«Почему бы и нет!» – восклицает по телефону наш господин Мацерат, которого его шофер везет по автобану на восток. «Почему бы и не крысолюди?» – говорит он и, встретив мое возражение, сразу же готов к более продолжительной речи: «Здесь голая идея уже обрядилась в брюки, носки и ботинки…»

«Не все, что человек воображает, должно воплощаться в жизнь!»

«Это следовало бы сказать Богу Отцу, когда он взял в свои руки глину, чтобы испечь старого Адама».

Наш господин Мацерат позволяет своему шоферу Бруно, который еще во времена жизни Оскара в психбольнице принимал его хитросплетения за реальность, подтвердить его взгляды. Монстр пришелся по вкусу, тем более что образ крысочеловека напрямую ведет к Мальскату и его картинам: «Если бы художник, после того как он расписал Шлезвигский собор готическим фризом с индюками, который наконец-то вдохнул жизнь в статичную историю, перенес на известковую штукатурку и других мифических существ, то извечная мечта человека быть одновременно человеком и животным обрела бы зримый образ и стала бы убедительной для всех искусствоведов».

Наш господин Мацерат перечисляет: четырехногие кентавры, улыбающийся сфинкс, изящество быкоглавых мужчин Пикассо, забавный слоновий хобот индийского Ганеши, нереиды и наяды, боги с птичьими, собачьими и змеиными ликами. Сад земных наслаждений Босха манит его блуждать от одного образа к другому. Охваченный восторгом, словно желая обзавестись когтями и звериной головой, он восклицает по телефону: «Французские готические соборы усыпаны гротескными, демоническими, адскими водостоками, которые при ближайшем рассмотрении словно бы смешивают человеческий род с другими видами животных. Там из монстров, корчащих рожи, глядят шакалы и рыси. Я видел козолицых женщин и рогатых малых. Мы всегда мечтали хотя бы наполовину превратиться в оленя, орла, рыбу – чешуйчатую или летучую. Какая красавица не мечтает заполучить чудовище в любовники? А пара могучих ангельских крыльев! И козел, скрывающий в себе дьявола, а дьявол – зловонного козла! Нет, не только детвора верит в кота в сапогах. Мы видим себя жуками: лежащими кверху ногами и беспомощными. И часто вопреки нашей воле, поскольку сказки столь могущественны, мы превращались в оленей, лягушек, семерых лебедей, оставаясь при этом заколдованными людьми. Спросите Короля-лягушонка, того, что живет в колодце возле пряничного домика и которому в вашем фильме, похоже, уготована лишь роль статиста…»

Здесь наш господин Мацерат вынужден прерваться. В трубке автомобильного телефона отчетливо слышен знакомый шум, а также звук тормозов и ругань шофера. Незадолго до Хельмштедта – «Как это характерно, – говорит Бруно, – водитель БМВ при обгоне спровоцировал аварию. К счастью, прибывшие на место происшествия полицейские не стали вызывать скорую помощь. Противоположную сторону они охарактеризовали как “ссорившуюся пару, обоим лет по тридцать”».

«Плохое предзнаменование!» – пророчил беду я.

«Ничто не сможет нас остановить!»

«Вам следует развернуться, немедленно!»

«Подумаешь! – отмахнулся наш господин Мацерат. – Обычное повреждение кузова. Час потерянного времени. Мы въедем в Польшу с вмятиной и несколькими царапинами, что, впрочем, не красит “мерседес”. Эти инфантильные лихачи раздражают! Но вернемся к теме: почему бы в будущем не появиться крысолюдям? Художник Мальскат вряд ли бы возражал».

Ему пока не удалось расписать готические соборы, монастырские галереи, поперечные нефы и опорные арки, поскольку вокруг бушевала война. После того как в любекском госпитале Святого Духа он смыл под хорами притвора поврежденную казеиновую стенную роспись XIX века, которую ошибочно принимали за готическую, заменив ее своей быстро состаривающейся готикой, и выполнил дополнительные заказы фирмы Фея в уже оккупированной Верхней Силезии, Мальскат отправился в армию.

Большую часть времени он провел в оккупационных войсках на севере Норвегии, где, неся караульную службу, дослужился до звания обер-ефрейтора. Насколько я знаю, он ни разу не выстрелил. Ни отказа от выполнения приказов, ни арестов. Никаких наград, никаких героических поступков, никаких захватывающих историй.

«Он был плохим солдатом, но интересным человеком», – говорили в середине пятидесятых бывшие солдаты, которые по требованию адвоката Флоттронга участвовали в качестве свидетелей в процессе по делу любекского фальсификатора. Уже тогда Мальскат высмеивал споры искусствоведов об индейке. Он рисовал этих птиц для каждого солдата, который просил об этом, но никогда для офицеров. Один из свидетелей рассказал, что, к сожалению, подписанный Мальскатом рисунок индейки был утерян во время отступления. Особенно солдатам нравилось, когда долгими зимними вечерами Мальскат читал им вслух книгу, в которой какой-то профессор искусствознания выдвигал теорию о том, что фриз с изображением индеек доказывает открытие Америки викингами. Это было так смешно, что они ржали как кони.

По другим свидетельствам, Мальскат украсил внутреннюю сторону дверцы своего военного шкафа фотографией популярной в мирное и военное время актрисы Ханси Кнотек. Конечно, во время войны в каждом солдатском шкафу висела фотография какой-нибудь актрисы, но, по словам Мальската, Кнотек была особенной. Он говорил, что, взяв ее за образец, создал множество контуров готических мадонн, ангелов и святых, кроме того, он восхищался ею и не пропускал ни одного фильма с ее участием.

Во время любекского процесса художник признался, что продолжал восхищаться красивой кинозвездой и после войны, последний раз он видел Кнотек в фильмах «Веселая бензоколонка» и «Колокола родины», причем не один раз. Он утверждал, что это нашло отражение на его фресках в хоре и нефе церкви Святой Марии.

Сравнительный анализ картин выявил не только внешнее сходство, но и умение Мальската усиливать выразительность: он придавал довольно простому личику боль и внутренний огонь. Не только знаменитая Мария с младенцем в первом пролете хора, но и Богоматерь в сцене распятия в нефе, а также Мария Магдалина, образ которой благодаря повреждению левого глаза обретает глубину, и Мария, к которой явился ангел, – все они являются готическими сестрами той кинодивы, фотография которой – обычный кадр из телеверсии оперетты «Родина» – четыре года путешествовала из одного одностворчатого шкафчика в другой. Ведь часть Мальската постоянно перебрасывали с места на место, и везде он нес караульную службу.

Вот таким я его вижу: с карабином Mauser 98k. Он охраняет склады с боеприпасами, казармы, кассы. Холод невыносимый. Его длинный нос мерзнет. Он мечтает посетить в Осло зимнюю мастерскую художника Мунка, чтобы научиться у него экспрессии, ведь картины Мунка полны криков и тишины, но ни одна командировка не приводит его туда.

О его солдатской жизни известно немного. Пока наступление превращалось в отступление, линии фронта выпрямлялись, подводные лодки больше не появлялись, город за городом исчезал под бомбами, фюрер все реже выступал с речами, все верили в чудо-оружие, а в еще безымянных лагерях смерти прибывающих записывали как убывающих, Лотар Мальскат рисовал пастелью норвежские пейзажи и обменивал их на сигареты и шокаколу[25]. Он всегда был заядлым курильщиком. Но как утверждали все свидетели, этот популярный среди офицеров и солдат восточный пруссак никогда не брался за кисть или уголь по приказу – лишь по собственному желанию.

Но затем случилось так, что во время его службы на далеком севере, в ночь на Вербное воскресенье 1942 года, Любек подвергся бомбардировке британской авиации. В солдатской газете, которую Мальскат прочитал с опозданием, это событие было названо террористическим актом. Особенно пострадали центр города и готические церкви из красного кирпича. Именно этого и добивался британский маршал авиации Харрис. Церковь Святой Марии сгорела. Несколько сводов хора обрушились. Когда в качестве временной меры заделали пробоину в крыше хора и вновь замуровали своды, епископ Любека, который, как и многие евангелические пасторы, был нацистом, поместил замковый камень в форме свастики в своде хора; Мальскат, должно быть, видел это удостоверение личности «Немецких христиан»[26] Любека, когда в 1949 году взобрался на строительные леса со своими горшками с краской и проволочной щеткой и обнаружил, что предстоит много работы.

Конечно, свастику вскоре сбили зубилом, как поступали повсеместно в начале пятидесятых, однако епископ, если он еще жив, скорее всего, так и остался в глубине души нацистом.

А если бы художник Мальскат, как уже давно думает наш господин Мацерат, изобразил не только американскую домашнюю птицу, но и, под поцелуем Иуды на второй панели, вместо чередующихся орлов и львов – крыс, бегущих крыс, которые бы составляли пары с курчавыми человечками от медальона к медальону? Что, если бы этот мотив, созревший после военных лет, он развил дальше, если бы ему удалось создать в так называемом животном окне рядом с любекской часовней посланий аллегорическое изображение объединения или даже больше – примирения крысы и человека в готическом стиле?

Однако нет никаких доказательств, что Мальскат рисовал крыс. Дальше индеек он не заходил. Правда, учитывая, что его двадцать одного святого в хоре вскоре после процесса беспощадно смыли, о чем до сих пор свидетельствуют грязные разводы, можно предположить: он все же мог спрятать где-нибудь, например, в капители колонны, где его святые стояли тесно группами по трое, крысолюдей среди листвы. После стольких ночных дежурств на далеком севере от него такое вполне можно было бы ожидать.

У нашего господина Мацерата позади повредившая кузов авария, и теперь, когда он, с большим опозданием подъезжая к Хельмштедту, видит перед собой Германскую Демократическую Республику с ее сверхбетонной границей, он в последний раз берет в руки автомобильный телефон, чтобы согласиться со мной, в том числе и от имени своего шофера. «Мне эта идея очень нравится! – восклицает он. – Почему бы и нет? Способности Мальската часто недооценивали. Несомненно, он искал возможность – пусть даже в мелочах – воплотить свои грезы. Разве в любекском верхнем хоре церкви Святой Марии – проверьте сами! – не изображен пророк Иона в пасти кита так, словно кит и Иона – единое целое? И разве, подобно библейскому Ионе в ките, не таится в человеке крыса?!»

Очевидно, при прохождении пограничного контроля придется немного подождать. Шофер предлагает изменить программу путешествия и переночевать в Западном Берлине. Однако наш господин Мацерат настаивает на гостиничном номере в Познани и тут же пускается в воспоминания, предвосхищая визит к своей бабушке: «Из Познани мы прибудем вовремя. Остались ли подсолнухи у забора? И носит ли она все еще четыре юбки сразу? Кстати, в моей юности немаловажную роль сыграла одна носовая фигура, выставленная в городском музее, которая сопутствовала нескольким несчастным случаям. Из чешуйчатого рыбьего хвоста росла деревянная расписанная женщина с пышными формами, которую называли Ниобеей или, по-народному, Зеленой Маричкой: говорили, что ее янтарные глаза обладали смертоносным действием. От крысочеловека же, наоборот, можно было бы ожидать живительного воздействия. Если этого не сделал Мальскат, то пусть кто-нибудь другой изобразит наше будущее ужасающим или смешным. Мне, во всяком случае, любопытно. Ведь устаревший и в значительной мере скучный человек уже давно нуждается в смелых манипуляциях. Насколько я знаю, эта новая деятельность, когда здесь берут один ген, а там добавляют другой, становится все более распространенной среди старательных ремесленников».

Вероятно, там поднялся шлагбаум. Наш господин Мацерат кладет трубку. На своем слегка поврежденном «мерседесе» со скоростью сто километров в час он промчится по ГДР, пока у Франкфурта-на-Одере не поднимется очередной шлагбаум, на этот раз бело-красный, и – католически выстрадывающая свою судьбу – Польша не раскинется перед ним.

Как он одновременно любопытен и напуган. Сохранила ли его бабушка ту просторность, которую он всегда желал видеть в ее внутреннем мире? Боюсь, он боится. Но теперь он должен отправиться в путь. Соответствуя лучшей половине своей сомнительной жизни, Оскар едет домой.

Пусть все подарки остаются нераспакованными

Чего же я все еще жду?

Еще мерцает мутное стекло

Застыв в ожидании, я предчувствую,

Она прервалась и перестала играть усиками. В этот момент я смог представить себе то, что так часто описывали и называли финальным состоянием; однако такие слова, как кратерный ландшафт или тотальное опустошение, были бы слишком поверхностными.

Затем она сказала: Даже милая Кашубия, прежде называвшаяся Кашубской Швейцарией, со своими картофельными полями, ежевичными изгородями и смешанными лесами, с богатыми рыбой озерами и речкой Радауной, утратила свой облик. Хотя они и не пострадали непосредственно, прилегающие районы все же ощутили на себе воздействие нейтронного и гамма-излучения, достигшего Тчева и Картуз, и еще сильнее – ядерных ударов, эпицентры которых пришлись на центры городов Гдыня и Эльблонг, расположенных к востоку от Вислы. Равнинная местность не смогла противостоять ударным волнам, а холмистые леса превратились в огненные бури, которые, достигнув самой Тухольской пустоши, сожгли все, что могло гореть. Но особенно пострадали исконные земли кашубов из-за солнечного затмения, резкой смены климата и радиоактивных пылевых бурь, которые после Большого взрыва господствовали над погодой по всему миру и почти уничтожили всякую жизнь; даже сейчас – спустя столько времени – мы боимся того, что принесли с собой эти бури.

Ты же знаешь, дружочек, сказала крысиха, насколько точны были прогнозы ваших ученых. В конце человеческих времен соревновались в подведении итогов и подсчетах. Речь шла о мегатоннах и мегасмертях. Это называлось сценариями. Как ни противоречивы были эти предварительные отчеты по отдельности, в целом они подтверждали последние достижения человечества, которым служили многие ученые умы: ни один регион не был пощажен, нигде не осталось идиллии, даже самые южные убежища пали, хотя и позже. Сияющие частицы просачивались повсюду: ни одна долина не была слишком узка, ни один островок не остался незамеченным. Где-то смерть наступала мгновенно, где-то мучения длились долго. Никакая жизнь не трепыхалась, нет, скажем по-человечески: вскоре никакая высшая жизнь не трепыхалась. Если воспользоваться выражением «под корень», которое человек порой шутливо применяет, имея в виду нечто окончательное, ведь оно указывает на то, как мы, крысы, все выгрызаем до самого корня, – все исчезло под корень!

Поскольку я не протестовал и не задавал вопросов, она избавила меня от подробностей и сказала: Мы не хотим отслеживать ваш конец вплоть до последнего убежища, куда важнее остаться в этой местности, как бы тебе ни нравилось путешествовать, ведь ты побывал даже в Индии, Китае и на Аляске. Куда бы ни заводило тебя любопытство, домом для тебя была не Калькутта, а земли между устьем Вислы и Балтийским кряжем. В итоге твоя Кашубия превратилась в безлесную конечную морену, изрытую озерцами среди осыпей, покрытую грязью, потрескавшуюся и пригодную только для нас, крыс, хотя и мы потеряли более двух третей своей популяции. Безусловно, своевременно зарыться было правильно, но помочь выжившим представителям наших народов могли лишь ранее непривычная система организации запасов и тяжелые тренировки…

Теперь она хотела заставить меня поверить, что перед самым концом времен человека определенные кланы крыс специально поселились в атомных электростанциях и хранилищах ядерных отходов, чтобы закалиться и выработать у себя иммунитет. Смешно! воскликнул я, типичная крысиная латынь!

Она продолжала докладывать, подчеркнуто невозмутимо: В любом случае как только мы покинули убежища, то оказались совершенно одни. Потому что вместе с людьми погибли все домашние животные. Ни одна собака, ни один кот не выжил. С исчезновением лесов вымерли и дикие животные: ни один еж, ни один кабан не смог пережить это. Лишь гораздо позже мы с облегчением, но вместе с тем сбитые с толку, обнаружили, что были не так уж одиноки, как казалось поначалу.

Она не переставала удивляться: Невероятно, правда, что помимо тараканов и мух выжили некоторые воробьи и голуби? А в кашубских промоинах сохранилась икра рыб и лягушек, так что можно было рассчитывать на возрождение водоемов. Вскоре появились тритоны и ящерицы. Позже, гораздо позже, когда вокруг промоин зародилась новая жизнь – мхи, лишайники, хвощи, камыш и низкорослые кустарники, – появились комары, стрекозы и эти вечные копуши: сухопутные и водные улитки. Ах да, были еще противные черви, не совсем дождевые – мы их звали сажевыми червями, – но их было немного. Чего-то не хватало. Ах, друг, жаловалась крыса, какими одинокими вы нас сделали.

Поскольку я притворился мертвым и не хотел быть высмеянным из-за каких-либо возражений, она вновь принялась за свой доклад о последнем дне: Когда спустя несколько дней после вашего эндшпиля тишина в нашей системе ходов и спасительных камерах стала невыносимой, мы отправили наверх несколько крысят. В то же время нам пришлось утилизировать все пометы, родившиеся во время Большого взрыва и сразу же погибшие. Ни одна из молодых крыс не вернулась. Затем были и другие потери. В конце концов, чтобы сохранить возобновляемую популяцию, мы отправили наверх старых крыс. Некоторые из них вернулись, принесли новости, а затем скончались в муках: внутренние кровотечения, опухоли. Поверь нам, друг, сообщения с поверхности звучали как человеческие преувеличения. Там, наверху, ничего нет. Слова вроде ничейной земли или флюнкерте эрреш – часто упоминаемой выжженной земли – были последними, что приходили на ум старым крысам. И когда мы, большими группами, но всегда заботясь о резервах, решили покинуть убежище, потому что внутренний порядок, особенно в больших камерах, начал рушиться, мы сразу же захотели вернуться назад и предпочли терпеть напряжение внизу, а не пустоту наверху.

Крысиха замолчала, словно само ее молчание должно было рассказать о пустоте, о ничто.

Я перестал притворяться мертвым: И вы все это выдержали: сначала зарытые внизу, потом подставленные под удар наверху?

Что нам оставалось делать? сказала она. Поскольку все пути отступления были перекрыты, нам пришлось прибегнуть к поведению, которое было присуще нам с незапамятных времен. И все же немногие смогли пережить этот ранний период новой эры. Многие чахли, другие не могли разродиться здоровым потомством. Вновь и вновь приходилось безжалостно обгладывать обезображенный помет. Только постепенно мы смогли адаптироваться к постчеловеческим условиям. Нет, мы до сих пор страдаем от долгосрочного ущерба…

Но, к счастью, воскликнула крысиха, некоторые группы приспособились к пылевым бурям и их сияющему приданому, поселившись в ядерных реакторах и хранилищах ядерных отходов в пору угасания времени людей и став устойчивыми к радиации. Им удалось вырастить первое здоровое потомство. Но здоровый не означает прежний: наша некогда серо-коричневая шерсть теперь зеленая, словно мы хотели сохранить цвет, который угас вместе с людьми. И не только мы изменились. Воробьи и голуби теперь покрыты белыми и ярко-красными перьями. Лягушки и жабы стали гораздо крупнее, но почти прозрачными. Рыбы в лужах похожи на обычных плотву, карпов и щук, но у них изменены жабры и боковые плавники, словно там должны вырасти конечности для выхода на сушу. Ах, да! Еще вот что: мухи откладывают живых личинок и, представь себе, кормят их молоком, как мы. Появились летающие улитки и пауки, плетущие паутину под водой. Черви, питающиеся сажей, оказались весьма полезными, но их нельзя есть, даже нам.

Я кричал: Ты вычитала это, крысиха! Нахваталась в каком-то развлекательном чтиве. Этот тривиальный научно-фантастический паноптикум! Мальскатские мифические существа или брейгелевские исчадия ада. Обычное мутационное надувательство!

Спокойно, словно мое возражение было предсказуемым, она сказала: Послушай, старичок. Необязательно верить в то, что ты не хочешь слышать. Но мы бы с радостью, если появится такая возможность, показали бы тебе наземных рыб, жужжащих летающих улиток и кормящих молоком мух. Ты еще удивишься.

Меня раздражали ее доверительные обращения: Папочка, добрый старый папочка, говорила она. Но крысиха, несмотря на мои едкие замечания по поводу, как я выразился, читательско-крысиных фантазий, спокойно продолжала свой доклад: Так или иначе, с тех пор мы снова расселились по поверхности Земли. Только запасы мы оставили под землей. Сверху было мало съедобного, и то, что находилось, было испорчено вредными веществами. Нам пришлось разработать системы предупреждения и питаться запасами, пока мы не стали почти невосприимчивы к ядам и не смогли насытиться тем, что находили. Этого добра в нашем регионе, который когда-то был твоим, было предостаточно, ведь все, что человек построил: жилые дома, казармы, коттеджи, фабрики, церкви, театры – все это сохранилось со своими стенами и предлагало в подвалах и на складах все необходимое для нашего размножения. Мы жили совсем неплохо в этот переходный период и с удовольствием вспоминаем склады польской милиции с консервами. Жестяные банки не представляли для нас никакой сложности. В основном мы находили консервированную тушеную капусту со свининой и тмином, вареные колбасы и гуляш. Кроме того, были запасы сала и кровяной колбасы в банках и ведрах. Также встречались гусиные потроха с перловкой. Этот большой склад, созданный для государственной самообороны, мы обнаружили в пригороде Лангфур, на Хохштрисе, где давным-давно располагался лейб-гвардейский гусарский полк кронпринца, а на момент конца – милиция. В Данциге мы нашли много продовольственных складов и хорошо укомплектованные складские помещения столовой верфи имени Ленина с консервами. Но в остальном кладовые и холодильники безлюдного города казались нам довольно бедно оснащенными. Нам приходилось искать и искать, и в процессе мы стали городскими.

Видишь, сказала крысиха, наше положение было вполне приемлемым. Поскольку термобарические бомбы, согласно своей природе и цели, уничтожили только все живое, то в центре и порту каждое здание осталось целым и невредимым, а вместе с ними – транспортные средства и оборудование. Старый город, который неоднократно разрушался людьми и затем за большие деньги восстанавливался, не утратил ни одной башни и ни одного фронтона. Святая Мария восседала на яйцах, как и прежде. Как и прежде, изящная башня ратуши поднимала к небесам сквозь сажу какого-то позолоченного короля. Дома на Ланггассе, Фрауэнгассе, Хундегассе, Йопенгассе и Бротбенкенгассе выстроились в ряд, превосходя друг друга пышностью фасадов. Старинные городские ворота открыты и красиво закруглены, Зеленые ворота великолепны, хоть и покрыты копотью, как и все стены. Повсюду лестницы и вырубленные из камня террасы. Бронзовый Нептун, до сих пор стоящий перед Артусхофом с трезубцем в руке, грацией и игрой мускулов напоминал о былом человеческом роде.

Проклятье! Я начал ей верить. Она говорила как знаток местности. Она знала, что с Вольвебергассе можно попасть в арсенал, пройти мимо Большой мельницы и дойти до отеля Гевелиус. Даже Остров складов между Мильхканненгассе и Нидерштадтом был ей знаком: от Ланггартена вплоть до Кнайпаба; но эта часть города, с сожалением сказала она, была полностью заболочена, как и весь город, который со всех сторон окружали шламовые потоки, до самого фронтона костела Святой Троицы, до Оливских ворот. Она точно указала расположение пригородов Ора и Шидлиц. Даже когда описывала пассажирский поезд, готовый отправиться в Варшаву с третьего пути, она правильно назвала главный вокзал, а памятник рабочим перед порталом верфи имени Ленина был ей так же знаком, как и сама верфь. Я был склонен ей верить, когда она утверждала, что крысы обнаружили на стапелях, в сухом доке и на причалах недостроенные корабли, корабли на ремонте и пришвартованные стальными канатами суда различного происхождения и водоизмещения. Естественно, без людей. Она сказала: Мопеды и велосипеды лишившихся соков работников порта и верфи сохранили свой первоначальный вид.

Эй, крыса! воскликнул я. И что же, черт возьми, вы сделали с теми, кто лишился соков? Они ведь должны были валяться повсюду, усохшие, как ты говоришь.

Друг! Крысиха призывала меня: Немного сочувствия! Ты говоришь о людях, о себе подобных.

Да, мы находили их повсюду. В домах, переулках и церквях, на Хоймаркте, Коленмаркте, по всему Длинному мосту, в трамваях, пригородных поездах, даже в экспрессе до Варшавы. Иссохшие кадавры, кожаные и черные как сажа, с тех самых мрачных времен, как начались пыльные бури. Они лежали, сидели на корточках, сжимались, спутывались меж собой, словно при конце подражали тому, как слипается порой наш выводок – явление, получившее название «крысиный король». В каютах кораблей, на каждой палубе, вдоль причалов, в столовой верфи имени Ленина, буквально везде из людей вытекала кровь, слизь, вся влага, все соки. Сморщенные до карликовых размеров, они были легки для нас, когда мы их убирали. Многие из них – очевидно, туристы – цеплялись за свои фотоаппараты. И все же – поверь нам! – человек был прекрасен в своих останках. Все его конечности были вывернуты в причудливых жестах; лица, искаженные гримасой и красивые. Лишенный цвета губ и блеска глаз, робкой улыбки, нежного или властного голоса, ловких движений пальцев и гордой осанки, человек все равно оставался прекрасен. И даже тот черный сальный налет, покрывавший всех, который мы терпеливо и тщательно счищали, не мог умалить его красоты. Долгое время мы не желали расстаться с этими красноречивыми остатками былого величия. Однако не только голод заставил нас убрать обессоченных: постчеловеческая эпоха должна была полностью принадлежать нам, выжившему роду крыс.

Мне почудилось, будто крысиха, которая мне снится, взяла меня за руку. Далеко от моей космической капсулы она вела меня по пустынным улицам, по городу без людей. Я не отбрасывал тени, но слышал свои шаги. Как бы ни была закопчена кирпичная кладка, старые надписи на городских воротах все равно сохранились. Круглыми латинскими буквами, а также немецкими и польскими, они повествовали о Данциге и Гданьске. То, чего не мог разобрать я, мне диктовала крысиха. На Золотых воротах все еще красовался девиз некогда богатого, одержимого торговлей города – девиз, который веками служил оправданием для произвола властей, а теперь обратился к крысам: Nec temere, nec timide[27]. Мы хотим быть такими, сказала крысиха, не слишком безрассудными, не слишком робкими. Ах, друг, как же твой город прекрасен и уютен для нас!

Увиденное мною было неоспоримым доказательством того, что каждое здание, хоть и было закопчено и лишено окон, сохранилось до мельчайших деталей. Безусловно, это была мрачная картина, но все же узнаваемая. Ровный слой копоти выделял карнизы, украшения фронтонов, наличники и фигуры рельефов с большей четкостью, чем прежде. И по-прежнему ошеломляет вид с Ланггассе через узкую Бойтлергассе на башню церкви Святой Марии. Возвещает ли она до сих пор своей протестантской известковой белизной о настенной живописи Мальската? Я хотел войти в церковь, но крысиха мне этого не позволила. Позже, сказала она, может быть, позже.

На Длинному мосту, через все ворота, ведущие к Моттлау, кипела крысиная жизнь. Они или жрали, или спаривались. Я не хотел видеть, что именно они пожирали. Эти жестко-кожаные комки могли быть откуда-мне-знать чем. Крыса пожалела меня, не болтала без умолку, как обычно, а цитировала отрывки из Библии, относящиеся к той самой крысиной деятельности, для которой было достаточно одного слова: размножайтесь. Менлины вслепую вскарабкивались на фемлин, а те позволяли на себя взбираться, не совершая никакого выбора. Потом снова жрали: жрали что-то.

Вот такие мы, сказала крысиха. Забота о пропитании, чтобы множиться, приводит нас в движение. Знаешь что-нибудь получше, друг?

Любовь, сказал я, великая, всеобъемлющая, избирательная любовь, это божественное и вместе с тем глубоко человеческое чувство, которое, когда я думаю о моей Дамроке…

Брось! воскликнула крысиха. Когда вы подошли к концу, вы, люди, уже не понимали, кто из вас самец, а кто самка. Сбитые с толку своими фантазиями, вы хотели быть сразу всем: и самцами, и самками, млекопитающими, которые сами себе пытались доставить удовольствие своим собственным членом в своей собственной вагине.

Мы оба рассмеялись. Отлично, крысиха! Ради тебя стоит видеть сны. Об этом я расскажу мореплавающим женщинам, которые списали меня со счетов, выдворив вместе с этим маленьким отличием…

Мы покинули Рехтштадт и Альтштадт, окруженные со всех сторон шламом и осыпью вдоль Вальгассе, где бы он ни достигал своих границ. Отроги уже подсохшего и проходимого вязкого месива проникали в ключевую дамбу до самых Якобских ворот и входа на верфь, все еще гордо носившую имя Ленина. Там, возвышаясь на трех железных крестах, на которых висели, словно распятые, якоря, стоял памятник рабочим, расстрелянным милицией в декабре семидесятого.

Я сказал: Скажи мне честно, крысиха, честно, что вы, крысы, думаете о Solidarność[28]?

Она ответила: Мы всегда применяли эту идею на практике.

А стали бы вы в будущем, если бы вас угнетала власть…

Никогда больше, сказала она, крысиный род не будет прятаться в норах.

Но если бы, предположим, появилась какая-нибудь главная крыса…

Смешно! воскликнула она. Такое может измыслить лишь человеческий мозг. Мы никому не подчиняемся.

На территории порта стояло и лежало все то, что уцелело со времен человека: краны, контейнеры, погрузчики, военная техника разных калибров. К кнехтам были привязаны три катерных тральщика, готовые к выходу в море. Но ни одной руки, ни одной команды, ни одной чайки. Только крысы, повсюду крысы, которые и здесь следовали библейскому изречению. На каждой палубе корабля, кучами вокруг контейнеров, которые они прогрызли насквозь, вдоль причалов. Их цинково-зеленая шерсть выделялась на черном металлоломе. Лишь они вносили краски в эту картину.

Крысиха снова рассмеялась. Кстати, друг, знаешь ли ты, как по-польски называют крыс?

Я ничего не хотел знать. Я хотел вернуться в свою космическую капсулу, уединиться, отдалиться, увидеть во сне другие двигающиеся образы. Прочь отсюда!

Szczur, сказала крысиха, прежде чем исчезнуть. Так по-польски будет крыса. Szczur! кричала она мне вслед. Повтори, пожалуйста: Szczur!

Дело ведь не в том, что Кашубия – всего лишь глубинка, обойденная великими событиями провинция, та самая холмистая ограниченность за семью горами, самодовлеющая: кашубская трава Анны Коляйчек разрослась по всему свету. Отпрыски линии Войке, ведущей свой род из Жуково, где когда-то был монастырь, который потом стал государственной собственностью, после очередной войны оказались в Австралии: два брата Войке, внебрачные сыновья Стине, оставили свою мать и отправились туда на корабле, прихватив невест из Кокошек и Фироги.

После одной, а затем другой войны кто-нибудь из ветви Стомма и, скажем, Кучорра эмигрировали в Америку, где в Чикаго и Буффало находили потомков того самого Йозефа Коляйчека, который, как известно, в начале века скрылся под плотами своей Анны; с тех пор многие из них стали успешными Колчиками в мелкой и крупной торговле.

Один из Бронски, ведущих свой род от отца Анны, который владел землей в Матарне, еще во времена кайзера добрался до Японии, где выучился есть палочками. Один из его внуков разбогател и обзавелся семьей в Гонконге.

Спустя сорок пять лет помимо Оскара, внука Анны, поселившегося в Рейнской области, несколько внуков ее покойных сестер Аманды, Хульды и Лисбет обосновались в Швабии и Рурской области, потому что, как тогда говорили, на востоке, за кашубским столом, конечно, красивее, но на западе – лучше.

По материнской линии Анны Курбиеллы, которая, судя по церковным книгам Картуз, Матарни и Вейхерова, постоянно сплеталась узами брака с родами Войке, Стомма, Кучорра, а также с пришедшими в род Лемке и Стоббе, один из Курбиеллов ушел в торговый флот, но с середины пятидесятых обосновался в Швеции. Оттуда он решил эмигрировать в Африку: его открытки с пальмовыми пляжами и экзотическими фруктами приходят из Момбасы, где он работает в сфере гостиничного дела.

Хотя все эмигрировавшие кашубы с гордостью заявляют о себе как об американцах, гражданах Содружества и с особым рвением позиционируют себя как западных немцев, от них все равно веет кашубским, этим запахом пахты и вареным свекольным соком; даже наш господин Мацерат, который любит изображать из себя человека мира и большого путешественника, под своим одеколоном носит запах родного хлева.

Когда Анна Коляйчек объявила о своем сто седьмом дне рождения пригласительными открытками, ее услышали на всех пяти континентах, в том числе в Монтевидео, где один из правнуков пропавшего Йозефа Коляйчека, как и все Колчики, торгует лесоматериалами и ценными породами древесины. Кроме того, говорят, что Колчики занимаются вырубкой лесов в бразильской сельве и владеют ящичной фабрикой в Исландии.

Таким образом, в путешествие отправился не только наш господин Мацерат, держа путь через Познань и Быдгощ, который раньше назывался Бромберг, в то время как Войке, теперь авантюрно называющийся Викингом и работающий на железной дороге, плывет домой с женой из Австралии, из всей этой толпы один только мистер Колчик, женатый на Стомме, летит вместе с супругой из окрестностей Мичиганского озера.

Из Гонконга с пересадкой во Франкфурте-на-Майне в Варшаву летит супружеская пара Брунс, ранее Бронски. Они занимаются экспортом дешевых игрушек из британской колонии и с тревогой ожидают, как миссис Брунс, имеющая явные китайские корни, будет чувствовать себя среди кашубов.

Торговец ценными породами древесины из Монтевидео, к сожалению, не сможет приехать; зато приедет бывший матрос, который через Швецию попал в Африку и до сих пор носит фамилию Курбиелла, работая управляющим отелем.

Хотя внуки покойных сестер Анны, Аманды, Хульды и Лисбет, живут ближе прочих к Кашубии, только господин и госпожа Стомма, она в девичестве Пипка, согласились приехать со своими двумя детьми-подростками. Семья Стомма, владеющая велосипедным магазином с ремонтной мастерской и филиалом в Ванне-Айккель, где они также содержат управляющего, приедет из Гельзенкирхена на поезде.

Наш господин Мацерат безуспешно пытался уговорить своего предполагаемого сына Курта и его мать, урожденную Тручински, отправиться с ним в поездку на «мерседесе», однако Мария сочла себя слишком занятой. После смерти мужа незадолго до окончания войны, которой, по мнению Оскара, можно было избежать, она осталась одинокой и весьма деловой женщиной.

«Нет-нет! Я не хочу туда больше возвращаться!» – говорят, воскликнула она. Из-за этого разгорелся серьезный спор, в ходе которого было поставлено под сомнение отцовство. Но углубляться в эту злосчастную тему сейчас нецелесообразно. В итоге Мария Мацерат отказалась от поездки, заявив, что не может просто так бросить свою сеть магазинов.

Когда перед его отъездом я невзначай задал ему вопрос: «Скажи мне, Оскар, кого из разбросанных по свету кашубов ты знаешь лично?» – он ответил: «Некая робость до сих пор мешала мне отправиться в путешествие по местам моего прошлого. Конечно, мы переписывались, но, за исключением фотографий – особенно старательно фотографировались Колчики, – не было ничего наглядного. Теперь я надеюсь, если не удастся увидеть моего дядю Яна, который был так дорог моей маме, то хотя бы встречусь с его сыном: Стефан всего на два месяца старше меня».

После паузы, затянувшейся настолько, что он успел несколько раз повертеть свои перстни, он произнес: «Ну что ж, о чем-то действительно серьезном говорить, пожалуй, не придется. Вы же знаете, что такое семейные торжества. Много суеты, а по-настоящему близких отношений мало. Меня больше всего интересует моя бабушка. Только она осталась для меня осязаемой реальностью. К ней, только к ней я и хочу. Правда, Анна Коляйчек больше не живет в Биссау-Аббау, а переехала ближе к Маттерну, который теперь называется Матарня. Ее вынудили переехать из-за строительства нового аэропорта. Так что те картофельные поля, которые она обрабатывала с юности, как и прочие мифы, теперь исчезли под бетоном».

Пока он едет в поврежденном «мерседесе» и после ночи без снов подъезжает к Бромбергу из Познани, необходимо задать другие вопросы, если не ему, то риторически: Почему снова Оскар? Разве не мог он остаться в своей лечебнице, все еще тридцатилетним? И если уж стареть и сходить с ума от СМИ, то почему именно к сто седьмому дню рождения? Почему не раньше, когда было столько поводов отпраздновать круглую дату? И почему Анна Коляйчек всегда отказывалась от всех празднований своего дня рождения или – как она это называла – дурачества, пока наконец не разослала пригласительные открытки по всему свету?

Потому что ею двигала тревога, которая заняла место рядом с ней на скамейке перед домом. Потому что фраза, которую она произносила годами, – «Мне ужо немного осталося» – уже не относилась только к ней одной, древней, а стала всеобъемлющей: «Всему этому ужо немного осталося».

Поэтому все ее родные и знакомые, даже самые далекие, получили открытки. Их за нее подписал местный священник, потому что Анна Коляйчек сказала ему: «Праздновать хочу, а писать вот не умею».

Такую открытку получил и наш господин Мацерат, который, хотя и помнил о днях рождения бабушки каждый год, но после войны, когда его, больного, катили в товарном вагоне на запад, домой больше не возвращался. Теперь он едет на северо-восток и с тревогой вглядывается в затылок своего шофера, словно ища в нем опоры, потому что он тоже вместе с Анной Коляйчек видит все в мрачном свете.

Накинуть платок, и готово! Поскольку я не хочу, чтобы крысиха вновь заговорила, клетка моей рождественской крысы остается завешенной. Ничего не видеть, ничего не слышать! Никакой Третьей программы, в которой между произведениями барочной музыки мир распадается на комментарии. Я ведь знаю, что все катится под откос, все быстрее и быстрее. И в моих бумагах дела обстоят не лучше: леса умирают повсюду. Мальскат? Это было когда-то. (Кто теперь хочет знать, как звали того любекского епископа, который велел поместить в своде хора замковый камень в форме свастики?) Остается только корабль. Может быть, он спасется. Мне следует держаться женщин…

Теперь Готланд в поле зрения. «Новая Ильзебилль» идет со скоростью девять узлов. Исследовательский эверс шумит, сотрясается двигатель. Дамрока хочет вернуть все то время, которое было потеряно, когда продолжались споры и из принципа приходилось считать ушастых медуз.

Теперь женщины больше не спорят. Океанографша уверяет, что теперь материала достаточно.

Штурманша предлагает: «Если мы успеем провести несколько дополнительных измерений между Эландом и Готландом, мы закончим и сможем…»

Дамрока молчит. Она не хочет повторять снова и снова то, что сказал ей палтус.

Из камбуза поверх посуды раздается крик старухи: «Мы точно не опоздаем. Ваша Винета никуда от вас не убежит».

И на предложение штурманши еще несколько раз опустить измерительную акулу между Рюгеном и Узедомом, «чтобы эти гэдээровские дураки поверили в наш исследовательский интерес», машинистша отвечает: «Марта права. Они не пустят в свои воды никого, кто ищет только Винету и ничего больше».

Так старомодно и строго зовут штурманшу, которую, если бы я интимно называл ее по имени, звали бы совсем иначе, не Марта. И если машинистша здесь вдруг Хельга, а океанолог – Вера, то у обеих там, где они обычно ведут свою профессиональную деятельность, и, к слову, весьма успешно, имена совсем другие. И Дамроку здесь зовут просто Дамрокой, а когда она рядом со мной, она откликается на более короткое имя. Только старуха могла бы в любое время и в любом месте зваться Эрной.

Я должен это сказать, потому что эти пять женщин на борту корабля, если бы их звали так, как их называют где-то в других местах, никогда бы не отправились в плавание вместе; только мой произвол собрал их на палубе, в трюме, на подвесных койках и направил по нужному курсу. Это было непросто. Говорили: Как это типично! Такое выдумывают только мужчины. Он одержим страстью к гармонии. Должно быть, это будет плавание мира!

Мне пришлось прибегнуть к уловкам и ко лжи во спасение и незадолго до отплытия пообещать, что не будет ни единого шторма и не случится ни единой поломки оборудования в открытом море.

Тем не менее мне были поставлены условия: я не должен считать ямочки, не должен обнаруживать родинки, не должен толковать морщинки, ни поперечные, ни продольные. Ни одна из женщин не хочет быть похожей на другую. Они отказываются выглядеть так, как я хочу их отразить. Поэтому мне запрещено рисовать профили, этот лоб выдвигать вперед, другой – делать ниже и изготовлять лекала для их глаз. Как только я позволяю им говорить или молчать, говорящий и молчащий рты должны оставаться незамеченными. Как словоохотливые или сомкнутые губы открываются, встречают друг друга, сжимаются, смачиваются – об этом нельзя говорить. Широки ли скулы, изящен ли подбородок, или он полный и выступает вперед, торчат ли мочки ушей здесь, или плотно прилегают там – все это не должно быть типовым. Не позволено подыскивать эпитеты никакому запаху – ведь каждая пахнет по-своему. И никогда не должен появляться цвет: он стал бы предательством. Поэтому ни одна из женщин на борту не обладает ни голубыми, ни серыми, ни большими карими глазами. О темно-каштановых, белокурых, угольно-черных и пшеничных волосах не может быть и речи. Единственное, на чем здесь следует остановиться, так это на том, что у Дамроки красивые локоны. И еще: у всех пяти женщин волосы в большей или меньшей степени седые. Они становятся для меня все старше и старше, их возраст колеблется от сорока пяти до глубоко за семьдесят, хотя старухе особенно нравится вести себя по-девчачьи.

Много прожитых лет. Если можно так сказать: со временем они стали еще красивее. Поскольку – как говорят – они были хороши собой с самого начала, то с возрастом им удалось скрыть свою прежде слишком очевидную красоту за вуалью.

Именно так: пять завуалированных красавиц стремятся в Винету. Даже их истории, повествующие о былых мужчинах, – все это завуалированные истории, ведь мне никогда не позволялось раскрыть, как я стал им чужим, растворился в их жизни, остался недосягаемым, томимым или случайно появлялся. И даже тот, кто кого-то здесь ранил, использовал, не услышал, бросил под дождем, не может стать балластом для корабля, который скоро – ведь «Новая Ильзебилль» уже направляется в порт Висбю на Готланде – отправится на поиски затопленного города.

«Боже! – кричит машинистша Хельга, размахивая руками и ногами. – Мне хочется сойти на берег!»

Океанографша Вера говорит: «Я вставлю новую пленку. В Висбю, говорят, есть интересные развалины. Все прямо из Средневековья».

Старуха, которую так или иначе зовут Эрной, перечисляет, что нужно купить: «И обязательно нам нужно что-нибудь покрепче, пару бутылок аквавита. Кто знает, что находится в вашем подводном царстве».

Штурманша, о которой я сказал, что ее зовут Марта, хочет что-нибудь пережить на суше. «Думаю, – предсказывает она, – я быстро подцеплю мужика, чтобы навсегда покончить с этим».

Дамрока, которую я всегда про себя называл Дамрокой, сразу после швартовки хочет отправиться к капитану порта за проштампованными документами. Она говорит: «Если мы встанем у правого борта напротив Мёнхгута и, когда пограничники ГДР подплывут к нам на своем катере, покажем им наши образцовые документы, нам уже ничего не будет угрожать».

Я держусь в стороне. Я не говорю того, что знаю. То, что может быть слишком поздно, остается невысказанным. Ах, если бы Винета была открыта для женщин!

Крысиха датирует нас по своей собственной системе. Все, что происходило до ее появления в Европе и что, согласно нашим подсчетам, имело точную дату, она объединяет формулой: это было во времена Черной Крысы. Ее происхождение остается темным. Скорее создавая легенды, чем проливая свет, она говорит: Мы долго жили у Каспийского моря, пока однажды не решили переплыть Волгу и отправиться в странствия, потому нас и стали называть бродячими[29] серыми крысами.

Поскольку их появление в европейских портах континента и Британских островов было зафиксировано в пятидесятых годах восемнадцатого века, крысиха утверждает, что великое переселение народов и распространение чумы началось именно во времена Черной Крысы.

И все те крысы, что во время Тридцатилетней войны в Магдебурге, Штральзунде, Брайзахе и других городах служили пищей голодающим, будучи съеденными сырыми, освежеванными, жареными или вареными, были теми самыми черными крысами.

Тем не менее крысиха, как серая бродячая крыса, прибывшая из Азии и по глупости названная Rattus norvegicus, принадлежит к тому роду Rattus rattus, который сейчас встречается все реже и является частью долгой истории черной крысы: та, по описаниям, была несколько мельче, с более заостренным носом и более длинным относительно тела хвостом.

Она говорит: Мы не проводим этих различий. Крыса есть крыса. И, как крысы, мы были свидетелями всех великих переселений народов, распространения чумы, прятались в тени крестоносцев и флагеллантов, были рядом, когда сжигали Жанну д’Арк, перед замком Макбета, с римскими императорами и на полях сражений Тридцатилетней войны. Если говорят, что на кораблях Густава Адольфа, когда он плыл по Балтийскому морю в Померанию, были крысы, то это были мы, черного цвета. И если в Гамельне в реке Везер якобы тысячами тонули домашние крысы, хотя и считающиеся хорошими пловцами, то это пытались утопить опять-таки нас.

Но настоящую активность серые крысы проявили лишь во время Французской революции, которая, по мнению крысихи, завершилась подавлением восстания Парижской коммуны; именно поэтому для нее особенно памятна война 1793 года, когда крысы, сырые и жареные, вновь обрели цену. Как только она начинает более длинную лекцию, она говорит: Когда мы во времена Парижской коммуны… или: Это было вскоре после восстания Парижской коммуны…

По подсчетам крысихи, безутешная и, как она говорит, гнусная история белой лабораторной крысы с красными глазами начинается незадолго до Парижской коммуны. В пятидесятых годах девятнадцатого века в Англии и Франции вошло в моду заключать пари на то, за какое время особо резвая собака, как правило терьер, загрызет от ста до двухсот серых крыс, которых помещали в закрытое пространство, откуда невозможно сбежать; развлечение не только для низших классов. Однако если среди пойманных крыс обнаруживались альбиносы, их отбирали и демонстрировали в балаганах и зверинцах как диковинку. Такая селекция продолжалась около десяти лет, пока во Франции, а затем и в Англии закон не запретил устраивать кровавые зрелища с крысами. Но поскольку спрос на бело-красных крыс к тому времени вырос, альбиносов, подходящих для выставок, стали содержать парами, что привело к появлению многочисленного бело-красного потомства.

Как утверждает моя крысиха, первым, кто начал проводить лабораторные эксперименты с белыми крысами, был врач из Женевы. Сначала он испытывал на них различные продукты питания, затем добавлял в корм лекарства, а в конце концов стал заражать подопытных крыс бациллами, вызывающими распространенные человеческие болезни: дифтерию, скарлатину и грипп, однако лишь через тридцать пять лет после восстания Парижской коммуны, когда в Вистаровском институте в Филадельфии началось массовое разведение этих лабораторных крыс, которых до наступления последнего дня называли полезными, бело-красные окончательно распространились в качестве подопытных по всему миру.

Моя крысиха говорит: Примерно через сто пятьдесят лет после нашей высадки в Европе – мы прибыли на корабле – с появлением лабораторных крыс в истории человечества начался отсчет времени до Большого взрыва.

Когда она закончила свой исторический рассказ, она добавила: Кстати, знаешь ли ты, что лаборатории по разведению крыс в Уилмингтоне, штат Делавэр, оценили свой мировой оборот в последний год человеческой истории в восемнадцать миллионов лабораторных крыс в год и прибыль в тридцать миллионов долларов?

Ее невозможно было отговорить от ускоренного обращения с двадцатым веком. Она объединяет Первую, Вторую мировые войны и им подобную предвосхищаемую третью в одно военное событие, которое, по ее словам, закономерно завершилось Большим взрывом. Поэтому, когда она начинает свой рассказ, она всегда говорит о времени до или после Большого взрыва. Под конец она также стала использовать такие слова, как времена человека и постчеловеческое время.

Когда она недавно мне снилась, она сказала: Это было еще во времена человека, но примерно через сто пятьдесят лет после эпохи домашних крыс, в начале эры лабораторных крыс, когда русская Балтийская флотилия под командованием адмирала Рожественского собиралась выйти в море из Либавы, мы сошли с корабля. И вскоре после Цусимского сражения, в котором мы участвовали только на японских кораблях, началась та великая война, которая, несмотря на некоторые перерывы, изобретательно использовавшиеся для разработки новых средств уничтожения, имела целью уничтожить человечество и таким образом, с окончанием трехэтапной мировой войны, положить начало постчеловеческому времени.

Недавно крысиха учла нашу систему подсчетов и сказала: Согласно человеческой датировке истории, это было в 1630 году, когда мы высадились с флотом шведского короля Густава Адольфа на померанском острове Узедом, и при этой высадке мы обнаружили у берегов Узедома затонувший город, который в эпоху домашних крыс назывался Юмна, а позже получил другое название.

Когда крысиха в следующем предложении произнесла название затонувшего города, я стал сокрушаться: О боже! Если бы женщины узнали, что крысиха знает, где находится Винета, они бы отчаялись. Я должен их предупредить. Как только проснусь, расскажу Дамроке о моей крысихе, о домашних и серых бродячих крысах, о rotta, radan, rät, radda и ratta, которые только после передвижения согласных[30] стали называться ratz, ratze, по-итальянски – ratto, по-французски – rat и по-немецки – Ratte и Rättin.

Разгневанный, я прервал ее, когда она перешла к более длинному докладу: Это было после Большого взрыва…

Ложь! закричал я. Все это ложь. Никакого Большого взрыва не было. И даже если он был, что не так уж и маловероятно, и вы, и ты, крысиха, не переживете этот день икс.

Она осталась невозмутимой, снова объяснила мне систему закупоривания, испытанную еще во времена Ноя, и сказала: Еще до взрыва, когда по-охотничьи пытались травить газом наши ходы и гнездовые камеры, мы использовали старых крыс в качестве затычек, своими тучными задами они герметично закупоривали наши убежища.

Когда я продолжил кричать Ложь! и Нет!, она сделала из меня ученика спецшколы: Твоя глупость, старик, требует от нас много терпения. Тебе придется остаться после уроков. Чтобы разъяснить тебе – ведь ты ничего, ничего не знаешь! – мы нарисуем нашу систему безопасности на доске мелом.

В то время как школьная доска в очередной раз явилась мне во сне, словно я обречен вечно слушать наставления, я услышал: Кстати, нам никогда не приходилось принуждать старых особей защищать нас. Часто желающих было так много, что мы могли поставить по три затычки на каждый вход и полностью изолировать все гнезда от любых попыток отравления. Подобно тому, как мы можем растягиваться, утончаться и плоско протискиваться через узкие трубы, мы можем раздуваться и становиться затычками не только от ядовитого газа, но и от проникновения воды; и, надеемся, это наконец объяснит твоему невежеству, как мы пережили потоп.

Она рисовала на черной доске коридоры, камеры и затычки: лабиринт. Она не переставала преподавать: Когда мы недавно гуляли по старому городу Гданьску и ты, наш друг, открыто выражал радость по поводу хоть и закопченного, но по существу хорошего состояния многих исторических достопримечательностей, ты, возможно, подумал: Удивительно, как беззаботно протекает повседневная жизнь крыс после Большого взрыва. Но это впечатление обманчиво. Нас все еще поражают внезапные пыльные бури, от разрушительного воздействия которых спасает только бегство в систему ходов и помощь испытанных затычек. Поначалу нам тоже было трудно сохранять свою многочисленность даже в постчеловеческое время. Многих детенышей приходилось выгрызать: отсутствующие конечности, открытые головы, узловатые хвосты. Поэтому мы до сих пор охраняем наши гнезда старыми крысами. Их зады, покрытые опухолями, доказывают, насколько необходима эта служба и по сей день. Посмотри, друг, посмотри внимательно.

И крысиха повернулась, показав мне свой зад, чтобы я узнал в ней старую крысу, служащую затычкой для предотвращения радиоактивного заражения. Она показала единственную гноящуюся рану. Кость была оголена. Хвост, состоящий только из ряда хрящей. От шерсти ничего не осталось. Опухоли с гнойными выделениями. Ее половой орган, пульсирующий кратер, взбивающий пену, бьющийся в судорогах, сгустки извергающ…

Крысиха! закричал я. Ты угасаешь у меня на глазах.

Ну и что? – Она медленно, слишком медленно, отворачивала от меня свой зад, этот гнойный очаг.

Я буду одинок, чертовски одинок в своей космической капсуле без тебя…

Ты преувеличиваешь.

Будь снова цела, крысиха, прошу тебя!

И тут я услышал ее тихий смех и снова увидел ее усики: Ты глупый старый папаша. Разве ты до сих пор не понял, что мы всегда будем с тобой, вечно возрождаясь, что нам чуждо ваше человеческое Я и его смертность, потому что наше Я соткано из бесчисленных крысиных жизней и тем отменяет смерть? Не бойся. Мы не потеряемся. Ты никогда не будешь без нас. Мы привязаны к тебе, ведь в конце концов именно ты стал полезным, когда потребовался источник ошибки, с помощью которого можно было бы вызвать Большой взрыв и положить начало постчеловеческому времени…

Теперь мы ищем источник ошибки.

Каждый уступает каждому дорогу.

Редко мы бывали так единодушны.

Ведь мы знаем: каждый из нас.

Притворяйся глупым, глухим и мертвым, кричал я себе и притворился глупым, глухим и мертвым.

Только сейчас я все понял: это именно то, чего она добивалась. Посадить меня в космическую капсулу и сделать источником ошибки. Она славно все продумала, ведь я как раз подхожу на эту роль: технический идиот, который неуместен в этом футляре. Не умея пользоваться простым калькулятором и не имея никакого представления о том, что знают, умеют и выполняют те или иные микропроцессоры, я сижу здесь как идеальный источник ошибки: крыса утверждает, что я играл с клавишами и кнопками бездумно и небрежно. Как нулю, возившемуся в космосе, от скуки и потому, что воскресенье никак не хотело заканчиваться, мне вдруг пришло в голову поиграть с этими милыми кремниевыми чипами; хуже того, я мог бы передать через видеосвязь кадры из слезоточивых научно-фантастических фильмов о конце света, упустив из виду предупреждение о помехах, так что моя программа, предназначенная для обнаружения посторонних объектов, отправила бы ложный сигнал тревоги на Землю, сначала в западные, затем в восточные страны. И те, конечно же, не стали бы медлить.

Так, по словам крысихи, Большой взрыв мог произойти и без участия крыс. Я смог в упоительно игровой уверенности и с четкостью ввести в систему эти целеустремленные чужеродные объекты и синхронизировать временной код, который поначалу сбоил.

Я источник ошибки! Именно мне удалось так легко все разрушить. Нет! кричал я. Это не моя ответственность! Тебе следует знать, крысиха, что я с трудом могу заменить лампочку и водить машину я тоже не умею. Всегда так было, еще с юнгфолька, и позже, когда я служил помощником ПВО люфтваффе при «восемь-восемь», где я под номером K6 ни разу не догнал перекрестие прицела целеуказателем, и до сих пор мне снятся кошмары об этой и других неспособностях. Я, космический наблюдатель! Я, космический гимнаст. Я понятия не имею, что такое микросхемы и коннекторы. Я, которому болтовня космонавтов известна только по фильмам. Я, который отчаянно пытался остановить происходящее, крича вниз: Стоп! Ложная тревога!

Конечно, тщетно. Я не могу этого сделать. Я слишком глуп для этого. Земля! кричал я. Ответь, Земля! Но в ответ только писк. И тишина после. Собственный шум.

И все же их следовало бы предупредить, этих стариков, пальцы которых дрожат так близко к кнопке. Послушайте же, вы, воскликнул я, могущественные старцы: говорят, вы хотите говорить друг с другом и больше не злиться друг на друга. Это хорошо. Говорите же, прошу вас, говорите о чем угодно, только говорите. Но разве можем мы не задаться вопросом: какой толк миру от ваших новых речей, если за вашей мирной риторикой в нашу систему безопасности незаметно прокрадываются сначала крошечные, а затем все более значительные ошибки? Они прогрызают ее, подобно грызунам, которые прогрызают дерево, бетон, даже металл, пока – предположим – не доберутся до обоих центральных компьютеров. Там они могут натворить дел похуже, нежели просто нарушить работу наших тщательно разработанных систем безопасности. Они могут активировать нечто, столь тщательно нами охраняемое, – нечто окончательное, что уже нельзя будет отменить. Грызуны способны на такое. Мыши, например, пробираются везде, ни одно отверстие для них не слишком мало, ни одна щель не слишком узка.

Поэтому, старцы, необходимо бить тревогу. Слышите, тревога! Немедленно, нет, мгновенно нужно обезопасить компьютерные командные центры обеих держав-покровительниц от нашествия мышей. И не только от мышей. Ведь могут быть и другие, более живучие и устойчивые к ядам, а кроме того, более умные грызуны, например крысы, которые обойдут все меры безопасности, разработанные против мышей, и проигнорируют человеческое стремление к миру.

Почему? Из каких побуждений?

Ну, они хотят покончить с нами, со всем человечеством, потому что они сыты по горло нами, потому что они мечтают о постчеловеческом времени и хотят веселиться сами по себе; в крайнем случае еще с мокрицами, млекопитающими навозными мухами и жужжащими летающими улитками.

Послушайте же, вы, великие, вы, несущие столь тяжкое бремя ответственности, послушайте о том, что мне снилось: Нас больше нет. В Гданьске, где я провел детство, будучи гитлерюгендовцем, а затем помощником люфтваффе, я видел лишь крыс. Затем мне снилось: Я сижу в космической капсуле, но взор мой устремлен не на звездные явления – я пытаюсь передать на Землю информацию о происходящем, чтобы люди наконец осознали, что так продолжаться не может. Я имею в виду множество проблем, которые, если смотреть сверху, очевидно не решены. Например: куда девать мусор? Или: как сосчитать слишком большое количество медуз? И кто же вернет здоровье умирающим лесам, как только мы, подобно принцу из сказки, наконец обнаружим источник ошибки?

Незадолго до пробуждения мне удалось оживить монитор в моей космической капсуле. После обычного нагромождения образов, которые приносят с собой сны – где я опять K6 и опять беспомощен, – я увидел нескольких сказочных персонажей, едущих в автомобиле…

С Румпельштильцхеном за рулем, гномом, вытянувшим жребий, на переднем сиденье и со Спящей красавицей и пробуждающим ее поцелуем Принцем позади они едут по Бонну, городу, который, как утверждают, является столицей федерации.

Гном, сидя на двух подушках, держит на коленях карту города и водит по ней указательным пальцем. Румпельштильцхен, не знающий города, следует указаниям гнома: «Перестройся в левый ряд!», «После второй улицы поверни направо!»

Принц вновь и вновь будит поцелуями Спящую красавицу, чтобы показать ей достопримечательности столицы: Рейн с моста, затем Бетховенхалле, а после нескольких блужданий по кварталам лоббистов – высотное здание с тремя крупными буквами на крыше и современное низкое здание, напоминающее барак. Спящая красавица изо всех сил пытается открыть слипающиеся веки с длинными ресницами, но сон вновь и вновь одолевает ее. Румпельштильцхен едва не пропускает команду светофора остановиться. «Красный!» – кричит гном.

В центре города старый «форд», чей мотор благодаря ведьминому топливу не устает, попадает в гущу многочисленных демонстраций, участники которых несут разные, часто противоречащие друг другу транспаранты. Принц и гном читают: «Когда матерям предоставят годичный отпуск?» – «Турок вон!» – «Долой ракеты!» – «Вооружаем мир!» – «Долой опыты над животными!» – «Долой крыс и мух!» и: «Жизнь продолжается и без леса» – «Лес умирает, братья Гримм, проснитесь!»

Некоторые демонстранты в масках, другие вооружены обрешетками, многие одеты как мертвецы или в костюмы цинково-зеленых крыс. Кто-то стоит и читает газету с заголовком: «Русские прячут детей канцлера!» Поскольку движение остановилось, а читающий был рядом, гном прочитал вслух самое интересное место. Он хихикнул и захлопал в ладоши.

Наконец-то указатель «К федеральной канцелярии». Проехав немного, они останавливаются у контрольно-пропускного пункта. Румпельштильцхен представляется дежурному офицеру как глава комиссии «Спасите сказки». Принцу снова приходится будить поцелуями Спящую красавицу: «Мы приехали, любимая!»

Поскольку дежурный офицер мешкает, гном декламирует длинным субтитром немого фильма: «Мы ищем специальное министерство по среднесрочному ущербу лесам, нас ожидают господа министр и статс-секретарь Якоб и Вильгельм Гриммы. Наш пароль – “Дорога сказок”. Очень срочно!»

По приказу дежурного офицера солдат на посту вводит пароль в электронное устройство. На мониторе появляется сообщение: «Пароль “Дорога сказок”». Затем следует ответ: «Деблокировать дорогу сказок». Шлагбаум поднимается. Дежурный офицер отдает честь. Принц, высунувшись из окна, бросает чаевые. К своему удивлению, молодой и немного растерянный офицер видит на ладони золотую монету. (Здесь бы пригодился совет господина Мацерата. Должен ли это быть максдор, золотой рубль?)

В пряничном домике сказочные персонажи наблюдают за тем, что происходит в Бонне. Как только делегация покидает старый «форд» и Якоб и Вильгельм Гриммы встречают их у входа в министерство, персонажи начинают аплодировать. Даже отрубленные руки девочки хлопают. Гензель и Гретель объясняют Рапунцель, кто Якоб, а кто Вильгельм. Взволнованная Ведьма грызет косточки из своей коллекции. Тугоухая Бабушка говорит Красной Шапочке: «Надеюсь, они привезут мне словарь. Необязательно все тома. Гном обещал».

В служебных кабинетах Гриммов на стенах висят большие карты, на которых изображены лесные массивы и отмечены разными цветами поврежденные леса. Якоб предлагает сказочным персонажам присесть за курительный столик. Вильгельм кладет перед делегацией старое издание гриммовских сказок и просит расписаться. Первой расписывается Спящая красавица, затем Принц. Гном расписывается как «Третий Гном». Румпельштильцхен поднимает руку, чтобы поставить свою подпись, затем колеблется и ставит три крестика. Только по просьбе Спящей красавицы, которая говорит: «Но ведь господа знают…» – он добавляет в скобках: «Румпельштильцхен».

После того как Третий гном с восхищением рассмотрел забавно расставленных смурфиков в витрине Якоба Гримма, он (по предложению нашего господина Мацерата) передает просьбу Бабушки Красной Шапочки о словаре Гримма: «Она плохо слышит, но очень любит читать». Польщенный, Якоб Гримм вручает ему экземпляр с автографом: «Наконец-то вышла полная версия. Это первый том, от A до Biermolke[31]. Мы с удовольствием пришлем остальные тома».

Только теперь сказочные персонажи начинают высказывать свои жалобы. Румпельштильцхен подскакивает, требует, топает ногами, трясет кулаками. Принц ведет себя благородно и сдержанно, как настоящий дипломат. Третий гном выступает с явным анархическим подтекстом. Спящая красавица, только что разбуженная поцелуем, стенает, ее взгляд блуждает.

Жалобы сказочных персонажей должны выражаться в сильных жестах – от падения на колени до заламывания рук. Им будет достаточно нескольких субтитров: «Без леса мы погибнем!» – «Вместе с лесом умрем и мы» – «Люди обеднеют без лесов и сказок» – «Мы отомстим!»

Якоб Гримм показывает фотографии огромных фабрик и автомобильных свалок. Он говорит: «К сожалению, мы ничего не можем сделать. Демократия – всего лишь попрошайка. Все решают деньги!»

Вильгельм Гримм на грани слез: «Не только сильные мира сего, но и все мы будем виноваты, если лес умрет».

Теперь ревет Спящая красавица, не позволяя Принцу себя утешить. Третий гном бушует: «Но вслед за лесами умрут и люди!»

Румпельштильцхен в ярости отрывает от себя специально подготовленную для этого ногу и демонстративно кладет ее на стол министра, ответственного за среднесрочный ущерб лесам.

В пряничном домике сказочные персонажи видят в волшебном зеркале, как растеряны те в Бонне. Все подавлены. Рапунцель прячется в своих волосах, не желая ничего видеть и слышать. Белоснежка мечтает вновь откусить от отравленного яблока, залитого синтетической смолой. Один из шести гномов, оставшихся в волшебном лесу, восклицает: «Неужели капитализм будет побеждать вечно?!» Отчаявшись, Красная Шапочка топает ножками в красных сапожках: «Черт возьми! Пусть меня сожрет волк!» – и выбегает из дома.

Бабушка ничего не понимает, качает головой, берет лежащую в стороне лаковую шкатулку Злой мачехи, выключает Бонн и включает черно-белый фильм «Красная Шапочка и серый волк». После короткой мешанины кадров, позволяющей угадать различные сказочные мотивы, она наконец видит, как волк – глаза у него ярко горят – съедает Красную Шапочку.

Злая мачеха раздраженно выключает свое волшебное зеркало и восклицает: «Что за чепуха, Бабушка!»

Пока Гензель пытается утешить отчаявшихся сказочных героев, Гретель бежит к колодцу и, зачерпнув ведром воды, достает из колодца Короля-лягушонка. Болезненно улыбаясь, элегантная принцесса соглашается на зарождающиеся отношения втроем. (Именно таких осложнений желает наш господин Мацерат.)

Но Ведьма завопила: «Ах! Если не будет леса, то и детишки больше не заблудятся!» Гензель пытается ее успокоить, но, прежде чем она успевает прижать его к своей груди, вырывается. «Хватит ныть! Найдем выход, стоит только захотеть! Человек не может жить без леса. Понятно?»

В Бонне Вильгельму Гримму внезапно пришла в голову идея. Внимательно изучив висящие на стенах карты лесов, он сказал: «Мы убедим канцлера посетить наконец вместе с нами и прочими экспертами умирающий лес».

Якоб Гримм соглашается: «Быть может, именно там случится чудо». Третий гном хочет точно знать: «Где же, где именно это должно произойти?»

Якоб Гримм показывает на большой карте леса, где будет место осмотра. Вильгельм Гримм обводит место осмотра красным карандашом. Принц будит поцелуем плачущую Спящую красавицу и указывает красивым длинным пальцем на место будущих событий, а Румпельштильцхен пристегивает обратно свою ногу.

В пряничном домике волшебное зеркало запечатлевает счастливый поворот событий. Гензель записывает координаты места, которое они должны посетить. Гномы приходят с примитивной картой леса. Запись Гензеля сравнивают с картой. Они находят нужное место, отмечают его и вместе с Гензелем разрабатывают план.

Другие сказочные персонажи смотрят на экран. В волшебном зеркале отражается отъезд делегации. Перед отъездом Спящая красавица чмокнула Вильгельма. Гриммы машут вслед старому «форду». Девочка без рук так увлечена, что машут даже ее отрубленные руки. Бабушка недовольно выключает волшебное зеркало и кричит: «Где же Красная Шапочка, эта дурочка!» Она выходит из дома. Все следуют за ней.

В клетке спящего волка укладывают на бок. Рюбецаль расстегивает молнию на его брюхе. Красная Шапочка вылезает из волка и тут же получает пощечину от Бабушки.

С помощью карты леса гномы разъясняют всем сказочным персонажам тщательно продуманный план. Гензель, Рюбецаль и девочка без рук приходят с инструментами: лопатами, граблями и мотыгами.

Затем из леса показывается старый «форд» с делегацией. Все собираются, чтобы тепло поприветствовать вернувшихся. Ведьма льстит Румпельштильцхену. Шум и похлопывания по спине среди гномов, которые воссоединились с Третьим гномом.

Бабушка получает в подарок первый том гриммовского словаря и (как того, согласно изменениям в сценарии, пожелал наш господин Мацерат) зачитывает из него отдельные слова, которые можно прочитать как субтитры: Angst, angstbar sein, was alles uns ängstigt, Angstbeben, im Angsthaus wohnen, im Angstrad laufen, Angstschweiß, angstvoll, ängstlich…[32]

Никого не волнуют все эти «страхи». Под громкие возгласы Ведьма снова заправляет старый «форд». Гензель и гномы кричат: «В путь!» и «Поехали!» Рюбецаль заводит автомобиль.

По указанию Ведьмы один из гномов приносит веретено Спящей красавицы. Другой гном вручает Йоринде и Йорингелю мотыги. Злая мачеха выносит волшебное зеркало из пряничного домика. Рапунцель предприимчиво закалывает свои волосы. Девочка приказывает отрубленным рукам взять лопату.

Все хотят отправиться в путь, только Бабушка предпочитает остаться дома с толковым словарем. Вслух она читает остальным: Den Abschied geben, zur Abschiedsstunde, er nahm seinen Abschied, wie Scheiden und Meiden gemeint, Abschiedsbecher gleich Scheidetrunk, des Mondes Abschiedsblick…[33]

Сказочные персонажи отвечают ей прощальными поцелуями. Последним, склонившись над словарем, целует Бабушку Рюбецаль.

Только теперь девочка с отрубленными руками посылает вперед свои руки с лопатой. Они летят, сопровождаемые семью воронами. Перегруженный сказочными персонажами, старый «форд» скрывается в лесу. Остаются лишь Бабушка и волк. Она зачитывает ему из гриммовского словаря: Abschlag, abschwatzen, das abgeschlappte obere Augenlid, die Abseite, der abständige Mensch…[34]

Если бы мы могли и дальше говорить «пахта»

Кто крикнет нам вслед «прощай»,

При прощании, пораженные глухотой,