В конце ноября 1947 года я услышала, что Амилькаре Маркезини заболел пневмонией и умер. Мое сердце исполнилось сочувствием к Джанфранческо. Я не представляла, что чувствовала бы, потеряв папу.

Похоронная процессия Маркезини прошла мимо нашего дома. Я уже повидала немало гробов, которые выносили из мастерской Поззетти на плечах или везли на дрогах, но на похоронах богатых людей прежде не бывала. Два черных коня с перьями на головах везли черно-золотые дроги, за которыми молча брели синьора Маркезини в многослойной черной вуали и Джанфранческо, бледный и торжественный. За ними шли две дюжины работников фермы и Фиорелла, дальше растянулась длинная процессия селян и зевак.

Папа присоединился бы к процессии, если бы ему было по силам пройти такое расстояние, а кроме того, он работал на кладбище, так что покойного синьора Амилькаре Маркезини он встретил там. Мама сказала, что не станет участвовать в похоронах. А дзиа Мина заперлась в доме и повесила на дверь четки, бормоча что-то о проклятье.

Я стояла у ворот, наблюдала, как процессия движется мимо, но Джанфранческо меня не заметил. Он смотрел прямо перед собой.

Вернувшись с работы, папа сказал, что синьора Маркезини была безутешна и потеряла сознание, так она рыдала. Даже мама была вынуждена признать, что сочувствует ей.

С Амилькаре Маркезини я встречалась всего раз, за те несколько минут он сказал мне лишь пару слов, но он мне тогда понравился, и я часто его вспоминала. А потому я решила засвидетельствовать ему свое почтение.

Кладбище Пьеве-Санта-Клары построили на чумном могильнике, поэтому закапывать тела под землю запрещалось. Но это правило распространялось не только на нашу деревню – строгие законы действовали по всей Италии. В стране давно поняли, что разлагающиеся трупы загрязняют землю и отравляют воду.

Вместо этого гробы помещались в выдолбленные в стене отсеки, затем закрывались плитами с именами усопших. У некоторых отсеков имелись полочки для ваз. На могилах поновее стояли фотографии. Получился такой городок для покойников – из многоэтажных домов, по шесть ярусов высотой.

Амилькаре Маркезини похоронили не в простом отсеке. В самом центре кладбища, среди собственного огороженного садика, стоял мавзолей Маркезини – монументальное сооружение, построенное в стиле греческого храма с коринфскими колоннами и изящным резным тимпаном. Мавзолей выглядел величественно и внутри, и снаружи. На полу вырезали слова In Paradisum Deducant te Angeli – «Да отведут тебя ангелы в рай» – и семейный герб.

– Мне здесь нравится, – сказала я папе. – Это как маленький дом. Пусть меня похоронят здесь, а не в стене.

– Рано тебе думать о таком, малышка, – отозвался папа.

На задней стене были написаны имена нескольких поколений Маркезини. Слева находился старый склеп, справа – могилы посвежее, принадлежавшие Амилькаре Маркезини и его отцу, Карло.

– Амилькаре Маркезини не любил своего отца, – проговорила я. – У его отца была печальная слава.

Папа нахмурился:

– Где это ты наслушалась?

– Джанфранческо сказал, когда мы с мамой ездили в «Кашину Маркезини».

– Ну, будем надеяться, что они преодолели свои разногласия и мирно покоятся здесь вместе, – сказал папа. – Родных не выбирают. Нужно просто стараться ладить с ними как можно лучше.

– Папа, почему дзиа Мина не любит Маркезини?

– Это дело дзии Мины, – ответил папа и вывел меня из мавзолея.

Мы сели на ступеньках, подставив лица солнцу.

– Тебе грустно здесь работать? – спросила я.

– Иногда да, – ответил папа и на секунду задумался. – Мне грустно, когда люди приходят на кладбище и грустят из-за того, что потеряли любимых. Но когда я вижу, как они постепенно смиряются со своей потерей, становится не так грустно. Смерть – часть нашей жизни, малышка, рано или поздно она настигает каждого. Нужно просто молиться, чтобы она не пришла слишком рано, пока у нас еще есть дела в этом мире.

– Как у Амилькаре Маркезини?

– Да. Совсем как у Амилькаре Маркезини.

– И как у Эрнесто.

Папа вздохнул.

– Да, – тихо ответил он. – Еще больше как у Эрнесто.

Я часто бывала на могиле Эрнесто с тетей, которая приходила на кладбище почти всякий раз, когда наведывалась в деревню, и каждое воскресенье после церкви. Эпитафия гласила: «Эрнесто Понти, погиб 22 октября 1944 года в возрасте 12 лет. Любимый сын. Покойся с ангелами».

– Эрнесто сейчас было бы шестнадцать лет. Почти взрослый мужчина, – проговорил папа.

– Думаешь, он так и остался бы непослушным?

– Уверен, от него всего можно было бы ожидать, – улыбнулся папа. – Хочешь познакомиться с моими маленькими друзьями?

– С какими друзьями? – Я огляделась.

– Смотри сюда. – И папа издал странный звук, что-то среднее между поцелуем и свистом, потом вынул из кармана хлебную корку и растер в пальцах.

Через секунду у наших ног собралось не меньше дюжины воробьев.

– Медленно вытяни руку и не шуми, – прошептал папа и ссыпал крошки мне в ладонь. – Теперь не шевелись и жди.

Один за другим воробьи запрыгивали мне на руку и клевали острыми клювиками. Ладони было щекотно. Как только хлеб кончился, воробьи улетели.

– Я делюсь с ними обедом каждый день, – сказал папа. – Раз с моими друзьями ты познакомилась, пойдем навестим моих родных.

Я помогла папе встать. Мы взялись за руки и медленно прошлись вдоль одной стены, читая имена и эпитафии. Солнце отражалось от высоких стен могил и высвечивало яркие пятна на гравиевой дорожке перед нами. Через какое-то время папа показал на могилу в третьем ярусе:

– Моя мать, твоя бабушка. Рядом с ней твой дед. Чуть ниже моя тетя. Мой дядя напротив них, рядом с моим двоюродным братом и его женой. А возле них отец Эрнесто, мой дорогой брат Августо.

Папа потер спину, хлебнул лекарство и проговорил:

– Я мог бы рассказать тебе что-то почти о каждом здесь похороненном. Вот что самое замечательное для родившихся в нашей деревеньке – все знают всех, и историй хоть отбавляй. Иногда я думаю записать их, но не представляю, с чего начать.

– Начни с себя, – предложила я.

– Я еще не умер. Но ты права, можно начать с себя. Когда повзрослеешь, я расскажу тебе все истории, чтобы ты их записала.

Я обвела взглядом могильную стену.

– Книга получится толстая.

Папа улыбнулся:

– Ну, малышка, зато если я отправлюсь на небеса, то недостатка в компании у меня не будет.

В дальнем конце кладбища находился маленький розарий с небольшим камнем, мраморными табличками и несколькими невысокими крестами, воткнутыми в землю.

– Это Сад Ангелочков, – объяснил папа. – Эта часть кладбища для малышей, которые ушли от нас слишком рано. Здесь хоронят только младенцев. – Папа показал на ряд серых табличек: – Вот, прочитай, если сможешь.

Я прочитала вслух:

– Одетта Понти, 1927; Орест Понти, 1928; Саверио Понти, 1932; Марта Понти, 1933.

– Это все твои кузены. Братья и сестры Эрнесто.

– Все братья и сестры Эрнесто умерли?

– Да.

– Но почему они умерли?

– Жизнь тогда была тяжелой, малышка. Куда тяжелее, чем сейчас. Многие слабые младенцы умирали.

Я стояла и смотрела на могилы своих маленьких кузенов, пока папа не сжал мне руку и не повел через розарий. Через несколько рядов от могил моих кузенов была могила более старая, помеченная ржавым металлическим крестом.

– А здесь лежит моя сестра, – сказал папа.

– Пап, я и не знала, что у тебя есть сестра. От чего она умерла?

– Она родилась мертвой, – тихо ответил папа. – А когда отправилась на небеса, то забрала с собой нашу маму.

– Как грустно.

– В ту пору это было вполне обычно. Мне самому повезло остаться в живых. Я родился слишком рано, у мамы молока не было, и меня выкормила мать Поззетти. Поэтому мы с Поззетти выросли как братья. В какой-то мере мы и есть братья, молочные братья.

Я обняла папу, прижалась к нему. Папа погладил меня по волосам, прижал ладонь к моей щеке.

– Хорошо, что ты выжил, – проговорила я.

– Да, я выжил. Но едва-едва. Могила моей сестры изначально была приготовлена для меня.

Прихожан в церкви стало заметно меньше. Порой будними вечерами дон Амброджио оказывался совершенно один. В такие дни он отправлял ризничего домой и отменял мессу. Даже на воскресной службе число прихожан таяло.

– Дон Амброджио из-за этого сам не свой, – как-то сказал папа. – Пожертвований мало. Крыша колокольни протекает, парадное крыльцо проваливается. Да и после обстрелов церковь толком не подлатали. Я предложил бы отремонтировать, но боюсь не справиться. Дон Амброджио не представляет, откуда взять деньги на ремонт. Он запросил у епархии, но все приходы в одинаковом положении. Епископ сказал, что денег поступает недостаточно.

– Дон Амброджио, конечно, жалуется, что прихожан все меньше, но я не вижу, чтобы он их как-то подбадривал, – сказал Сальваторе, поглаживая свою скрюченную руку. – От его проповедей меня через минуту в сон клонит. Под конец службы дона Амброджио никто не слушает, да и не то чтобы ему жадно внимали с самого начала.

– Тут ты прав, – кивнул папа.

– Закон же не обязывает ходить в церковь, – продолжил Сальваторе. – Люди должны захотеть пойти туда сами. Ко мне в ресторан люди приходили не только из-за хорошей еды, но и из-за хорошей компании. И в церкви люди хотят ощутить себя частью сообщества, ну и чтобы им настроение подняли. А получают лишь скучный бубнеж и жалобы, что денег на ремонт нет. Дон Амброджио должен понять, что чем интереснее будет людям на его службах, тем больше денег они захотят потратить.

– Не представляю, что сказал бы дон Амброджио, услышав, как его церковь сравнивают с рестораном, – усмехнулся папа.

Сальваторе пожал плечами:

– Пища духовная и пища телесная не так уж и отличаются.

– И что ты предлагаешь?

– Устроить что-нибудь, объединить прихожан. Например, какой-нибудь праздник.

– В Санта-Кларе проводят ежегодный крестный ход, – напомнил папа.

– Ах да. Я и забыл про крестный ход. Большинство жителей деревни в прошлом году про него тоже забыли! Участвовало, наверное, человек тридцать, сплошь старики. Молодым неинтересно дважды обойти пьяццу за статуей святого.

– Уж наверняка нет.

– В Неаполе во время летних праздников на улицах не протолкнуться. Пьеве-Санта-Кларе не помешает развлечение. Нужен праздник, ярмарка, хорошее угощение, а вечером танцы. И салют. Что-то такое, что понравится всем, и молодым и старым. Весельем нужно объединить людей. А не просто ходить с кружкой для подаяния на ремонт церкви.

И уже через полчаса деятельный Сальваторе отправился разыскивать дона Амброджио.

В следующее воскресенье дон Амброджио объявил, что в конце мая состоится праздник. В тот день пройдет ярмарка и футбольный турнир, участвовать в котором смогут команды не только из Пьеве-Санта-Клары, но и из соседних приходов. А вечером состоится пиршество на свежем воздухе, оркестр будет играть музыку. То, что идею подал Сальваторе, он не упомянул.

Все последующие недели в деревне только о празднике и говорили. На окнах и дверях появились плакаты с приглашениями для всех желающих.

Дон Амброджио носился из дома в дом, заручаясь поддержкой. Казалось, он всюду. Даже те, кто обычно старался его избегать, невольно с ним сталкивались.

Однажды вечером дон Амброджио прибыл в «Парадизо» с большим блокнотом под мышкой и поприветствовал дзию Мину чуть теплее обычного.

– Добрый вечер, синьора Мина. Он ведь добрый, не так ли? Позвольте сказать, что в этом году ваш огород выглядит прекрасно.

Тетя кивнула:

– Неплохо, хотя погода выдалась не самая лучшая. Побольше дождя не помешало бы.

Дон Амброджио уселся за тетин стол под виноградными лозами и раскрыл блокнот.

– Мессу вы посещаете регулярно и пунктуально, поэтому вам наверняка известно, что я организую чудесный праздник, дабы объединить и вновь собрать некоторых членов нашего драгоценного прихода.

– Конечно, мне известно, – сказала тетя. – Это же идея Сальваторе.

– В самом деле, – подтвердил дон Амброджио, лизнул указательный палец и полистал блокнот. – Тогда вы не удивитесь, что как покорнейший слуга церкви я попрошу вас помочь нам с этим днем. Для начала позвольте поинтересоваться, желаете ли вы зарезервировать место для своего стола.

– Для лотка?

– Первая часть праздника состоится в саду у церкви, а если из-за высокого спроса понадобится больше места, мы выделим место на пьяцце.

– Какой стол вы имеете в виду?

– Выбор целиком и полностью за вами, синьора Мина. Может, для игры с вылавливанием призов? Или для лотереи? И то и другое может быть очень популярно.

Дзиа Мина нахмурилась.

– Таким пусть другие занимаются, – буркнула она.

– Очень хорошо, – закивал дон Амброджио, переворачивая страницу блокнота. – Если не стол для игр, то, может, вы захотите устроить продажу ваших замечательных даров?

– Я уже торгую на рынках Пьеве-Санта-Клары и Маццоло.

– Тут иное дело, синьора Мина. Этот праздник ради процветания прихода. Как вам известно, мы намерены собрать средства для самых насущных работ в церкви. К сожалению, сейчас все требуют оплаты. Печальная сторона материальной эпохи, в которую мы живем.

Дон Амброджио скорбно вздохнул и устремил унылый взгляд куда-то вдаль, но быстро перевел его на тетю.

– С каждого, кто организует свой стол или лоток, мы просим по тысяче лир и пятьдесят процентов выручки.

Моя тетя вскинула брови и закашлялась.

– Тысяча лир и пятьдесят процентов выручки! – воскликнула она. – Даже не знаю, что тут сказать.

– А не говорите ничего, – зачастил дон Амброджио. – Я прекрасно понимаю, что вам нужно время подумать. Я запишу вас как потенциально согласную.

Дон Амброджио принялся строчить в блокноте, а дзиа Мина с мрачным видом скрестила руки на груди.

– Тем не менее, синьора Мина, рекомендую вам не размышлять слишком долго, ведь количество мест ограничено.

– Сколько столов уже вам заказали?

Дон Амброджио перелистал страницы блокнота назад и провел пальцем вниз, словно бы по длинному списку.

– Три места – наверняка. Еще двадцать три – возможно. Но ситуация может измениться очень, очень быстро, поэтому советую вам подумать этим вечером и дать ответ завтра. Очень не хотелось бы, чтобы вы потом локти себе кусали.

Откуда-то из складок сутаны дон Амброджио извлек носовой платок и повозил им по лбу.

– Второй вопрос тоже настоятельно требует вашего внимания – я говорю о пиршестве, которое состоится после праздника и футбольного турнира. Это будет целое событие, синьора Мина! Мы рассчитываем, что народу придет много и люди захотят не только набить животы, но и усладить слух музыкальными экзерсисами оркестра, который приглашали даже в Мантую и Пьяченцу.

Дзиа Мина сказала, что звучит прекрасно, только слушать бренчание у нее особого желания нет.

– Прекрасно понимаю вас, синьора Мина. Предполагаю, что вам больше по вкусу пасторальный фольклор нашей юности. Но, к сожалению, молодежь не слишком жалует наши чудесные старые canti popolari[17]. А именно молодежь нам особенно хотелось бы вернуть в лоно церкви. – Дон Амброджио принялся насвистывать нечто, вероятно задуманное как canto popolare, но звучание больше напоминало жужжание застрявшей в бутылке осы. – Прошу прошения, синьора Мина. Я отвлекся! Позвольте мне перейти к теме пиршества. – Дон Амброджио глубоко вздохнул, облизал губы и положил ладони на стол, будто уже представлял, что перед ним накрыт праздничный ужин. – Среди лакомств, которые мы намерены предложить, поросенок, запеченный на вертеле, внушительное разнообразие копченого мяса, полента, хлеб и суп. С каждого участника ужина мы планируем брать по двести лир, и деньги следует внести авансом. Вино в эту стоимость, разумеется, не войдет. Праздничным вечером его можно будет купить отдельно. – Дон Амброджио смотрел на мою тетю, словно чего-то ожидая.

– Вы просите меня заплатить сейчас? – спросила она.

– Именно, синьора Мина. Нам дают обещания и жертвуют продукты, но значительную их часть придется купить. К сожалению, я не в том же положении, что Господь наш и Спаситель Иисус Христос, который творил чудеса с хлебами и рыбами. Превращать воду в вино мне также не по силам. – Дон Амброджио хихикнул, хотя было ясно, что эта шутка рассказывалась много раз – скорее всего, в каждом доме из тех, которые он успел обойти.

Подумав несколько секунд, моя тетя пообещала ящик молодой капусты для супа.

– Капуста? – задумчиво повторил дон Амброджио. – Мне уже обещали капусту в нескольких местах.

– Это потому что сейчас сезон, – кивнула тетя.

– В самом деле, – согласился дон Амброджио. – В таком случае мы все будем наслаждаться сытным капустным супом. И пожалуйста, не сочтите меня неблагодарным, я безмерно ценю вашу щедрость. Капустный суп многие обожают. Разумеется, несколько ломтиков pancetta сделают его еще вкуснее.

– Вы ожидаете, что я дам вам панчетту бесплатно?

– Благодарю вас, синьора Мина. Это было бы чудесно. Вы невероятно щедры.

Моя тетя обещала подумать над тем, чем сможет помочь, а после ухода дона Амброджио буркнула, что ящик капусты – это одно, а панчетта на огороде не растет. Еще тетя удивилась, что ее не попросили сыграть за одну из футбольных команд или присоединиться к оркестру.

В школу принесли ворохи старых газет, на целый день у нас отменили уроки, чтобы мы вырезали из бумаги флажки. Маэстра Асинелли превратила класс в настоящую мастерскую. Меня поставили главной по вырезанию, Риту – моей первой помощницей.

Мы работали в обеденную перемену, а потом еще два часа после окончания занятий. Длинные гирлянды флажков, которые мы соорудили, развесили в деревне между домами, украсили ими все лавки. Даже церковные двери обвили гирляндой. И хотя флажки были из газет, а значит, не цветные, выглядели они прекрасно, особенно когда трепетали на ветру.

Пьеве-Санта-Клару охватило возбуждение. Дороги и тротуары подметались, каждое крыльцо выскребли до блеска. Садик вокруг церкви почистили граблями, кусты подстригли. Мусор выбросили. Деревня блистала чистотой и порядком.

Много внимания уделялось подготовке футбольного поля. Впрочем, когда представители команд стали его осматривать, они выразили недовольство. Футбольное поле Пьеве-Санта-Клары находилось на слегка наклонном участке, что странно, поскольку деревня наша стояла на совершенно плоской равнине. Еще возникла проблема с футбольными воротами. Одни сгнили так, что не починить, а те, что нашлись взамен, оказались значительно меньше.

После долгих споров было решено, что для пущей справедливости большие ворота лучше поставить наверху склона, а маленькие – внизу.

Такое решение обрадовало не всех. Оно точно не обрадовало Пьерино Гамбетту, который считался звездным игроком соседней деревни Маццоло, настоящая местная знаменитость. Пьерино был знаменит тем, что его едва не взяли в дублирующий состав футбольной команды Кремоны – причем дважды.

Размер ворот и наклон поля стали не единственными причинами для разногласий. По замыслу в футбольном турнире должны были участвовать команды местных приходов, но когда объявилась команда местного отделения коммунистической партии, пошли разговоры, а можно ли ее допускать.

Дон Амброджио не желал, чтобы его обвинили в склонности к предрассудкам, кроме того, он увидел в этом отличный шанс вернуть некоторых отщепенцев в лоно церкви, а потому выступил в поддержку команды коммунистов. Тогда мэр Пьеве-Санта-Клары, представитель партии христианских демократов, заявил, что раз коммунистам дозволено выставить команду, то и другие политические партии тоже могут это сделать. Команду христианские демократы собрали быстро. Правда, форвард и правый защитник были сторонниками либеральной партии, голкипер – записным радикалом, но тут они сбились в коалицию.

За неделю до праздника дон Амброджио на воскресной службе объявил, что праздник будут вспоминать еще много лет. И он не ошибся.

По мере приближения знаменательного дня погода все сильнее портилась. На теплое майское солнышко, как правило, можно положиться, но вместо этого с северо-востока подступил холодный фронт и принес нескончаемые дожди. За день до праздника в течение двух часов выпала недельная норма, дождь превратил газетные флажки в серую клейкую кашу, которая липла к дорогам и забивала водостоки, отчего в некоторых домах даже затопило подполы.

Футбольное поле, и в лучшие времена страдавшее от плохого дренажа, напоминало настоящее болото. Пошли сомнения, а состоится ли вообще праздник, но дон Амброджио настаивал, что отменять его нельзя.

– Люди пошли на колоссальные жертвы, некоторые даже с работы отпросились! – твердил священник. – Дату мы изменить не можем. Праздник должен состояться, и он состоится!

Мы с Ритой отправились в деревню с утра пораньше. Наши матери выдали нам по двадцать лир, и нам не терпелось их потратить. Но возле церкви мы обнаружили лишь четыре сиротливых лотка. С одного продавали нугу в два раза дороже, чем в лавке. Второй лоток предлагал жареные орешки – точнее, предлагал бы, если бы уголь не отсырел, а потому не желал разжигаться. За двумя оставшимися лотками стояли дети, им лотки достались бесплатно, потому что других желающих попросту не нашлось. За одним лотком можно было за пятьдесят лир набрасывать кольца на бутылки, а за другим за те же деньги – сбивать кегли шарами. Но столпотворения из желающих потратить деньги у лотков не наблюдалось – призов никаких не предусматривалось. Мы с Ритой не смогли бы сыграть, даже если бы захотели.

И хотя праздник явно не задался, все ждали начала футбольного турнира, но ровно в ту минуту, когда судья собирался ввести мяч в игру, небеса снова разверзлись и хлынул ливень такой силы, что струи буквально хлестали по голове. Кто-то сказал, что от такого даже птицы на деревьях утонут.

Чтобы успели сыграть все команды, каждый матч должен был длиться сорок минут, а в шесть планировалось чествовать чемпиона. Но из-за того, что игроки постоянно падали, скользили в грязи, спорили, игра то и дело останавливалась, и первый матч растянулся больше чем на час. Со вторым матчем получилось еще хуже, потому что поле к тому времени превратилось в такое болото, что мяч буквально плавал. Он то и дело застревал в жидкой грязи, поэтому пасовать игроки не могли. Пьерино Гамбетта, лучший игрок Маццоло, заявил, что играть в таких условиях ниже его достоинства, и покинул поле. Зрители недовольно загомонили и принялись швыряться в него комьями грязи.

Когда начался третий матч, игроки уже через две минуты были так перепачканы, что даже сами не понимали, где свой игрок, а где чужой. В результате было забито четыре гола, все в свои ворота.

Промокшие зрители тряслись от холода, и большинство очень быстро разбрелось по домам. Команды решили прекратить турнир. Даже коммунисты, христианские демократы и либералы пришли к единодушному мнению.

И все же, несмотря на дождь, на незадавшийся футбольный турнир, все ждали финального пира, уверяя друг друга, что горячая вкусная еда с лихвой восполнит все неудачи дня.

– С погодой не поспоришь, – сказал папа. – Злиться на нее глупо.

Однако мэр отказался выставлять столы и стулья, заявив, что это коммунальная собственность и он не будет рисковать ее испортить. Разве что все наденут дождевики, шляпы и вооружатся зонтиками.

Собравшиеся зароптали.

– Как человеку есть, если в одной руке зонт, в другой – тарелка? – спросил один.

– Пусть дон Амброджио откроет церковь, поедим там, – предложил другой.

Многим эта идея понравилась, но не дону Амброджио, он категорически отказался превращать церковь в столовую.

– Почему?! Почему нам нельзя посидеть на скамьях?

– Потому что это храм божий, а не ресторан! Иисус против такого! – отрезал дон Амброджио.

– Против чего Иисус?! Что еще за выдумки?! Да вы сами за кафедрой вечно панини жуете!

Дон Амброджио запротестовал: ничего он не выдумывает и никакое панини за кафедрой не жевал.

– Об этом предельно четко сказано в Послании к Коринфянам![18] – бушевал дон Амброджио. – И в любом случае бардак вы там оставите абсолютно нечестивый. С вас вполне станется сполоснуть жирные пальцы в чаше со святой водой. Ужин в храме исключается.

Оркестр прибыл вовремя, но музыканты отказались играть, если им не заплатят вперед, и ушли.

Страсти накалялись. Люди замерзли и проголодались. И без того нелепая ситуация окончательно переросла в скандал, когда наконец пир начался, вот только сразу выяснилось, что на пир это совсем не похоже.

Поросенок на вертеле усох до крошечного размера. Папа сказал, что если бы не рыльце и хвост крючком, его можно было бы принять за кошку. Мясное ассорти представляло собой шесть тощих сосисок и шесть отбивных на косточке, где косточки составляли основную часть, а мясо было лишь для красоты. Огромный котел с полентой был ледяной, а поленты в нем на донышке. Суп – одни недоваренные капустные листья, уныло плавающие в водице, и хотя дзия Мина выделила для трапезы панчетту, никакого намека на мясо в супе было не разглядеть. Хлеб оказался не только черствым, но и явно обгрызенным мышами.

Что касается вина, то вот его было вдоволь, но стоило оно просто немыслимо.

Разозленные жители деревни потребовали деньги обратно. Чтобы умиротворить их, дон Амброджио объявил, что вино будут наливать даром.

Не могу точно сказать, в какой момент недовольство переросло в пьяную потасовку, но вскоре на пьяцце орали, ругались, богохульствовали и размахивали кулаками. Полетели камни. Воздух рассекали палки. Витрины в нескольких лавках разбили. Драка разгорелась не на шутку, слышались крики уже не только ярости, но и боли – разбитые головы мелькали тут и там.

Ситуация обострилась настолько, что кто-то вызвал карабинеров. Те прибыли, обнаружили, что им противостоит толпа, и забаррикадировались в цирюльне, где сидели до тех пор, пока драчуны не устали дубасить друг дружку и не разбрелись по домам.

В следующее воскресенье дон Амброджио паству свою приветствовал в подавленном настроении.

Заполненными оказались от силы треть скамей, одним прихожанам не позволяли выйти из дома полученные травмы, другие слегли с сильнейшей простудой или ревматизмом – после целого дня под ледяным дождем.

Дон Амброджио прочитал особенно длинную и скучную проповедь о силе Слова Божия, несколько раз упомянув, что кружка для пожертвований на своем обычном месте. О празднике он не упомянул.