеялами и надев папины носки.

К утру на деревьях выросли сосульки. Ледяные шипы свисали с карнизов, проводов и заборов. Лед сковал все.

Электричество отключилось и снова появилось лишь через три дня. У нас закончились свечи, и пришлось импровизировать, поджигая промасленные лоскутки в банке. Чад и запах от них напомнили мне об Эрнесто.

Тем не менее Джанфранческо приходил каждый день. Он заявил, что зимняя прогулка даже приятна, а четыре часа на нашей теплой кухне – настоящее счастье.

– У нас дома так холодно, что окна изнутри обледенели, – рассказал он.

Мы начали читать «Обрученных» за четыре дня до Рождества, а к Богоявлению закончили. После всевозможных страшных испытаний, включая войну, голод и чуму, Ренцо и Лючия все-таки поженились.

В школу я вернулась, преисполненная желания изменить ситуацию со своей учебой. За каникулы я не только узнала много нового от Джанфранческо, он еще показал мне, как надо думать над тем, что учишь. Он словно передал мне свое умение размышлять обо всем на свете.

Перемены мы по-прежнему проводили вдвоем, а каждую субботу и почти каждое воскресенье встречались, чтобы вместе позаниматься. Я уговорила его ездить школьным автобусом и всегда занимала для него место рядом с собой, остановка Джанфранческо была сразу за моей.

Мальчишки оставили Джанфранческо в покое. А меня многие в школе теперь знали и считали, что я молодец, раз так разобралась с Бруно. Кстати, нос у него так и остался слегка кривым.

С приходом весны дни сделались длиннее, а с ними растянулось и время наших совместных занятий. Каждое утро в субботу я хлопотала по дому, а после обеда садилась на велосипед и ехала к Джанфранческо. Мы читали, занимались уроками, забывая о времени, главное – чтобы я успела вернуться домой до темноты. Джанфранческо повторял со мной пройденное за неделю, устраивал экзамены. Зачастую он углублялся в то, что мы уже прошли на уроках в классе, и рассказывал куда больше, чем учителя. Под его присмотром я выполняла домашнюю работу. И оценки мои благодаря его помощи ползли вверх, от недели к неделе.

Маме Джанфранческо нравился, она была благодарна за то, что он помогает мне с учебой. А вот дзиа Мина была недовольна, что я провожу столько времени в «Кашине Маркезини». Подозреваю, она часто выговаривала маме за это, но мои успехи в учебе и пробудившаяся во мне тяга к знаниям пересилили тетино неодобрение.

Рита тоже была не в восторге, хотя у нее теперь появились новые подруги. Как-то раз в субботу она сидела перед своим домом, покачивая коляску с очередным малышом. Рядом с ней сидела одна из ее новых школьных подружек.

– К Джанфранческо едешь? – пропела Рита.

Они с подружкой сдвинули головы, зашептались и захихикали.

– Целоваться с ним будешь? – спросила подружка.

Девчонки захохотали.

– Нет! – отрезала я, вскочила на велосипед и унеслась, вся кипя от негодования.

На самом деле мне хотелось поцеловать Джанфранческо. Об этом я думала постоянно. Если поцелую его, как он отреагирует? Ответит на поцелуй или отскочит в ужасе? Да и как его поцеловать? Джанфранческо намного выше. Чтобы я смогла поцеловать его, он должен сидеть, а я стоять.

Порой, когда мы вместе корпели над учебниками и наши лица оказывались так близко, что мы чувствовали дыхание друг друга, я настолько погружалась в мечты о поцелуях, что забывала обо всем на свете.

Я была влюблена – безумно, страстно и тайно, я думала только о нем.

В последний день перед летними каникулами нам раздали табели. Все мои оценки возросли самое меньшее на три балла. По литературе я и вовсе получила девять баллов, отчасти благодаря эссе, в котором написала о юморе, парадоксах и теме власти в «Обрученных» Алессандро Мандзони. Учитель похвалил мой «вдумчивый подход». И самое удивительное – я внезапно выбилась в лучшие ученицы в нашем классе.

Я показала свой табель Джанфранческо.

Он довольно кивнул:

– Ну вот, совсем другое дело. Но еще есть куда подтягивать.

– Все это благодаря тебе, – сказала я и внезапно, поддавшись порыву, сделала то, о чем думала не переставая.

Я поцеловала Джанфранческо. Не робко чмокнула в щеку, а страстно поцеловала в ничего не подозревающие губы.

На миг Джанфранческо оторопел, потом улыбнулся, обхватил мое лицо ладонями, поцеловал в ответ и проговорил, слегка задыхаясь:

– Рад стараться.

С тех пор мы целовались почти столько же времени, сколько занимались.

Заверения в том, что тринадцатилетняя девочка и пятнадцатилетний парень по-настоящему влюбились друг в друга, могут показаться неубедительными, но все так и было. Когда я думала о Джанфранческо, а это происходило каждую минуту, я ощущала, как внутри поднимается приятное тепло, а когда мы были вместе, тепло переходило в жар и мне чудилось, что вот-вот я вспыхну.

Джанфранческо чувствовал то же самое.

Когда я в тот день распахнула калитку и зашагала к «Парадизо», держа в руках табель, меня переполняла радость – прекрасное будущее было уже совсем рядом.

Мама стояла на крыльце, глядя на меня. Это было необычно, она никогда не поджидала меня, после папиной смерти она сделалась отчужденной. Но сегодня мама стояла на крыльце, у ее ног темнела брешь от вынутого папой кирпича, мама щурилась от солнечного света. И она улыбалась.

Мама внимательно изучила мои оценки, потом подняла раскрытый табель к небу и крикнула:

– Смотри, Луиджи, смотри! Видишь, какая умница твоя дочь?

Она притянула меня к себе, крепко обняла.

– Ты умница. Все у нас наладится.