Папа пришел в восторг от сыра. Пока мама накрывала стол к ужину, он в предвкушении потирал руки.

– Как щедро со стороны Маркезини. Такой кусок стоит дорого.

– Дорого для людей вроде нас, – пробормотала мама.

– Говорят, у них там кругом машины, – продолжал папа. – Поззетти сказал, они механизировали все, даже дойку. Не представляю, как это переносят коровы. Похоже, сыроварня у них как лаборатория. Санитарное управление осмотрело ее и выдало Маркезини сертификат. Поззетти говорит, они производят больше сыра, чем когда-либо, и почти не нуждаются в рабочей силе, потому что у них теперь машины.

– Людям это не на пользу, – заметила мама. – Это на пользу только карманам Маркезини.

– Так будет везде, – вздохнул папа. – Прогресс.

– Прогресс? – раздраженно переспросила мама. – Какой же это прогресс, если люди не могут работать и кормить семьи?

– Пусть ищут работу в другом месте.

– Лет через двадцать людей в деревне не останется. Одни машины.

– Ну, кому-то придется производить те машины. Сельхозработники могут перебираться в города и искать работу на фабриках.

Мама покачала головой и раздраженно зацокала языком.

– Ты никогда не бывал в городе. Города мрачные, грязные и полны несчастных людей. Я лучше буду нищей крестьянкой, чем бедной фабричной работницей, это уж точно.

Тем вечером мы пировали. Мама приготовила папину любимую фриттату с цукини. Папа отрезал кусок подаренного сыра, натер на фриттату и ломтиками положил на хлеб. Содрав зубами сырную корку, папа опустил ее в чашку с горячей водой.

– К завтраку размякнет как следует, – сказал папа. – Такого вкусного сыра я годами не ел.

Мама назвала его обжорой, а папа лишь похлопал по полному животу и громко рыгнул.

Вскоре после этого меня уложили спать. Мама поцеловала меня в лоб.

– Будь умницей. Засыпай и на мою половину кровати не забирайся!

Я устроилась на прохладных простынях, но засыпать не собиралась. Этого момента я ждала лишь потому, что, притворяясь спящей, могла подслушивать родительские разговоры на кухне. Для родителей это час, когда они позволяли себе разговаривать свободно, а для меня – время, когда я могла узнать то, что моим ушам не предназначалось.

– Много работы дала тебе синьора Маркезини? – услышала я папу.

– Да. У нее есть старинные скатерти и десять комплектов постельного белья, которое нужно починить, постирать и погладить. Белье почти все из шелка. Небось целое состояние стоит.

– Наверное, это шелк Маркезини. В свое время они разводили шелкопряда.

– Шелкопряда? Здесь, в Ломбардии?

– Да. Это был один из грандиозных замыслов Карло Маркезини.

– Кто такой Карло Маркезини?

– Отец Амилькаре Маркезини. Он уже умер, но тогда думал, что на шелке сможет заработать больше, чем на молоке. Какое-то время у него даже получалось. Маркезини разводили шелкопряда в одной из построек, которые видны с дороги. Там и выращивали, и перерабатывали. Маркезини даже кустовую шелковицу выращивали, чтобы кормить гусениц.

– А что случилось? Почему они забыли про шелк?

– Гусеницы заболели. Начали дохнуть. Кончилось все внезапно. Только что процветавший бизнес с десятками рабочих попросту закрылся. Для Карло Маркезини это стало настоящим ударом. Крах сильно сказался на нем.

– Думаю, на его работниках он сказался сильнее. Богачи богатство до конца никогда не теряют.

– Ну, я не знаю, насколько сейчас богаты Маркезини.

– Не смеши меня! Дом, огромный земельный участок и мебель уже стоят целое состояние.

– Не знаю, много ли у них свободных денег, – сказал папа. – Судачат, что Маркезини едва концы с концами сводят. Мол, на все новомодные приспособления деньги взяты в банке. Не думаю, что на сыре они хорошо зарабатывают. Большая ферма не значит большой доход. Представь, какие у них расходы.

– Не показалось мне, что они бедствуют. Синьора Маркезини была в роскошнейшем платье.

– Думаю, эта синьора Маркезини – самая крупная расходная статья синьора Маркезини, – насмешливо сказал папа.

– По-моему, я ей не понравилась, – посетовала мама.

– Почему ты так решила?

– Смотрела на меня, будто я червяк какой.

– Не расстраивайся. Она морщит свой красивый носик при взгляде на каждого. А вот Амилькаре Маркезини всегда уважением пользовался. Он парень хороший. Трезвомыслящий. Вкалывает на ферме вместе со своими работниками и не гнушается руки испачкать. Про его папашу так никто не сказал бы.

– Почему?

– Карло был пьяницей. Любил разъезжать на породистой каурой лошади, словно король Италии. А еще он был бабником, менял молодых любовниц. Из-за слабости к женскому полу Карло Маркезини много раз попадал в переплет.

На миг стало тихо, потом я услышала, как папа прыснул от смеха и сказал:

– Карло Маркезини получил пулю в задницу.

– На войне?

– Нет, – засмеялся папа. – Вот как это случилось. Одно время Карло водил шашни с дочерью пекаря, он бегал к ней рано поутру, зная, что отец девицы в этот час занят в пекарне. Но как-то раз папаша вернулся домой пораньше и услышал на втором этаже… сама понимаешь что. Карло Маркезини пыхтел как паровоз, а дочурка выла ну что твоя волчица.

– Тсс! – зашипела мама. – Грациэлла услышит.

Папа понизил голос. Я приподняла голову, напрягая слух.

– В общем, берет наш пекарь обрез и бегом на второй этаж в дочкину комнату, – заговорщицким шепотом продолжил папа. – А Карло Маркезини выпрыгнул из окна и почти голяком через сад скачет. Пекарь прицеливается, стреляет и попадает Маркезини в голую задницу! Говорят, жене Маркезини пришлось вырезать свинцовую дробь ножом, а одна из ягодиц Карло с тех пор была как апельсиновая кожура.

– Бедная его жена! – услышала я мамин голос. – Если бы меня так унизили, не знаю, устояла бы я перед соблазном использовать нож совершенно иначе.

– Буду иметь в виду, когда в следующий раз пойду по девкам! – заявил папа, и я услышал шлепок.

– Их мальчик, Джанфранческо, показался мне очень милым, – сказала мама после небольшой паузы. – Он присматривал за нашей Грациэллой, показал ей сад и хозяйство.

– Я давно его не видел, но в последний раз он выглядел точь-в-точь как Амилькаре в его годы. Тощий, долговязый, руки и ноги как спагетти, но с возрастом поправится. Все мужчины Маркезини вырастают высокими.

– Ну еще бы. Поколениями питаются обильно и хорошо. Вряд ли их предки голодали, как наши.

Возникла пауза. Когда мама заговорила снова, в ее голосе звучало изумление.

– Чем Маркезини не угодили Мине? Когда я пришла попросить велосипед, она так странно отреагировала.

– Что значит – странно отреагировала?

– Моя просьба словно испортила ей настроение. Знаю, Мина бывает порой не в духе, но она вела себя как обычно, пока я не сказала ей, куда еду. Тогда Мина просто ушла и закрылась в доме.

– Мина часто бывала в «Кашине Маркезини», ее приемная мать работала там на шелкопрядной ферме.

От столь потрясающего открытия я села на постели. Я почувствовала укол ревности из-за того, что дзиа Мина выросла в месте, показавшемся мне настолько прекрасным, что не любить его было невозможно. Как ни старалась, я не расслышала, что папа говорил маме дальше. Что бы это ни было, объяснял он долго, и в итоге мама охнула.

– Что?!

– Мине стыдно, – ответил папа, на сей раз более внятно.

– Грациэлла кое-что сказала, когда мы уезжали.

– Что именно?

– Она сказала, что мальчишка Маркезини напомнил ей Эрнесто.

– А самой тебе как показалось? – спросил папа. – Похож он на Эрнесто?

– Не знаю. Я едва его видела.

После этих слов я, наверное, заснула, потому что больше ничего не слышала.

На следующий день синьора Маркезини привезла ткани. Свой «альфа-ромео» она припарковала у ворот «Парадизо». Машина – настоящая красотка с невероятно длинным капотом и элегантными подножками. Мотор остывал, издавая урчание.

Я смотрела, как синьора Маркезини осторожно пробирается по нашему двору. В тот день она была в ярко-зеленом платье, в других туфлях и в широкополой шляпе, сдвинутой набок. Шляпку удерживала перламутровая булавка.

– Добрый день, синьора Понти! – поприветствовала она. – Белье у меня в машине. Пожалуйста, заберите его.

– Грациэлла! – позвала мама. – Иди сюда, будешь помогать.

Синьора Маркезини помогать не стала. Стоя у раскрытой дверцы машины, она наблюдала, как мы выгружаем привезенное. Затем прошла за нами к дому и ждала на крыльце, пока мы складывали белье на раскладной стол, который мама выставила во двор.

– Вы не зайдете? – спросила мама.

– Спасибо, но мне пора домой. Могу я напомнить, что начать нужно с белого и желтого комплектов? Они самые срочные.

– Разумеется. Подготовлю их к концу этой недели.

– Если меня не будет дома, оставьте моей служанке Фиорелле.

– Вы не желаете забрать их сами? – с надеждой спросила мама, глянув на горы доставленных тканей.

– Синьора Понти, я очень занята. Лучше всего будет, если готовые комплекты доставите вы. – Синьора Маркезини развернулась и зашагала прочь, приподнимаясь на носках, чтобы не повредить каблуки о гравий. Перламутр на серебряной шляпной булавке так и сверкал на солнце.

– Очень занята она! – презрительно фыркнула мама, когда машина отъехала. – Хотела бы я быть так занята! И машина у нее, и целый день без единой заботы, но лучше мне взять велосипед и привезти ей запасные простыни.

Я понимала, что мама права, но обрадовалась. Это означало, что я смогу снова поехать в «Кашину Маркезини» и увидеться с Джанфранческо.

Я так ждала возможности отвезти готовое белье, что следила за маминой работой и считала дни. Для меня поездка в «Кашину Маркезини» была сродни поездке за границу, в страну с другим языком и культурой. И мне так понравилась встреча с Джанфранческо, что я только и думала что о новой поездке в поместье.

– Мам, могу я помочь тебе с работой? – спросила я, рассчитывая, что чем быстрее мама починит старинные простыни, тем быстрее мы повезем их обратно.

– Помочь? За эту работу мне заплатят, Грациэлла. Ты ее делать не можешь.

Прежде я частенько играла в шитье – на обрезках хлопчатобумажной ткани делала кривоватые стежки в попытке изобразить узоры или цветы, но мои детские потуги не имели ничего общего с маминой искусной вышивкой.

– А ты можешь научить меня? Пожалуйста, мама!

Мой интерес маму удивил и обрадовал, хотя о моих истинных мотивах она не подозревала.

– Хорошо. Но ты должна сосредоточиться. Я не стану тратить время на твое обучение, если, повышивав десять минут, ты убежишь играть, потому что тебе прискучило.

Я пообещала быть примерной ученицей. В качестве первого задания мама карандашом нарисовала на хлопчатобумажном обрезке прямые линии, а мне следовало вышить по ним швом «вперед иголку», стежками равной длины. Мама позволила мне выбрать цвет нитки, и я остановилась на ярко-розовой.

– Будь внимательна, не отвлекайся, – наставляла мама. Послюнив кончик нитки, мама вдернула ее в игольное ушко. – Учись работать обеими руками, одна рука с нижней стороны полотна, другая поверх него. Полотно прокалывай четко, держи иглу вертикально. Хвостик нитки оставляй такой длины, чтобы можно было обвить им следующие несколько стежков. Узелки завязывать нельзя. С обеих сторон вышивка должна выглядеть одинаково.

Я делала, как велела мама, но получилось все не так легко, как выглядело со стороны. Оказалось, что ничего легкого в вышивании нет. Я несколько раз прокалывала полотно с изнанки на лицевую сторону, но в начерченную линию ни разу не попала. Когда мне это наконец удалось, стежок вышел слишком длинным. Попробовав и наошибавшись, я все же привыкла к ощущению иголки и нитки, и к полудню мне вполне сносно уже удавались прямые линии и решетки. Мама, придирчиво изучив мою работу, осталась довольна.

Вскоре швом «вперед иголку» я научилась вышивать прямые линии, дуги и даже узоры сложнее. Как только мое умение стало удовлетворять маму, она показала мне шов «назад иголку», шов «в раскол», стебельчатый шов и тамбурный. Я уже вовсю рвалась взяться за белье Маркезини, но мама не позволила. Вместо этого она предложила мне вышить носовой платок.

– Попробуй так. – Мама показала мне узор с ромашками в своем альбоме.

Простая комбинация стебельчатого и тамбурного швов, но у меня были более грандиозные идеи. Я выбрала ветку вишни с плодами – этот узор мама вышивала на антимакассаре[16]. Мне узор понравился из-за сочетания ярко-малинового и розового и изогнутой темно-коричневой ветки.

– Для первой попытки это слишком сложно, – предупредила мама.

– Ну пожалуйста, мама, позволь мне попробовать!

Мама подумала немножко, потом сказала:

– Грациэлла, если ты возьмешься за эту работу, я рассчитываю, что ты ее закончишь, и закончишь хорошо. Ты уверена в своих силах?

От вышивания у меня вскоре устали глаза, шея и плечи ныли, но я не жаловалась. Теперь я оценила мамино мастерство, ее упорство и сосредоточенность. Еще я теперь понимала, почему мама требует, чтобы руки и рабочее место были безукоризненно чистыми. Когда я закончила работу, она отчитала меня только за бледный отпечаток большого пальца на краю носового платка.

На чистоте мама была зациклена. Она держалась подальше от всего, что могло испачкать пальцы, – например, она избегала работать в саду, а лук нарезала, постоянно погружая пальцы в лимонную воду, чтобы устранить пятна и неприятный запах.

Узор с вишней потребовал куда больше времени, чем я рассчитывала. Опытные мамины руки справились бы с работой за несколько часов, а моим неловким и неумелым понадобилось почти три дня, но я твердо решила завершить вышивку.

Готовую работу мама приняла почти без критики, что само по себе означало похвалу. Папа, наоборот, бурно аплодировал, когда за обедом я показала ему свой драгоценный носовой платок.

– Какая прелесть! – воскликнул он, затем повернулся к маме и проговорил: – Милая, ты вышиваешь все лучше и лучше!

Мама его шутке не подыграла.

– Папа, платок вышила я!

– Ты?! – по-театральному охнул папа.

– Да, папа.

– Нет, не верю! Как такое возможно?! Ни одна девочка на свете такую красоту создать не способна! – Папа захлопал в ладоши. – Ты такая умница! Я очень тобой горжусь. Вишенки на платке аж съесть хочется, до того они прекрасны.

За день до того, как мы должны были вернуть заказ в «Кашину Маркезини», я проснулась от громких, взволнованных голосов во дворе. То, что еще очень рано, я поняла, потому что птицы верещали во всю мочь, а сквозь щели в оконных ставнях сочился бледный свет. В воздухе сильно пахло горелым. Мамы в постели не было. По утрам я обычно чувствовала, как она встает. Я перекатывалась на мамино место и грелась в теплой ложбинке, оставленной ее телом, но тем утром, когда я потянулась на ее половину, ложбинка была холодной. Я села в постели, стараясь разобрать, о чем говорят на улице.

Маму, папу и тетю я обнаружила во дворе, одетыми в ночные сорочки. Горелым пахло очень сильно.

– Что случилось? – спросила я.

– Поезд сошел с рельсов, и начался пожар, – ответила дзиа Мина.

Товарный поезд с табаком попал в засаду прямо у Маццоло. Один из грабителей выстрелил, чтобы напугать машиниста, но искра от пули подожгла легко воспламеняющийся груз. Никто не пострадал, но поезд сошел с рельсов.

Новость об аварии распространилась быстрее густого дыма, и все мужское население окрестных деревень умчалось спасать, что получится. Поззетти уехал к месту крушения на велосипеде. Вместо папы его прицеп тем утром был загружен мешками и ящиками.

По-моему, до того дня полицию я в деревне не видела. Вместе с папой и Сальваторе я стояла у ворот и смотрела, как туда-сюда ездят полицейские на велосипедах, мотоциклах и других транспортных средствах. Вскоре появились новости об арестах, но не грабителей, напавших на поезд, а местных мужчин, занимавшихся мародерством.

Мама порадовалась, что папа не смог поехать со всеми к месту крушения. Ритина мать отмалчивалась. Она стояла у нас во дворе, прижимая к груди младенца, и разорялась, что если ее мужа арестуют, уж она три шкуры с него спустит.

Позже появился сам Поззетти. К счастью, его не поймали. Он привез мешок табака для моего папы. Подарок был щедрый, но не практичный: мой папа не курил.

– Табак можно продать, – сказала мама.

– И кто, думаешь, его купит? – отозвался папа. – В каждом доме теперь мешки этого добра. Вся область будет бесплатно курить годами.

– Что же ты станешь с ним делать?

– Сам курить буду.

– Но ты же не куришь.

– Только потому что курево нам не по карману. Не потому что мне не хочется.

– Это гадкая привычка, никакой пользы она тебе не принесет. Все курильщики кашляют.

– Милая моя, с учетом всего, что мне приходится терпеть, легкий кашель меня не потревожит. Да и возникает кашель потому, что легкие прочищаются.

– Курить тебе придется на улице. Не хочу, чтобы в доме воняло куревом, особенно пока у нас белье Маркезини.

В итоге папу изгнали на скамейку под окнами тетиной кухни. Я смотрела, как он сидит в сером облаке, отплевывается и то затягивается неумело скрученной сигаретой, то попивает свое лекарство. Мама запирала дверь и не впускала его в дом, пока он не разденется и не развесит одежду на дереве, где она проветривалась всю ночь.

К концу недели мама отреставрировала вышивку, постирала два комплекта простыней и скатерть. Она аккуратно упаковала белье в оберточную бумагу и веревкой закрепила на тетином велосипеде.

Мы с мамой пошли по дороге, вместе ведя нагруженный велосипед.

В воздухе по-прежнему пахло горелым табаком. По мере приближения к «Кашине Маркезини» запах усилился.

Как и в прошлый раз, мама позвонила в заднюю дверь. Нам тотчас открыла Фиорелла.

– Я привезла часть белья синьоры, – сообщила мама.

Фиорелла жестом велела нам войти.

– Ждите здесь.

Через несколько минут появилась синьора Маркезини. На сей раз она была в голубом платье, перехваченном на талии широким атласным поясом, на ногах – снова другие туфли.

– Добрый день, синьора Понти.

– Вот два комплекта постельного белья, – проговорила мама. – Желтый комплект, как вы просили, и еще с мелкими сиреневыми цветочками. А также льняная скатерть. Все отреставрировано, постирано и отглажено.

– Спасибо, что управились так быстро, – поблагодарила синьора Маркезини. – Могу я взглянуть?

Мама развернула оберточную бумагу – из свертка тонко пахнуло мылом.

Синьора Маркезини внимательно осмотрела вышитые края.

– Прекрасно! – наконец похвалила она. – Когда будут готовы другие комплекты?

– Могу подготовить все недели через три.

– Замечательно, – кивнув, проговорила синьора Маркезини. – Увидимся через три недели, синьора Понти.

Мама заколебалась.

– Когда я могу ожидать оплату за сделанную работу? – спросила она.

– Я собиралась расплатиться, когда будет сделано все, – ответила синьора Маркезини. – Но если вы нуждаетесь в деньгах и хотите, чтобы я расплачивалась за каждый подготовленный комплект, это можно устроить.

– Так было бы предпочтительнее, – сказала мама.

– Приезжайте в понедельник, и я с вами рассчитаюсь. Если меня не будет, я оставлю деньги Фиорелле.

На этом нас довольно поспешно выпроводили из дома. Мама схватила велосипед и быстро повела его прочь. Мне пришлось бежать, чтобы поспеть за ней.

– В понедельник! – выплюнула мама. – Я должна снова приехать сюда в понедельник! Пусть забирает свои чертовы простыни по мере готовности! И чертовы деньги пусть с собой привозит!

На обратном пути разговаривать маме, ясное дело, не хотелось. Мама крутила педали так быстро, что даже странно, как я смогла удержаться на велосипеде. Я была сильно разочарована, что не встретилась с Джанфранческо.