Благодаря Сальваторе огород дзии Мины увеличился в четыре раза, а на следующий сезон он намеревался его еще расширить. Огород теперь не только кормил нас, он начал приносить прибыль – часть урожая отправлялась на рынок. До Сальваторе единственный доход тете приносило поле сразу за «Парадизо», которое она сдавала в аренду фермеру-соседу.

Сальваторе тем временем обустроил себе уютное жилище – отделил часть амбара под старым сеновалом, купил очень подержанную мебель. Поззетти помог ему установить в амбаре маленькую печку, чтобы не мерзнуть зимой.

Раз в неделю дзиа Мина позволяла Сальваторе мыться в ее ванне – при условии, что ее самой дома не будет. Время следовало согласовывать заранее, и на мытье отводилось не больше часа.

Прежде чем вернуться в дом, моя тетя всегда убеждалась, что Сальваторе вышел из ванной и оделся. Находиться под одной крышей с голым мужчиной, даже если тот на втором этаже, а она на первом, было для тети верхом непристойности.

Сальваторе частенько поддразнивал дзию Мину за ее ханжество. Одним особенно знойным летним днем Сальваторе снял рубашку и работал в саду голым по пояс.

– Сальваторе, у меня в саду полуголым работать нельзя! – крикнула дзиа Мина.

– Прошу прощения, донна Мина, я не хотел вас обидеть! Идите сюда и помогите мне снять штаны, тогда я буду работать у вас в саду голым уже полностью.

Тетя велела Сальваторе вести себя прилично, а для убедительности ткнула его черенком грабель.

Благодушие Сальваторе оказалось заразительным. Они с дзиа Миной относились друг к другу с теплотой и уважением. Частенько беззлобно пререкались, как старая супружеская пара, но до настоящих выпадов ни разу не доходило.

Сальваторе советовался с дзией Миной по любым вопросам, требующим женского взгляда, а моя тетя спрашивала мнение Сальваторе буквально обо всем на свете и относилась к нему с уважением. Дзиа Мина частенько пребывала в мрачной меланхолии, но Сальваторе умел поднять ей настроение как никто другой. Их общение шло на пользу каждому.

Сальваторе по-прежнему пел про Кармелу, свою давнюю возлюбленную. А фото ее по-прежнему служило ему закладкой.

– Как ты познакомился с Кармелой? – спросила я как-то раз.

– Ее семья держала ресторан в Неаполе за две улицы от моего, и я много раз видел, как она идет мимо с цветами. Но я был совсем еще зеленый и заговорить с ней не отваживался. Но однажды мы с ней столкнулись у церкви Санта-Мария-дель-Кармине, и Кармела сама заговорила со мной. – Сальваторе покачал головой. – Каким молодым дураком я был! Оказалось, Кармела все это время ходила мимо моего ресторана, чтобы привлечь мое внимание. Цветы она носила в церковь. Она оставляла их у статуи Богоматери Кармельской и молилась, чтобы я ее заметил. Criatura, я влюбился в Кармелу с первого взгляда, но боялся признаться. Мы были знакомы уже больше года, когда Кармела спросила: «Сальве, что мне сделать, чтобы ты меня поцеловал?» Ей следовало только попросить! Так началась наша история.

Проблема состояла в том, что семья Кармелы враждовала с семьей Сальваторе, все ее родные были так сильно настроены против их романа, что грозились убить Сальваторе.

– В итоге родственники услали Кармелу из города. Раз – и она просто исчезла из Неаполя.

– Ты искал ее?

– Конечно. Справлялся у кого мог, но никто ничего не знал, а если и знал, мне не говорил. Вскоре после исчезновения Кармелы наш ресторан разбомбили, и я остался ни с чем. Даже если бы разыскал ее, я не смог бы обеспечить ей хорошую жизнь. И я радовался, что Кармелы не было в Неаполе, когда начались бомбежки. Ресторан ее семьи тоже разрушили, несколько родственников погибли. Я молился, чтобы она была в безопасном месте. Возможно, все случившееся к лучшему. – Сальваторе тяжело вздохнул. – Я вспоминаю Кармелу каждый день и молюсь о ее счастье. Мне нравится думать, что мы как-то связаны, поэтому я молюсь Богоматери Кармельской, чтобы она берегла ее, и надеюсь, что когда моя Кармела молится Богоматери, она тоже думает обо мне.

Благодаря яркой внешности южанина и общительности у Сальваторе хватало поклонниц. С того дня, как он поселился в «Парадизо», как минимум две девушки положили на него глаз и вовсю заигрывали – Розалина и Бьянка.

По вторникам моя тетя отправлялась на рынок Пьеве-Санта-Клары, чтобы продать овощи и фрукты, по четвергам – на рынок в Маццоло. Тачку с фруктами катил всегда Сальваторе, а на рынке он помогал тете. В Пьеве-Санта-Кларе его заприметила Розалина, а в Маццоло – Бьянка.

Сальваторе на их заигрывания не ответил, но девушки не пожелали мириться с отказом. К счастью, поклонницы жили в разных деревнях. Сальваторе опасался, что если девушки встретятся, то дойдет до стычки.

Розалина была крепкой, с очаровательной щербатой улыбкой и мелодичным смехом. Она пахла мылом и буквально сияла чистотой. Одежда ее всегда была накрахмалена и без единого пятнышка. Вместо шнурков в ботинках – ленточки в тон шляпке, мне это показалось таким изысканным.

Розалина приноровилась по рыночным дням вместе с Сальваторе ходить из Пьеве-Санта-Клары в «Парадизо». Никаких причин, помимо желания побыть в компании Сальваторе, у нее не было. Розалина жила на другом конце деревни, там, где Северная дорога переходит в Южную. Прогулка с Сальваторе означала для нее крюк в два с половиной километра.

Каждый раз, когда они подходили к «Парадизо», я наблюдала, как Розалина стоит у калитки, тянет время в надежде услышать от Сальваторе что-то большее, чем вежливое прощание. И каждый раз она уходила разочарованной.

Бьянка в попытке завоевать расположение Сальваторе действовала куда напористее. Обладая пышной грудью, она всегда одевалась так, чтобы подчеркнуть это свое достоинство. Когда рядом оказывался Сальваторе, верхние пуговицы ее наряда как-то сами собой расстегивались. Бьянка призывно изгибалась, запрокидывала голову, хохотала, а разговаривая с Сальваторе, она так выпячивала грудь, что лифчик едва удерживал рвущиеся на свободу прелести, на которые Сальваторе изо всех сил старался не пялиться.

Моего папу злоключения Сальваторе ужасно веселили.

– С этой Бьянкой и пофантазировать-то не о чем, – сетовал папа. – Она свою грудь прямо под нос тебе выкладывает. Смотри, если зазеваешься, она однажды тебе глаза сосками своими выколет.

– Знаю, дон Луиджи, – бормотал Сальваторе. – Но чем меньше я стараюсь смотреть, тем ближе ее грудь.

Папа расхохотался и хлопнул его по плечу:

– Ты джентльмен, Сальваторе.

– Либо джентльмен, либо дурак, – буркнул Сальваторе.

Поначалу ни одна из девушек не знала о существовании соперницы, но сплетни между деревнями разлетаются быстро. Люди заметили прогулки Розалины с Сальваторе и начали рассуждать, что у этой парочки, возможно, назревает роман. Вести дошли до Бьянки, которая незамедлительно заявилась на рынок Пьеве-Санта-Клары оценить соперницу.

Как и опасался Сальваторе, встреча дружелюбием не отличалась. Бьянка прибыла в платье с особенно глубоким вырезом и прожигала соперницу презрительными взглядами. Розалина в долгу не оставалась.

Враждебность буквально висела в воздухе.

Бьянка, облокотившись на фруктовый лоток, выставила содержимое низкого выреза.

– Дыньки просто красавицы, правда, Сальваторе? – спросила она, выразительно скользя пальцем по выложенным на прилавок канталупам.

– Да, удались в этом году, – нервно сглотнув, отозвался Сальваторе.

– Мне кажется, они очень сладкие. Хотя, разумеется, пока не попробуешь, не скажешь. – Бьянка пожирала Сальваторе глазами. – Такие спеееелые, – промурлыкала она.

– Некоторые дыни внутри бывают с гнильцой, – заметила Розалина. – Если перезреют. Внутри одна слизь.

Эта встреча на рынке обострила соперничество. Чтобы увеличить свои шансы, Розалина начала прогуливаться с Сальваторе еще и по воскресеньям – провожала его после церковной службы. Ее воскресные наряды были даже чище будничных. А поскольку в эти дни Сальваторе не катил тачку, она брала его под руку.

И вот как-то в воскресенье они вернулись из церкви позднее обычного. Сальваторе выглядел странно переполошенным, а Розалина – странно растрепанной. Юбка измята и испачкана, волосы разлохматились. Дзиа Мина изогнула бровь, но Сальваторе торопливо объяснил, что имело место небольшое происшествие: Розалина упала, до крови ободрала локоть и колено. Сальваторе попросил дзию Мину промыть девушке раны и обработать йодом.

Выяснилось, что когда они возвращались в «Парадизо», Розалина устроила Сальваторе сюрприз – внезапно остановилась и дернула его к себе, явно приглашая к поцелую. Сальваторе же, ничего такого не ожидавший, потерял равновесие, налетел на девушку, и та упала. Сальваторе был сам не свой от стыда, а вот Розалина ничуть не смутилась.

Бьянка с ответом не задержалась. Папа сказал, что если вырез ее платья станет еще хоть чуточку больше, то Сальваторе сможет любоваться ее пупком.

Но поскольку никаких результатов эти маневры не принесли, девушки перешли к кулинарным атакам. С рынка Сальваторе теперь всегда возвращался, нагруженный кексами, круглыми хлебцами, что называются кришентини, а также банками с маринадами и песто.

– Если так пойдет и дальше, тогда тебе, Сальваторе, можно не думать о хлебе насущном, – шутил папа.

– Подарки – дорогое удовольствие, дон Луиджи, – сетовал Сальваторе. – Нельзя же принимать их, не даря ничего взамен.

Сальваторе дарил девушкам фрукты и овощи с лотка дзии Мины, но принадлежали эти фрукты не ему, и он был вынужден покупать их у моей тети.

Вскоре девушки поняли, что и съестные дары не сработали.

Тогда Розалина связала для Сальваторе красную шапку и шарф в тон, чтобы он не мерз за лотком в холодные дни. Девушка уверяла, что красный цвет подчеркивает его прекрасные темные глаза.

Не желая уступать, Бьянка преподнесла ему одеколон собственного изготовления – из розовой воды и масла герани – и настояла, что сама нанесет его Сальваторе на шею. Папа смеялся и говорил, что Сальваторе теперь пахнет, как носовой платок шлюхи, но тот поливался одеколоном все лето, уверяя, что подарок Бьянки прекрасно отпугивает комаров.

Странные отношения длились уже почти год, когда в один прекрасный день обеих девушек угораздило нагрянуть в «Парадизо» в одно и то же время. Они подошли к нашей ферме с разных сторон и встретились возле калитки. Свирепо глядя друг на друга, они попросили позвать Сальваторе.

– Он где-то здесь, – сказала дзиа Мина. – Я видела его в саду буквально десять минут назад, значит, далеко он уйти не мог.

Дзиа Мина снова и снова звала Сальваторе, но ответа не было.

Ни одна из девушек уходить не собиралась, поэтому дзиа Мина обратилась ко мне:

– Грациэлла, иди посмотри, куда там Сальваторе запропастился.

Я искала в доме, в саду, в амбаре, в дворовых постройках – везде, где мог и не мог находиться Сальваторе. Я громко звала его, но Сальваторе не появлялся. Он словно в воздухе растворился.

По прошествии целого часа, когда дзии Мине наконец удалось спровадить девушек восвояси, я наконец обнаружила Сальваторе – тот выглядывал сверху, со старого сеновала.

Он не просто забрался туда, но и лестницу втащил за собой.

– Что ты там делаешь? – крикнула я. – Мы тебя обыскались.

– Знаю, – буркнул Сальваторе. – Прятался я.

– Прятался?

– Ну как я мог спуститься, когда там эти две стояли. Поверь, дело бы кровавой бойней кончилось. – Сальваторе содрогнулся. – Они точно ушли?

– Да. Дзиа Мина их выпроводила.

Сальваторе вздохнул, спустил лестницу и слез.

– Пронесло, – сказал он.

– Сальваторе, а почему тебе не нравятся эти девушки? Ты же им очень нравишься.

– Знаю, – проговорил Сальваторе, выбирая соломинки из волос. – Дело не в том, что они мне не нравятся. Розалина и Бьянка мне нравятся. Они премилые девушки, причем каждая по-своему, но ничего, кроме симпатии, я к ним не чувствую. Дело в том, что если тебе довелось любить всей душой, всем сердцем и на твое чувство отвечали взаимностью, тогда любой другой вариант тебе не подходит.

Мы вместе медленно двинулись к двери амбара. Прежде чем войти, Сальваторе добавил:

– Может, в будущем я, одинокий бездетный старик, вспомню это время и пойму, что был дураком. Но познать истинную любовь это как питаться мильяччо и струффоли, а потом тебе предлагают простой бисквит. – Наткнувшись на мой непонимающий взгляд, Сальваторе пояснил: – Лимонный кекс с рикоттой и медовые шарики. В простом бисквите нет ничего плохого, criatura. Он вкусный. Но мильяччо и струффоли этот бисквит не ровня.

Этот случай с девушками поверг Сальваторе в задумчивость. Вечером того же дня он спросил меня:

– Ты слышала про пиццу, criatura?

Я ответила, что нет.

– В Неаполе ее очень любят. Это просто лепешка с моцареллой, томатами и всем, что окажется под рукой. В Неаполе есть заведения, которые продают только пиццу, кусками, если клиент пожелает. Люди едят ее на улице. Вот я и подумал, что если такое возможно в Неаполе, то почему здесь нельзя?

– В Пьеве-Санта-Кларе?

– Я думал о Кремоне. Все эти занятые люди, наверное, будут очень благодарны за быструю горячую еду. Магия пиццы в том, что даже если ты не голоден, стоит почувствовать ее дух – начинаешь хотеть ее как безумный. Только готовить ее нужно в настоящей дровяной печи. На плите того же результата не добьешься.

Тут Сальваторе перешел на неополитанский – он разговаривал не со мной, а с собой. Он словно начисто позабыл о Бьянке и Розалине. Позже я увидела Сальваторе с папой в постирочной.

– Дон Луиджи, на двоих у нас три здоровые руки и одна здоровая спина. Пару кирпичей мы уложить сможем, – убеждал папу Сальваторе.

– Все не так просто, – покачал головой папа. – Для твоей печи, Сальваторе, нужно сделать фундамент. И настоящую вытяжку. Но построить купольную конструкцию непросто, придется сделать профиль – каркас из дерева.

Сальваторе потер подбородок.

– А нельзя ли попросить о помощи дона Поззетти?

Вскоре после этого к ним присоединился Поззетти. Все трое с головой ушли в беседу.

– Что вы тут замышляете? – спросила мама, появляясь в двери, которая вела на нашу кухню.

– Сальваторе хочет сложить печь, чтобы готовить пиццу, – объяснил папа.

– Без дровяной печи настоящей пиццы не получится, – добавил Сальваторе.

За следующие несколько дней Поззетти изготовил купольный профиль из обрезков досок и старой двери. Задачей папы и Сальваторе было раздобыть необходимое для кладки печи.

Кирпичи они собирали повсюду, в том числе подбирали старые. Со времен несчастного случая с папой у нас в амбаре лежало несколько дюжин кирпичей. У Поззетти тоже нашлось немного. Сальваторе, обладавший сверхъестественной способностью добывать то, что ему требуется, пустил в ход все свое обаяние и уговорил пару жителей деревни отдать ему кирпичи, которые те хранили впрок, а в обмен он обещал кормить их пиццей – после того как печь будет готова.

И вот кирпичи собраны и сложены в штабели. Папа считал их, пересчитывал, вычислял.

– Должно хватить, но буквально впритык, – сказал он. – Отверстия в них надо делать осторожно, чтобы не поломать.

Мне ужасно хотелось помогать ему.

– Можешь заниматься выгрузкой, – предложил папа.

– Что это значит?

– Печнику всегда нужен помощник. Тот, кто следит, чтобы все необходимое было под рукой. Выгружать – значит складывать кирпичи там, где я смогу до них дотянуться.

Мы договорились, что я буду не только выгружать, но и подавать кирпичи папе. Сгорая от радостного волнения, я стояла с кирпичом в руках, готовая к его указаниям.

– Я кирпичи восемь лет не клал. – Папа кусал губы и неуверенно крутил мастерок в руке.

– Не волнуйтесь, дон Луиджи, это как на велосипеде кататься, – добродушно сказал Сальваторе.

– Я и на велосипеде больше восьми лет не катался.

Печь постепенно обретала форму. Каждый кирпич папа укладывал точно и аккуратно, выравнивал рукояткой мастерка, одним умелым движением убирал излишек цементного раствора. Выложив ряд, он неизменно делал шаг назад и оценивал результат. Я словно наблюдала за работой художника.

– Было время, когда я такие печи за пару дней выкладывал, – посетовал папа, растирая спину.

На шестой день работа была почти закончена, но, вопреки папиным тщательным расчетам, одного кирпича не хватило.

– Могу пойти еще у людей поспрашивать, – сказал Сальваторе.

– Не волнуйся об этом. Хочу закончить эту работу сегодня, – отозвался папа. – Я знаю, где достать один кирпич.

Прихрамывая, папа заковылял прочь и через несколько минут вернулся с кирпичом. Мы не спросили, откуда он его взял, но очень скоро выяснилось, что кирпич с нашего крыльца. Зная, что мама не обрадуется, папа поставил на образовавшуюся брешь цветочный горшок. Вот только переставленный цветочный горшок моя внимательная мама заметила тотчас.

Она ворвалась в постирочную, когда Сальваторе, папа и я стояли, восхищенно любуясь нашим готовым шедевром.

– Надеюсь, ты вернешь кирпич на место в самое ближайшее время, – объявила мама.

– Похоже, дорогая, выбора у меня не останется, – рассмеялся папа. – Что скажешь о нашей печи?

Мама признала, что печь хороша и что папа поработал на славу.

– Может, я не такой быстрый, как раньше, но пару кирпичей положить могу, – сказала папа, отвернулся, шмыгнул носом и вытер глаза шляпой.

Я надеялась, что мы будем есть пиццу в тот же вечер, но мне объяснили, что придется набраться терпения. Как минимум дней через десять раствор затвердеет достаточно, чтобы развести огонь, и даже тогда действовать нужно осторожно. Для начала мы будет разводить слабый огонь, дабы убедиться, что цемент застыл.

Мы назначили дату торжественного открытия нашей «пиццерии» – через две пятницы, в рыночный день в Кремоне. Рано утром Сальваторе пойдет на рынок и купит свежую моцареллу.

Папа осматривал печь ежедневно. Он осторожно тер пальцем швы, проверяя, насколько они высохли. Папа нервничал, боялся снимать опорный каркас, но через неделю после окончания работ заявил, что цементный раствор достаточно схватился.

– Это будет моментом истины, – сказал папа. – Давайте посмотрим, устоит ли печь.

Взявшись с разных сторон, папа и Сальваторе убрали каркас и, увидев, что новая печь не рухнула, оба издали торжествующий вопль.

Когда печь растопили в первый раз, она изрыгнула клубы едкого пыльного дыма, который через щели в дверном проеме проник на кухню. Мама закричала, потому что работала над свадебным постельным бельем. Но довольно скоро печь прогрелась, дым стал уходить в трубу.

Постирочная никогда прежде не отапливалась, и через несколько часов после того, как растопили печь, со стен потек липкий зеленоватый конденсат, от которого на полу образовались лужи. Запах пара, пота, мыла, крахмала, за целый век впитавшийся в штукатурку, наполнил воздух. На то, чтобы избавиться от остатков влаги, ушло еще четыре дня.

В день, на который назначили торжественное открытие печи для пиццы, Сальваторе с утра пораньше отправился за моцареллой. Вернулся он в радостном возбуждении.

Я наблюдала, как он месит тесто здоровой рукой, затем отбивает скрюченной кистью и растягивает. Занимался он этим, пока тесто не стало тонким, как бумага.

– Тесто должно быть таким тонким, чтобы сквозь него просвечивала улыбка красавицы, – объяснил Сальваторе, повернувшись к моей тете. – Улыбнитесь мне, донна Мина. Позвольте проверить, достаточно ли тонкое мое тесто!

Дзиа Мина велела ему вести себя благопристойно. Сальваторе рассмеялся и подмигнул мне.

– Ах, донна Мина, на мой вкус, вы слишком уж худышка. Но, может, съедите пару моих пицц, слегка потолстеете, и тогда я соглашусь на вас жениться.

Тетя лишь глаза закатила.

В тот вечер мы накрыли стол под виноградными лозами дзии Мины и пригласили семью Поззетти поужинать с нами. Мы с Ритой съели столько пиццы, что нас чуть не стошнило.

– За пиццей будущее, – повторял Сальваторе. – Я знаю, что за пиццей будущее.

Вне школы я теперь видела Риту не слишком часто: она помогала матери, которая через год после возвращения Поззетти с фронта родила близнецов, а теперь снова была беременная. Оглядываясь назад, я думаю, что моя тетя в тот день пожалела Риту, потому и предложила мне почаще звать ее к нам поиграть. Дзиа Мина сказала, что Рита может привозить с собой коляску с близнецами, ставить ее в тени, а малышей мы будем качать по очереди.

Тем летом старые персиковые деревья моей тети стонали под тяжестью фруктов. Мы не успевали их собирать, и перезревшие персики падали под дерево. Паданцы привлекали рои огромных, злобных ос. Страшный гул, свидетельствовавший об их приближении, пугал нас до смерти, но мы с Ритой вскоре поняли, как избегать нападения ос. Следовало замереть, тогда осы быстро теряют интерес и улетают.

В первый день мы накрыли коляску муслиновой тканью, чтобы защитить младенцев от насекомых, а сами занялись игрой в кукольную школу. Рита принесла с собой куколок-прищепок, которых для нее выстругал папа. Моя старенькая тряпичная кукла учила Ритиных прищепок нараспев повторять таблицу умножения. Прищепки никак не могли запомнить умножение на семь, но моя кукла оказалась доброй и терпеливой учительницей.

Вдруг Рита вскрикнула, вскочила и принялась носиться вокруг персикового дерева, размахивая руками.

– Меня ужалили! – визжала она. – Меня ужалили! Оса! Меня оса ужалила!

– Дзиа Мина! Дзиа Мина! – закричала я. – Идите скорее сюда! Риту оса ужалила!

Моя тетя, прекрасно разбиравшаяся в старых народных средствах, знала, что если ужалила оса, то лучшее средство – отсосать яд и поскорее приложить к месту укуса что-нибудь холодное и металлическое, дабы остановить воспаление. Мой крик о помощи тетя услышала на кухне, поэтому схватила первый металлический предмет, который попался под руку. Это оказался огромный тесак мясника с широким лезвием.

Рита не знала, что к месту осиного укуса прикладывают холодный металл. Она увидела, как тетя выскочила из дома с огромным ножом, и решила, что дзиа Мина собирается вырезать жало у нее из руки или, пуще того, отсечь всю руку.

Рита бросилась наутек с такой прытью, что едва не сорвала калитку с петель, перебежала через дорогу, даже не посмотрев, не едет ли машина. Нашли мы ее всхлипывающей под верстаком в мастерской Поззетти.

Поскольку моя тетя не сумела поймать Риту вовремя, чтобы приложить металл, тоненькая Ритина ручка распухла вдвое. Риту увезли к аптекарю в Маццоло, который дал ей лекарство и посоветовал прикладывать к ране уксусные повязки. Руку Рите перевязали, и следующие несколько дней она с несчастным видом просидела у своего дома. К «Парадизо» она больше не приближалась из страха, что ее ужалят снова. Потом от нее долго пахло уксусом. С тех пор я стала видеть ее еще реже.

После того случая я стала опасаться персиковых деревьев. Сальваторе сказал, что просто фрукты нужно вовремя собирать. Он заполнил паданцами пять ящиков, но персиков на ветках словно и не стало меньше. Тетя законсервировала сколько смогла, но парафина для запечатывания банок было мало, а сахара и того меньше, так что персиковые горы росли. А персики не из тех фруктов, что долго хранятся.

Сальваторе уже заручился симпатией многих жителей деревни. Он проявил себя отличным организатором и, казалось, всегда знал, к кому обращаться за помощью. Очаровав маэстру Асинелли, Сальваторе уговорил ее отдать ему старую грифельную доску, которая, сколько я помнила, без дела валялась в углу школьного двора.

Сальваторе принес ее в «Парадизо» и показал тете.

– Что скажете, донна Мина? – спросил он. – Поставим доску у дороги для рекламы ваших фруктов. Так у нас будут не только покупатели с рынка, но и те, кто проезжает мимо по дороге.

Дзиа Мина согласилась, что идея прекрасная. Поскольку хорошо писать левой рукой Сальваторе не мог, он поручил мне создать рекламное объявление, написав текст покрасивее. Маэстра Асинелли даже мелки ему дала, белый и желтый.

Моим почерком все восторгались, но Сальваторе предложил добавить картинки, чтобы реклама получилась более броской.

К сожалению, мои художественные таланты не соответствовали моим талантам в чистописании. Персики у меня вышли кривоватыми кружками. Помощь предложил папа, который рисовать умел. Вокруг написанных мной слов он нарисовал красивую рамку из персиков. Они у него получились восхитительно круглыми и умело раскрашенными в желтый и белый цвета.

Мы все стояли и восхищались рекламой. Папа и Сальваторе, похоже, видели в рисунке какую-то шутку, поскольку ухмылялись и подмигивали друг другу.

– Ну, Сальваторе, что скажешь об этих персиках? – осведомился папа.

– Они идеальны. Налитые, мясистые, как Бог предназначил.

– Да, спасибо Господу за крупные спелые персики.

Когда дзиа Мина вышла посмотреть на результаты наших трудов, она отругала их обоих. Тетя сказала, что с моей надписью все нормально, а вот персики нужно срочно стереть, потому что они похожи на женские задницы. Моему папе должно быть стыдно, добавила дзиа Мина.

Сальваторе пробормотал извинения и вернулся в огород. Папа лишь плечами пожал. Я сделала так, как велела дзиа Мина. Но через пару часов на грифельной доске снова появилась картинка – на этот раз персики от женских ягодиц были и вовсе неотличимы.

Персики дзии Мины разлетелись за пару дней.