Пока я пытался увидеть во сне перспективное изображение времени отпуска, она говорила: Когда наконец центральные бункеры двух держав-покровительниц стали мишенью друг для друга и спустя предопределенное время были уничтожены, так что от них не осталось ничего, что могло бы сказать пип – потому что наши специальные крысы выполнили свое задание до конца; когда повсюду на земле, над водами и высоко в космосе господствовала тишина, за исключением циркулирующих бурь, которые разносили пыль и сажу, скопившиеся во всем мире, так что повсюду господствовал мрак, одним словом: когда наступил последний день, на орбите остался только один безобидный наблюдающий спутник, но он оказался с экипажем, потому что его пассажир, технически неграмотный паренек, не знавший ни языка космонавтов, ни данных своих все еще прилежных измерительных приборов, чья пригодность к работе в космосе казалась сомнительной, не переставал кричать: Земля! Ответь, Земля! – так что нам пришлось бережно нашептывать ему, как он, забытый богом, следует по своей орбите, почему среди людей воцарилась радиотишина и что на Земле остались только мы. Как только мы покинули наши коридоры отступления – а это было небезопасно, – мы воскликнули: Не печалься, друг, мы тебя не бросим. Как только ты закричишь: Земля! Ответь, Земля! – мы сразу же ответим.

Нет! кричал я, нет! Как я должен докладывать о моей Дамроке, когда меня прерывает крысиха? Как ее волосы могут буйно разрастись на моей бумаге, если в каждом сне мне навязывается гладкая шерсть? Как я должен сказать, что женщины взяли курс от меловых скал Мёна на Готланд в восточной части Балтийского моря, если это путешествие, да и путешествие нашего господина Мацерата тоже, который безоговорочно намерен отправиться в Польшу, со вчерашнего дня – Или когда, крысиха, был последний день? – закончилось навсегда? Ах, если бы хоть где-то была надежда, кроха жизни, робкие человеческие знаки: Мы все еще здесь. Мы вновь шевелимся. Несколько оставшихся начинают все сначала с киркой и лопатой. Мы будем в будущем…

Да-да, говорит крысиха. Это то, что вы охотно придумываете как окончание катастроф в фильмах, как и в жизни: явление израненных, но выживших героев, а также спасительный ковчег в его самой современной комплектации и неутомимое сказание о продолжении вашей истории. Но ваша история окончена. Мы глубоко сожалеем!

И вновь сострадание смазало ее голос: О человек! Пережившие его, мы будем по нему скучать. Находясь в его тени слишком долго, мы задаемся вопросом: мыслима ли вообще крыса без человека? Способные выдержать его сияющее наследие, мы все же можем зачахнуть. Всепоглощающая тоска по человеческому роду сделает нас больными, слабыми. Ах, сказали мы себе сразу после Большого взрыва, они должны остаться с нами, пусть даже в нескольких экземплярах. И уже перед самым последним днем мы кричали: Дош миншер киссореш! Что мы без его историй, в которых нам отведено некоторое место? Что бы осталось от нас без его содрогания оттого, что тут и там могут быть крысы, возможно, кусаче-яростно плавающие в унитазе? Даже во время продолжающейся, но очевидно угасающей эпохи человека мы предвидели, что его отсутствие станет болью, и стремились сохранить его в обозримом количестве. К сожалению, удалось выделить лишь одно свободное место. Ах, если бы не ты в своей космической капсуле, на своей орбите, ты, полный историй и красиво-завлекающей лжи, ты, наш друг, верно хранящий наш образ человека, нам, крысам, впору бы отчаяться.

Так горевала крысиха. Пока же она тосковала по нам, наш конец состоялся безвозвратно. Тем не менее я все опровергал, пришел к ней с настоящими фактами. Как будто сон удалось бы этим отогнать, я прокричал мое Нетнетнет! Я взывал к Третьей программе: Скоро мы услышим обзор печати. Скоро другое станет действительным. Я говорил: В скором времени появится неэтилированный бензин. Я уверял: Вопрос голода разрешится сам по себе. Я рассказал ей о ближайшем саммите по вопросам экономики, который обязательно должен состояться, об усилиях по установлению мира в Стокгольме и где еще, даже о папе римском и прежде всего о его запланированной поездке. Можно снова надеяться, надеяться при всем скептицизме, кричал я, не желая верить в происходящее. Послушай, крысиха! я решил, что сегодня посажу дерево.

Затем она заговорила со мной как с ребенком: Все хорошо. Продолжай. Мечтай, дружочек, о чем еще ты можешь думать, женщины, сколько тебе пойдет на пользу, мальскатская готика, золотые дукаты твоего господина Мацерата. Нам нравятся твои увертки. Наше знание не должно тебя заботить. Притворись, будто человеческий род все еще здесь. Просто верь, что вы существуете: многочисленные и старательные. У тебя есть планы. Ты хочешь спасти лес. Пусть он исцелится, пусть отплывет исследовательское судно, пусть женщины, которые так любы тебе, пересчитают всех медуз и мальков сельди в Балтийском море, пусть художник беспрестанно рисует индюков и мадонн на извести, а ваш горбатый человечек наконец-то приступит к своему путешествию в Польшу, иначе срок его визы может истечь.

Ах да, сказала крысиха, перед тем как она ускользнула, и слушай, как будто новости все еще есть, свою Третью программу…

Его надо было отговорить. Ему следовало отправить телеграмму: «К сожалению, не приеду, заболел». Возможно, воспалилась простата. Его бабушка отнеслась бы с пониманием. Добрая Анна Коляйчек всегда все понимала.

На самом деле не следует ждать, что он отправится в это путешествие, то есть в путешествие обратно. Слишком многое из прошлого могло прийти в движение, взволновать его и напугать. Внезапно, оторванный от своего административного этажа, слишком широкого стола, фикусов, он вновь обрел бы прошлое, происхождение, запах кашубского хлева.

Его следует щадить, поскольку стоит только кому-нибудь спросить о его детстве, как наш господин Мацерат примется увертываться с помощью уютных придаточных предложений. Он упоминает падение с лестницы в подвал лишь вскользь и называет свой рост в тот период «сдержанным» или «нерешительным», словно ранние годы его жизни и поныне причиняют ему страдание. Он не отрицает общеизвестных фактов своей биографии, связанных с жизнью в данцигском пригороде Лангфуре, прогулками по Старому городу и кашубским окрестностям, но при этом он не желает подтверждать отдельные эпизоды, такие как его участие в защите Польской почты или фокусы со стеклом, которые он якобы проделывал на Ярусной башне. Он не сообщает свой номер на трибуне, равно как и о кратковременных гастролях на Атлантическом валу, ограничиваясь лишь общим замечанием: «Мое детство и юность не были лишены примечательных событий». Или он говорит: «Не следует особо верить всему, что там написано, хотя мои ранние годы были более примечательными, чем представляют себе некоторые писаки».

Наш господин Мацерат предпочитает молчать, и его ротик растягивается в улыбке. На настойчивые вопросы он отвечает резко: «Давайте оставим мое детство под замком. Поговорим о том, какая будет погода завтра. Обещают дождь, ужасно!»

Поэтому я говорю: ему не следует путешествовать. Пути назад нет. Это может стать путешествием без возвращения. С его простатой нельзя шутить, она уязвима, раздражительна. Здесь это ничего не значит: ему не хватает его окружения! Успешный предприниматель может существовать и без происхождения. Дюссельдорф предлагает достаточно примеров. Когда я вчера навестил его в Оберкасселе, чтобы попрощаться, и, несмотря на пустоту комнат в его вилле, почувствовал, что она все еще соответствует его статусу, я сказал: «Вам лучше не путешествовать, Оскар». Он не хотел слушать, стал рассказывать о Марии и ее вечных проблемах с Куртхеном – «Этот сорванец влезает в долги, сплошные долги!» – назвал этого толстяка лет сорока пяти непутевым сыном, затем повел меня в свой подвальный музей, а потом в гостиную и объяснял все так, словно ему было необходимо мне показать свои экспонаты, новейшие приобретения, например коллекцию осколков дорогого стекла из пятидесятых. Его фраза «У меня всегда были особые отношения со стеклом» задела меня; лишь стоя перед рамками с фотографиями некогда знаменитого музыкального эксцентрика Бебры, он наконец признал во мне современника и сказал: «Вы знаете, что успех Бебры как концертного менеджера был основан на моих медийных способностях. Сколько звездных часов при полном аншлаге!» С переходом «Это было, когда я делал карьеру сольного артиста» он, таким образом, обратился к своей любимой теме, к началу пятидесятых годов, к себе, Марии и Куртхену, а также к художнику Мальскату, которого он с удовольствием видел бы среди ключевых тогда государственных деятелей. Когда он попросил меня сообщить ему подробности – «Я одержим деталями!» – я снова пообещал все проработать, но посетовал на то, что материалов о военной службе Мальската, с весны сорокового до мая сорок пятого, крайне мало, высказал осторожное замечание о том, что нельзя просто сваливать в одну кучу двух столь противоположных государственных деятелей и художника поздней готики и говорить о триумвирате, после чего перевел разговор на другую тему и прямо спросил нашего господина Мацерата, какие подарки он купил на сто седьмой день рождения своей бабушке.

Он рассказал о своих визитах к торговцам монетами и указал на небольшой лакированный ящик, который можно использовать как шкатулку. Он сказал: «Помимо этого был заказан и доставлен песочный торт особой высоты. Также в подарок входит видеопродукция; мне любопытно, как мои верящие в чудеса кашубы отреагируют на это медийное баловство».

И затем наш господин Мацерат в веселом расположении духа рассказал о мешке, полном смурфиков, которых он хочет подарить многочисленным кашубским детям, способным вырасти. Он поднял мешок из дерюги, держа его так, словно взвешивал сокровище, и воскликнул: «Сто тридцать штук! Смотрите, – он сунул руку в мешок, наугад вытащил что-то и показал. – Все до одного – работяги. Один смурфик кладет кирпичи, другой – механик. Два смурфика играют в теннис, еще двое пьют пиво. Вот этот и тот смурфики работают в поле, один – мотыгой, другой – косой. А вот и деревенский оркестр: один смурфик играет на трубе, другой – на флейте, этот щиплет контрабас, а этот – посмотрите, посмотрите! – стучит по красно-белому барабану».

Едва это долго скрываемое слово покинуло его, наш господин Мацерат замолчал, а немного позже заговорил только о делах. Короткими шагами он ходил взад-вперед, сцепив пальцы за спиной. Он говорил о растущей конкуренции на видеорынке, о кражах, грабежах, видеопиратах. Что-то столь старомодное, как кино, едва ли получит финансирование. Но, возможно, тема умирания леса могла бы сподвигнуть государство на выделение средств. Однако такая мысль требует от сценария дополнительных сюжетных линий. «Может быть, – предложил он, – Румпельштильцхен, к примеру, влюбится. И именно в девушку с отрубленными руками. Трогательные сцены вполне возможны». Затем он хотел узнать, может ли у немого фильма «Леса Гриммов» быть хороший конец, если не мыслимый, то хотя бы осуществимый. «Не все же сказки должны заканчиваться плохо!»

Наконец Оскар встал перед зеркалом, рассчитанным на атлетов, поправил галстук, то так, то этак попозировал в полный рост, оживил щеткой серебристый венец волос вокруг загоревшей, всегда сияющей лысины и, пока волосы еще потрескивали, сказал: «Кстати, как поживает ваша рождественская крыса? Вы все еще видите такие же катастрофичные сны?»

Когда я, прощаясь, пожелал ему счастливого пути и заодно поинтересовался, не достигает ли высота того самого торта, что был испечен для Анны Коляйчек, девяноста четырех сантиметров, на лице господина Мацерата появилась улыбка, но его глаза округлил страх. С тех пор как дата отъезда была определена – завтра он наконец уезжает! – ему кажется, что он слышит, как растет чернота.

Ему следовало бы отправить телеграмму. Он должен был последовать моему совету. Таким, как он, кто повсюду видит все лишь в черном свете, не следует ехать в Польшу. Наш господин Мацерат боится.

Как часто мы спрашивали себя: Почему? Но со времен Большого взрыва мы знаем, в чем заключался ваш недостаток. Вам недоставало страха, сказала крысиха. Дош миншер киюммес балемош! повторила она на крысином языке, а затем заболтала о нас подробнее: Хотя люди боялись бесчисленного множества вещей и страховались от всего, даже от плохой погоды и супружеской неверности, в результате чего человечество становилось все более зависимым от всеобъемлющих страховок, но настоящий большой страх, пока мелкие страхи процветали и приносили быстрый доход, так сказать, незаметно исчез. Перед алтарем бога безопасности вы кричали друг другу: Теперь нам больше не нужно бояться. Мы не дадим себе запугать себя. Мы пугаем друг друга. Это знает русский, это знает янки. Чем больше мы запугиваем себя, тем в большей безопасности мы находимся.

Вот как вы вселили в себя смелость, сказала крысиха. Запугивая друг друга, вы ступенька за ступенькой изгоняли страх. Ему был запрещен вход, он нигде не должен был появляться. Никто не хотел, чтобы его видели с ним. В конце концов люди стали слишком трусливыми, чтобы испытывать страх; и если кто-то тем не менее демонстрировал его публично или даже, как это делали панки, выставлял напоказ образ крыс, словно крыса была воплощением страха, его оттесняли на обочину. Вы хотели быть свободными от страха, как вы всегда хотели быть свободными от забот, свободными от грехов, вины, всегда свободными от ответственности, ограничений, угрызений совести, свободными от крыс, свободными от евреев. Однако человек, свободный от страха, особенно опасен.

После продолжительного нашептывания на крысином языке, в котором слышался гнев, крысиха сказала: Мы видели, как отсутствие страха ослепило вас, а затем сделало глупыми. Ради свободы можно пойти на любые жертвы, гласил один из героических лозунгов на плакатах; при этом вы уже давно пожертвовали своей свободой ради идола безопасности. Несвободные, вы были узниками всепроникающей техники, которая поглотила все, даже последние сомнения, и заключила их под замок, в результате чего вы были полностью освобождены от бремени ответственности. Вы дураки! Последние крохи разума вы скормили, как крошки сыра, ненасытным компьютерам, чтобы они взяли на себя ответственность; и все же у вас оставалась трижды отрицаемая, скованная, глубоко спрятанная внутри вас тревога, которая не могла вырваться наружу, не могла показаться, не могла закричать: Мама!

Посмотрите, сказала крысиха, вы могли бы прийти к нам, тем, у кого был страх и кто показывал его, и сказать: Научите нас, добрые крысы, жить с вами. Мы, люди, по глупости считали, что нам достаточно самих себя. То, что мы делали, о чем думали, заключая это в рифмы, превращая в образы, многоголосую музыку и горделиво возвышающиеся башни, было продиктовано стремлением к бессмертию. Но в последнее время нас раздражает мысль о том, что в будущем нас не будет, останетесь лишь вы. Научите нас, мы сердечно просим, как остаться бессмертными вместе с вами. Мы больше никогда не причиним вам зла и не скажем о вас ничего дурного. Пожалуйста, научите нас!

Вздор! воскликнули бы мы, сказала крысиха. Мы бы в ужасе воспротивились этому. Даже мы смертны. Крысиный род тоже временен и знает о своей временности с тех пор, как себя помнит. Но если бы мы могли вас чему-то научить, то первый урок был бы таким: отныне воспитание человеческого рода положит конец разговорам о бессмертии. Человек живет, пока он живет. После смерти нет ничего. И ничего, кроме мусора, от него не останется. Поэтому не чурайтесь страха, люди, бойтесь и будьте смертными, как мы, тогда, возможно, проживете чуть дольше.

Но они не говорили с нашим братом, сказала крысиха. Были помешаны на своем эндшпиле. Ни одно предупреждение не подействовало. Мы даром показали, что крысиный народ движим страхом. Только когда последняя попытка вселить в них, тех, кто был лишен страха, жизненно необходимый страх – мы создавали серо-черные облака в форме бегущих крыс – привела лишь к глупым высказываниям о миражах или соответствующим отрывкам из Библии, нашему терпению пришел конец: Мы отказались от людей и расстались с ними прежде, чем они, к нашему удивлению, смогли нажать на кнопку…

Я молчал: Говори же, крысиха, говори!

Она долго говорила назидательно и общо, но затем заметила меня в космической капсуле и сказала: Только ты, друг, слышишь нас и понимаешь – но слишком поздно. Дош миншер ниббелет последень! как мы тогда говорили. И все же у нас есть для тебя хорошие новости. В твоем родном краю все еще сохранилось кое-что от прежних времен, выглядящее довольно готически. Это может тебя удивить, но, с точки зрения последних людей, это было заботливо спланировано.

Смотри! кричала она, но не привносила в образ ничего, кроме себя самой, а только уверяла, что четыре или пять щадящих бомб, разорвавшихся над Гданьском, стерли с лица земли все живое в городе, в прибрежной зоне Вислы и даже в Кашубии, однако благодаря слабой взрывной волне и большой высоте подрыва – девятьсот метров – исторические здания, многоквартирные дома-башни и портовые постройки чудом уцелели. Все это сохранилось в его стенах и сооружениях. Сгорели лишь деревянные Ворота-кран, и выбило все окна, даже церковные.

Она сказала: В других местах дела плохи. Промышленный город Гдыня и соседние города Вейхерово и Сопот разрушены до основания, но в твоем доме можно жить. Несмотря на то что пыльные и пепельные бури в дни жестокого холода и непроглядной тьмы покрыли сажей каждое здание – все, что уцелело, – общий вид города не пострадал; его красота сохранилась, радуйся!

Последовавшая за этим лекция крысихи была столь подробной и пространной, что утомляла даже во сне. Вот что вкратце она сказала: Эти специальные виды оружия были дальнейшим развитием тех тактических нейтронных боеприпасов, которые производились для ракеты малой дальности Lance и которые в начале заключительной фазы вызывали споры и должны были быть запрещены, потому что их воздействие, щадившее лишь твердые тела, считалось бесчеловечным. Мы, крысы, не вправе оспаривать это, но в защиту столь высокоразвитой системы можно сказать следующее: благодаря производству нейтронных бомб широкого действия наконец стало возможным защищать культурные памятники. К слову, обе сверхдержавы имели в своем распоряжении средства для сохранения культурного наследия. Насколько нам известно, многие скопления архитектурных памятников по всему миру остались невредимыми. К сожалению, несмотря на все усилия, Иерусалим был утрачен, но пирамиды, собранные в Гизе, сохранились в привычном нам виде. Буквально в последний момент соглашение между двумя сверхдержавами определило сбалансированное количество охраняемых зон, так что большие компьютерные системы могли быть перепрограммированы в соответствии с этим последним культурным соглашением…

В конце своей лекции крысиха, которая до этого момента бродила по моему сну словно в беспространственности, сидела в изящном фламандском медном кувшине конца пятнадцатого века. Каждый новый поворот ее рассказа толкал кувшин, и крысихе приходилось бежать навстречу движению.

Разве он не прекрасен? воскликнула она, разве он не ценен и не достоин того, чтобы быть сохраненным?

Из своего катящегося кувшина крысиха произнесла: И этот музейный экспонат с Фляйшергассе, как и многие другие произведения искусства, сохранился благодаря той бомбе, которую в конце эпохи человечества называли другом искусств, хотя все прекрасно знали, насколько сурова была эта дружба…

Коротким прыжком она выбралась из фламандского медного кувшина, который еще долго позвякивал, пока крыса на переднем плане продолжала свой рассказ: повсюду повторяющиеся образы. В сохранившихся культурных центрах западного мира люди уменьшались в размерах, поскольку из них до самой смерти вытягивали всю влагу. Спустя много месяцев после Большого взрыва, когда мы, крысы, едва выбравшись из темноты и холода, начали наводить порядок при тусклом свете, мы видели кожаных человечков, в основном на четвереньках, ползающих и тщетно пытающихся встать на ноги, словно желая в последний раз продемонстрировать свою способность ходить прямо. Эта жестикуляция! Сколько мучительной телесной экспрессии! Мы вспоминали времена раннего готического экстаза. Нет, никогда прежде человек не находил более сильного выражения, чем в состоянии отделения соков.

И я увидел то, что крысиха, которая мне снится, представляла как прошлое: тела, уменьшенные до карликовых размеров, лежали на улицах и площадях, скрещенные; я видел их перед закопченными ренессансными дворцами и на террасах готических фронтонных зданий, перед порталами кирпичных церквей, которые под слоем сажи сохранили всю свою красоту и величие: круглые и стрельчатые арки были целы, ни одна колонна не была сломана, все святые были на месте, ни одна башня не рухнула, ни один замковый камень, ни один крест, ни один шпиль не пропал; человек же превратился в пустую оболочку, в уменьшенную копию самого себя, годную, как я видел, лишь в пищу крысам.

Меня не слышат. Так и должно быть: хотя «Новая Ильзебилль» полным ходом и при спокойном море направляется к Готланду, на борту корабля, идущего со скоростью восемь узлов, мнения разделились.

Женщины спорят. Какими тихими и пронзительными, колкими и цепкими, какими ранящими они могут быть. Трагедии, где королевы мешают друг другу, играются на протяжении веков. Бессмертные роли. Голоса, произносящие проклятия и анафемы. Каждый профиль очерчен острее. Руки, обильно жестикулируя, взметаются к небу. Вытянутые указательные пальцы, заклинания. Волосы волнуются, словно обнаженная душа. Одна отталкивает, другая принимает. Они ходят взад-вперед, превращая палубу корабля под небесным сводом в сцену, то пружинисто, то неподвижно стоя и никогда не позволяя напряжению спадать, это видно по многолетнему опыту женщин: так спорят только те, кто чувствует себя красивее в споре.

Но о чем же они спорят? Чье владение они хотят удержать, вернуть, разделить? Вы, королевы: о какой короне идет спор?

Речь идет о курсе корабля: следует ли, согласно плану, выловить медуз в южношведских шхерах или же «Ильзебилль» только потому, что заговорил палтус, должна прямым курсом направиться в Висбю на Готланде, а затем, словно ее подгоняет рыба семейства камбаловых, немедленно направиться к плоскому берегу Узедома?

Это штурманша: «Преимущество должно быть у медуз! Когда же вы наконец поймете, что Балтийское море однажды погибнет. Не только на глубине более тридцати метров. Нет! Все целиком».

«Но ведь в восемьдесят первом Кильская бухта почти перестала существовать. А уже на следующий год – вот данные измерений, изучайте! – она снова ожила. Помогли изменение климата, усиление ветра, смещение течений». Так говорит океанографша, которая, устав от всего, а не только от океанографии, теперь вместе с Дамрокой хочет отправиться в Винету.

Из развевающихся по ветру волос раздается крик штурманши: «Климат! Ветер! Все к черту! Такие колебания неподвластны человеку. Все указывает на катастрофу!»

Машинистша помогает: «А медузы? Наши ушастые медузы? Эти прекрасные медузы, которые дрожат и блестят-переливаются? Наша проклятая подопытная Aurelia aurita?»

Поскольку Дамрока неоднократно спокойно запрещала ловлю с помощью измерительной акулы и молча держит курс, за нее говорит океанографша: «По сути, медузы являются свидетельством жизни в Балтийском море. Ведь где есть жизнь, там есть планктон. А где есть планктон, там достаточно много мальков сельди. И там, где много мальков сельди и планктона, например в Кильской бухте, там же много ушастых аурелий, смекаете?!»

«Да! – закричала штурманша. – Пока море не превратится в одну большую медузу, в одну гигантскую Aurelia aurita».

Машинистша стояла на своем: «Наша задача…» Дамрока молчала. Старуха, покачивая головой, слушала. Между репликами она выкрикивала из камбуза: «Да вы с ума посходили!», или «Типичная бабья перебранка!», или «Хватит об этих проклятых медузах, а то я сварю их вам с луком и укропом!»

Конечно, речь идет о курсе корабля, но подспудно между женщинами тлеет вневременной личный спор, который кажется многоэтажным и бесконечным. Возможно, это были какие-то резкие слова, которые они помнят, а я, как сторонний наблюдатель, забыл. Как бы все пятеро ни были близки, называя друг друга сестрами в хорошую погоду, между ними явно что-то не ладится, они постоянно сталкиваются и раздражают друг друга. Слишком много королев. Кажется, что они вот-вот могут совершить убийство – либо по тщательно продуманному плану, либо спонтанно. На ум приходят отравленные шпильки, порошочки. Интересно, кто из них захочет подсыпать мышьяк или стрихнин в кофейник Дамроке? Ненависть извивается, расчищает дорогу. Как говорится: они не могут ужиться друг с другом. И все же моя голова требует от них единства.

Палтуса оставляют в стороне, поскольку с ним говорит только Дамрока. Поэтому, пока идут споры, расплачиваются медузы. Хотя на полуподвальном уровне речь идет обо мне, но прежде всего о Винете, новом пункте назначения, все сводится к вопросу: когда все рухнет? Следует ли рассматривать медузофикацию Балтийского моря как угрозу или это свидетельство жизни? И зачем вообще спорить об ушастых аурелиях?

Они принадлежат к семейству сцифомедуз, не жалят, как огненные медузы, следовательно, безвредны, несколько скучны в своей молочно-бледной голубизне, и все же кажутся прекрасными каждому, кого поражает прозрачная телесность, или вызывают благоговение, представая перед людьми словно ангелы.

Aurelia aurita, или обыкновенная ушастая медуза, встречается практически во всех прибрежных водах между семьюдесятью градусами северной широты и семьюдесятью градусами южной широты. Благодаря течениям она распространилась по всему миру. Ее видели у берегов Гонконга и Фолклендских островов. В Черном море, у берегов Японии и Перу они встречаются в огромных количествах. Они засоряют водозаборы на электростанциях. Подводя итоги, не только саранчу, короедов и крыс, но и ушастых медуз называют настоящим бедствием.

Поскольку все медузы разделены по половому признаку на самцов и самок, штурманша раздражена. «Капризы природы», – говорит она, но немного успокаивается, когда океанографша демонстрирует ей, что сперматозоиды самцов не передаются напрямую, а попадают внутрь вместе с пищей. Оплодотворение яиц в яичнике происходит скорее случайно. Созревшие яйца мигрируют через желудочную полость в выводковую камеру и так далее и тому подобное.

В исследовательском отсеке «Ильзебилль», который также служит столовой и общей комнатой, между иллюминаторами висят наглядные таблицы. На них схематично изображены жизненный цикл ушастых медуз, влияние местных ветров на их численность и распространение Aurelia aurita. Одна таблица показывает плотность популяции аурелий в Кильской бухте, следующая – в Любекской бухте, третья – у крутого мелового берега Мёна, четвертая – в шведских шхерах, пятая – между Готландом и Эландом, а шестая – восточнее Рюгена, в Тромпер-Вике и у острова Узедом. Все таблицы, которые повесила и подписала округлым, легко читаемым почерком океанографша, основаны на исследовательских данных, собранных в конце семидесятых и начале восьмидесятых годов.

«Старые песни, – говорит машинистша, больше доверяющая собственным глазам, нежели научным исследованиям. – Когда позавчера мы отплыли от Мёнс-Клинта, наша маленькая машинка поведала мне, насколько загрязнено море. Нам следует установить счетчик медуз на гребной винт корабля. В любом случае, как только мы прошли через поля медуз, я заметила снижение скорости на один узел. Они изрядно тормозят судно, ваши медузы!»

«Новая Ильзебилль», скользя по спокойному морю под серыми облаками, клочьями спешащими по небу, оставляет Борнхольм позади и направляется к Висбю на Готланде. В открытом море количество медуз уменьшается, но промежуточные измерения все еще значительно превышают средние значения. Штурманша настаивает на том, чтобы при сниженной скорости каждые полчаса опускали измерительную акулу для забора проб. Поскольку машинистша поддерживает штурманшу, а океанографша уступает – «У нас же есть это дурацкое исследовательское задание!» – и старуха то соглашается, то нет, Дамроке приходится снизить скорость; жестом, превращающим уступку в добродетель, она передает руль штурманше.

Старуха подбадривает ее: «Держись веселее!»

Дамрока отвечает скорее себе: «Мы теряем время».

Океанографша замечает: «Эти измерения бессмысленны. Совсем незначительное количество. Ничто по сравнению с восемьдесят первым».

И Дамрока, которая – я не знаю почему – вдруг снова повеселела, говорит: «Всегда случались годы, когда медуз было особенно много. Например, когда после жеребьевки во времена великого переселения народов первые отряды готов покидали Готланд. Так вот, этим старым готам пришлось несладко, когда они гребли. Поговаривают, что они полдня провели, пробираясь сквозь это медузье поле, прежде чем наконец смогли поднять паруса и начали творить историю. А когда в тысяча шестьсот тридцатом году, точнее, двадцать шестого июня Густав Адольф приплыл к острову Узедом, чтобы высадиться неподалеку от Пенемюнде с пятнадцатью тысячами шведских и финских крестьянских парней, ему пришлось сражаться не с Тилли или Валленштейном, а с медузами, которые были неисправимо католическими и облепили, словно студень, десантные лодки короля. Тем не менее готы все же добрались до Рима и своей гибели. И шведам довольно долго в Германии было по душе. Видите, народ, нет причин для волнения. Все это уже было, и не раз. Море старше наших забот».

Эти локоны, это изобилие, эта неподвластная непогоде уверенность. Она одновременно маяк и риф. Ее настойчивость, распускающая любой спор, как наспех связанный свитер. Она годится для притч. Я ищу убежища в волосах Дамроки. Ее корабль сейчас набирает полную скорость. Штурманша больше не ворчит. Океанографша вносит последние данные. Где-то машинистша фальшиво свистит. На камбузе старуха готовит коронные кёнигсбергские клопсы в кисло-сладком соусе из каперсов. Все женщины ждут мое любимое блюдо. Прекрасный сон при спокойном море и береговом ветре. Никакая крысиха мне не мешает. Лишь короткий звонок от нашего господина Мацерата по автомобильному телефону: он сейчас с шофером в дороге. В своем «мерседесе» он находится между Дюссельдорфом и Дортмундом. Он хочет, чтобы я воспользовался его отсутствием. Дело Мальската прольет свет на мрачные пятидесятые годы. Он не хочет беспокоиться в Польше. Конечно, он вернется. Оскар говорит, что он как неваляшка, которую никто, даже я, не сможет парализовать. Он предостерегает от ложных надежд. Конец телефонных наставлений.

Ах, Дамрока! Смотри, как безобидно море качает волны. О каком конце света может идти речь? Во сне еще столько планов. Завтра я снова спасу лес.

Что лежит за семью горами,

Каждая сказка истолкована. На семинаре

Однако, по мнению братьев Гримм,

Теперь все, кто собрался в пансионе «У пряничного домика», говорят о старых добрых временах, когда из соломы пряли золото, три перышка позволяли загадывать желания, а сказки предсказывали будущее. Погружаясь в воспоминания о прошлом, они становятся все печальнее: тоска заразительна.

Поскольку дождь закончился, Король-лягушонок должен вернуться в колодец, а элегантная принцесса ложится, чтобы он, превратившись обратно в лягушку, смог запрыгнуть ей на лоб и таким образом облегчил ее головную боль.

На ступеньках у входной двери сидит девочка с отрубленными руками, которые безжизненно свисают на веревке; она пристально смотрит на свои обрубки рук, покрытые запекшейся кровью.

В одном из окон на верхнем этаже пряничного домика Рапунцель расчесывает свои волосы: в кадре золотые нити, застыв, парят в воздухе.

Перед домом и конюшней Йоринда и Йорингель рассказывают друг другу жестами о своей скорби и ее смертельно печальной истории так, как если бы они владели языком глухонемых.

Время от времени Принцу приходится будить Спящую красавицу поцелуем, что он делает исправно, хотя и без особого энтузиазма. Спящая красавица каждый раз в изумлении открывает глаза, но вскоре вновь погружается в сон. (Если я правильно понял нашего господина Мацерата, подробнее о необходимости поцелуя должно быть сказано в другом месте.)

Румпельштильцхен, все еще находясь в доме, задумчиво глядит на большую аптекарскую склянку, в которой плавает в спирте его некогда оторванная в ярости нога, от колена и ниже.

С безучастным видом, словно отстранившись от происходящего, Бабушка наблюдает, как Красная Шапочка направляется к волку, проникает в его клетку, расстегивает молнию на его брюхе и, пробравшись внутрь, закрывается изнутри.

Злая мачеха ненадолго включает свое волшебное зеркало, видит себя в черно-белом сказочном варианте, обращающейся к зеркалу, затем видит в нем милое личико Белоснежки и выключает. Ее злой взгляд ищет Белоснежку, которая гладит стеклянный музейный экспонат – уменьшенную копию своего гроба.

Даже Ведьма, поигрывающая нитью, на которую нанизаны высушенные уши, кажется опечаленной. Смотритель дома Рюбецаль не отрывает взгляда от ее огромных грудей.

Гензель и Гретель, корча гримасы и балагуря, безуспешно пытаются развеселить сказочных персонажей. Их возгласы «Ну же, Румпельштильцхен, дай своей старухе-ноге вздремнуть!» или «Что я могу сделать для тебя, Ведьма?» не помогают; уныние, словно волшебное заклятие, сковало всех. Застарелые страдания изнуряют; но большее горе – впереди.

Семь гномов возвращаются из долгого путешествия с чемоданами, полными образцов, и во фланелевых костюмах в тонкую полоску. Они угрюмо хватаются за свои семь колпаков, висящие на семи крючках. Они привезли дурные вести и предъявляют самые ужасные доказательства: засохшие ветви, свидетельствующие об аномальном ветвлении – «синдроме мишуры», – больную кору, сосновые ветки с опадающей побуревшей хвоей, засохшие корни и фотодокументы, на которых видны сегменты влажной сердцевины больных деревьев.

Эти свидетельства возвращают сказочных персонажей в действительность; даже Красная Шапочка вылезает из волчьего брюха. Появляется субтитр: «Побеги вызывают тревогу. В деревьях паника!» Семь гномов демонстрируют панические побеги и ложные цветы, появившиеся на смертельно больных ветвях.

При нажатии кнопки волшебное зеркало подтверждает факты. В немом фильме под титрами-репликой Злой мачехи: «Свет мой, зеркальце! Скажи, где умирает лес в немецкой земле?» – появляются изображения Фихтельгебирге, Баварского леса, Шварцвальда, Шпессарта, Золлинга и Тюрингенского леса. Ветровалы, голые западные склоны, падающие деревья, стволовые валежники, короеды.

Теперь, больше не обращая внимания на Ведьму, Рюбецаль хочет увидеть Крконоше: «Отсюда я родом!» И на экране повсюду видны мертвые деревья.

Кажется, будто конец уже наступил. Все чувствуют, что, если умрет лес, умрут и они. Белоснежка и семь гномов плачут. Ведьма позволяет уткнуться смотрителю дома Рюбецалю лицом в ее грудь. Красная Шапочка хочет снова залезть в волка, но Гензель останавливает всех, кто хочет незаметно исчезнуть, криком: «Отсюда никто не выберется!»

И вот приходит добрый совет. Гензель и Гретель по очереди произносят длинным субтитром: «Не печальтесь. Мы знаем, что делать. Гриммы, старинные портреты которых висят у вас на стенах, сегодня министр и статс-секретарь. Они возглавляют специальное министерство. Оба занимаются проблемой умирания леса. Они по-прежнему весьма славные. Гриммы помогут вам. Еще не все потеряно. Не позволяйте так с собой обращаться. Слышишь, Ведьма? Без леса вам конец. Без леса вас не будет. Боритесь! Слышите? Боритесь!»

Первыми подхватывают семь гномов: «Боритесь! Боритесь!» Теперь кричат и другие. В пряничном домике царит возбуждение, а за его пределами – ожидание предстоящих перемен.

Рюбецаль и семь гномов выталкивают из конюшни старый «форд». Поскольку автомобиль давно стоит без дела и в бензобаке пусто, Ведьме приходится искать замену бензину; она может изготовить ее по старинному рецепту.

Под дружеские возгласы и смех Ведьму поднимают на капот старого «форда». Она садится на корточки над воронкой, подбирает юбки, прицеливается и мочится прямо в воронку, так что вскоре в баке начинает плескаться жидкость. Даже девочка с отрубленными руками позволяет своим рукам аплодировать. Все радуются, только Бабушка ругается и требует, чтобы Красная Шапочка отвернулась. Даже Злая мачеха, кажется, ошеломлена. Удивительно: Йоринда и Йорингель улыбаются. Ведьма долго мочится, кося при этом янтарными глазами. Гномы кричат: «Еще, Ведьма, еще!» Наконец она заправила старый «форд» ведьмовским способом.

Теперь состав делегации определяет Румпельштильцхен. Злая мачеха, подстрекаемая Ведьмой, отказывается участвовать: «Я все равно все увижу отсюда!» – поэтому на заднее сиденье автомобиля садятся Спящая красавица и пробуждающий ее поцелуем Принц. Одного из семи гномов выбирают жребием, он занимает пассажирское место, а за рулем – Румпельштильцхен. Напоследок и Рапунцель говорит: «Я тоже хочу в город и пережить что-то необыкновенное!» – «И я!» – восклицает Красная Шапочка и толкает Белоснежку, которая в свою очередь спрашивает: «А я?» Но никому больше не разрешают поехать, даже девочке, отрубленные руки которой соединяются в жесте «пожалуйста-пожалуйста».

Перед капотом автомобиля Рюбецаль с помощью рукоятки запускает двигатель. Ведьмовский бензин не утратил своих качеств. Зажигание срабатывает, мотор оживает, и старый «форд» трогается с места. Медленно он выезжает с поляны между лесным озером и вольером для оленей.

Поскольку Гретель (которая, по мнению нашего господина Мацерата, влюблена в Короля-лягушонка) предварительно вылила ведро воды в колодец, лягушка спрыгнула туда с головы Дамы и вынырнула обратно уже в облике Короля-лягушонка.

Он, элегантная принцесса, Гензель и Гретель – все машут и кричат вслед старому «форду». Машут даже отрубленные руки, колышущиеся на веревке. Оставшиеся шесть гномов кричат автомобилю о конечном пункте назначения. «В Бонн!» – гласит субтитр, словно в Бонне обитает спасение.

Слишком поздно, слишком поздно! глумилась она, овладевая моим сном. Из мертвого дерева крысиха выпрыгивала то тут, то там и кричала: Вы должны были отправиться в путь раньше. Вы должны были наконец чему-то научиться на своих ошибках. Вы должны были, должны были и еще раз должны были! Умирающие леса, но неужели мне нужно перечислять все эти зловонные реки, едва живые моря и яды, просачивающиеся в грунтовые воды? Все эти частицы, отравляющие воздух, новые болезни и возрождающиеся старые недуги: оспа и холера! Стоит ли мне подсчитывать прирост пустынь, сокращение болот и кричать с вершин мусорных гор: Вы грабители, эксплуататоры, отравители?!

Она уже восседала на горе мусора и насмехалась: Жалок ваш итоговый баланс! Повсюду голод, который вы, каламбуря, назвали гложущим. Бесконечные мелкие войны, которые, как вы утверждали, должны были предотвратить большую войну. Миллионы безработных, которых вы называли свободными от работы. И другие красивые слова. Ваши дорого обходящиеся конгрессы: десятки тысяч чиновников-дармоедов, катающихся за государственный счет с пустыми чемоданами. И деньги, множащиеся только в графе «долг». Заварка из выжатых идей. Эта неспособность извлечь хоть какую-то мудрость из новых или старых лозунгов вроде свобода, равенство, братство. Человечество было мастером самообмана, когда оно подходило к концу, одновременно всезнающее и глупое. Даже самыми драгоценными мудростями, от притч Соломона до последней книги Блоха, вы в конце концов пресытились.

И вот, не с горы мусора, этой вершины мироздания крыс, а совсем близко раздался ее голос: Вы могли бы научиться у нас. Вам стоило бы взять пример с нашего Я, этого Я, закаленного опытом, которое всегда пробивалось вперед. Мы, сказала крысиха, превратившая мой сон в классную комнату с мелом, указкой и доской, словно взяв за образец грифельную доску нашего господина Мацерата, мы, сказала она, не нуждались в постоянных объяснениях и поучениях, как дети в школе. Мы учились на своих ошибках, а вы, вечно наступающие на одни и те же грабли, снова и снова попадались в свои же ловушки, словно это доставляло вам удовольствие. Стоило бы всего лишь прочитать, к примеру, книгу Моисея – И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло, – чтобы понять, какой горький плод принесло вам древо познания. Ах вы, богоподобные дураки!

И она начала писать. Во сне я видел, как крысиха царапала мелом по школьной доске. Она, начитанная, выводила длинный список всех бед, из которых мы, люди, могли бы извлечь урок, если бы только научились у крыс быть не отдельным Я, а объединенным Мы. И пока она писала мелом – к слову, старомодным, ненавистным мне зюттерлином, – ее голос, этот писк, бормотание под нос, ее ворчание и мямленье, не умолкал.

Мне преподносили урок: Поскольку мы, крысы, всегда показывали отличные результаты в экспериментах, люди считали нас особенно смышлеными. То, что они с нами проделали в лабораториях, то есть подвергли стерильному разведению сравнительно глупых лабораторных крыс, несомненно, имело большое научное значение – без нас не было бы человеческой медицины! – но если бы они проводили эксперименты с дикими крысами, которых в лабораториях презрительно называли канализационными, результаты могли бы быть совершенно иными, они изменили бы решения людей: мысль, которая до сих пор нас волнует, эпохальная и, даже если судить по меркам человеческих существ, достойная похвалы.

Крыса читала лекцию. Одержимая навязчивой идеей, она сидела на кафедре, которая вместе со школьной доской составляла мебель моего сна. Она говорила так, словно обращалась к большой аудитории. Например: Мы наследуем знания. Таблицу умножения человек должен был зазубривать снова и снова, а мы нет! Мы уже знаем, едва появившись на свет, что стоит знать, и передаем знания от поколения к поколению. Поэтому мы по-крысиному улыбались, когда люди, гордясь своими экспериментами с так называемыми лабораторными крысами, называли нас умными животными. Эта снисходительность, это самомнение! Если бы они только позволили нам испытать их навязчивые состояния, подвергнуть экспериментам хаос их подавленных желаний; их врожденную агрессивность, их жестокость, их тягу ко злу – все то, что делало их такими противоречивыми, мы могли бы изучить с помощью наших методов. Ах, если бы человек принял нашу заботу и увидел, как мы, от крысы к крысе, воплощаем в жизнь его провозглашенную, но не исполненную заповедь любви к ближнему. Может быть, тогда человек, удивительный сам по себе, все еще существовал бы.

Мне не нравился этот сон. Я неистово обрушился на нее с обвинениями: крысиные войны, истребление черной крысы, распространение чумы, паразитизм, обглоданные младенцы – все, что я мог придумать, не имея на то доказательств. И все это время, пока она терпеливо опровергала мои обвинения – ведь только приспосабливаясь, крысы могли выжить, – я хотел вырваться из этого сна. Но куда? В сказочный лес? В готическую драпировку картин Мальската? На корабль, полный желаний и женщин? Или в качестве попутчика нашего господина Мацерата, без визы, прямиком в Польшу?

Классная комната оставалась закрытой. Сон был скован школьной повинностью. Ее дидактика не допускала никаких уверток, не допускала детского щелканья пальцами: Учитель, мне нужно выйти. Хотя в этом сне мел не скрипел и не пахло воском для натирания полов, там все же был этот зюттерлин, с его заостренностями и петлями, мучение моей юности, от которого мне было некуда деться.

Крысиха жаловалась: Человек оказался неблагодарным. Он вечно возносил лишь самого себя. Для нас у него оставались лишь оскорбления и стыд, презрение и отвращение…

Но я слышал, как уверяю: крысиха, я восхвалял тебя длинно-строчно и заштриховывая тебя в образах. В моем гербе всегда было для тебя место. Еще в юности, во время потопа, я позволил двум крысам, которых звали Штрих и Перле, остроумно болтать о людях. А теперь, чувствуя приближение старости, я даже пожелал на Рождество такую, как ты. Как ты знаешь, мое желание исполнилось. Я нашел твое точное подобие, совсем юное, под рождественской елкой. Как она растет, говорю я тебе, как растет моя крыска! Получая хороший уход, она живет в раскрытой клетке на комоде, полном пустых бумаг, и не хочет уходить, хочет, чтобы я беседовал с ней.

Слева от моей рождественской крысы стоит стол, на котором разбросано слишком много историй. Справа от нее на стеллаже для инструментов стоит наше радио. Вместе мы слушаем по Третьей программе о том, что воспитание человеческого рода еще далеко от завершения.

Согласен: ситуация кажется критичной. Повсюду за государственный счет устраиваются церемонии закрытия. Даже художники принимают в этом участие. С помощью фейерверков и лазерных лучей гении создают дорогостоящие картины на небе, великолепно предвосхищающие конец света, и получают одобрение публики. Недавно в Австрии перед приглашенными гостями воссоздали Голгофу, используя настоящую кровь животных – три тысячи литров! Всё, даже усиливающийся голод, называют мифом. Это правда, крысиха, мы, люди, прикладываем немало усилий, чтобы подготовиться к своему концу. Говорят, что для надежности этот конец должен наступить тридцать шесть раз – одновременно или поочередно. Многие говорят: Сумасшествие! Толки о сопротивлении. И, возможно, со временем мы, люди, наконец поймем, что на пороге последнего дня нам нужно стать мудрее и смиреннее, отказаться от высокомерия, тогда воспитание человеческого рода – ты помнишь, крысиха! – с твоей помощью снова окажется на повестке дня…

Пусть человеческий род, воспитанный, сможет свободно,

В ходе своего воспитания человеческий род научился

Особый урок нам предписывал

Полупросвещенный человеческий род

Как только мы наше образование назвали продвинутым,

Когда насилие в итоге, вопреки всякому разуму,

Вот наконец воспитание человеческого рода

Если вообразить членов комиссии, то первым возникает образ седой лабораторной крысы с красными глазами, но каждый поймет: чествовать нужно всех крыс. Сейчас их около пяти с половиной миллиардов, и они наверняка обрадуются. А я, радующийся про себя, вставлю новую ленту в пишущую машинку и, проходя мимо твоей клетки, прокручу ручку радиоприемника, потому что именно это мы с моей рождественской крысой хотим услышать по Третьей программе. Внезапно после новостей из мира науки начинают говорить не о какой-то космической и спутниковой ерунде, а подробно рассказывают о тебе, потому что ты – радуйся же! – наконец получила Нобелевскую премию за свои заслуги в области генетических исследований. Докладчик подробно рассказывает о твоих предшественниках, профессорах Уотсоне и Крике, которые – более двадцати лет назад – были удостоены этой премии за открытие структуры ДНК и отправились в Стокгольм; но затем, крысиха, мы услышим по Третьей программе меня, как я – кто еще? – произношу хвалебную речь почтенному крысиному роду…

Высокоуважаемая академия! мог бы начать я на шведской земле, и в первом предложении поприветствовал бы тебя, крысу, даже если тебя там нет, и только потом поприветствовал бы присутствующего в зале короля Швеции. Буду краток: Наконец-то, ваше величество! Давно пора признать заслуги и достижения в области медицины, особенно в области генетики и столь успешной генной инженерии, которая была бы немыслима без крыс.

Нет, дамы и господа! Мы не должны упрощать ситуацию, ограничиваясь почестями лишь в адрес лабораторных крыс. Это было бы и неправильно, и нечестно. Речь идет обо всем крысином роде, столь близком человеку, о крысе как таковой. Она, которую недооценивали, причисляли к вредителям; веками винили во всех бедах и несчастьях; ее наименование было бранным словом, когда ненависть с пеной у рта искала выражения; она вызывала ужас здесь, отвращение там и всегда ассоциировалась с падалью, смрадом, мусором; она, которую любили и которой доверяли лишь юные, сбитые с толку люди, оказавшиеся вне игры, кричащие и яростные; эта крыса заслуживает похвалы, ведь она оказала услугу всему человечеству.

Можно было бы сказать: разве то же самое не относится к лабораторным мышам, морским свинкам, макакам-резусам, собакам, кошкам и другим? Конечно, эти животные тоже заслуживают почтения. Значимость их служения человечеству неоспорима. Помимо крыс, первыми млекопитающими, отправленными в космос, были обезьяны и собаки. Лайка, напомним, так звали советскую собачку. Выражение «подопытный кролик» стало нарицательным. Я уверен, что члены Шведской академии, выбирая достойных лауреатов, тщательно взвешивали, не следует ли удостоить премии макаку-резуса, собаку или если не мышь, то хотя бы морскую свинку; и, несомненно, принять решение было непросто.

Но справедливо, что предпочтение было отдано крысе. Она с нами с незапамятных времен. Задолго до нас она уже кормила детенышей молоком, словно ее предназначение заключалось в том, чтобы сделать возможным появление человека после других животных. Поэтому, когда Бог наслал на землю потоп и повелел своему слуге Ною построить ковчег для всякой твари, крыса не была отвергнута, как о том свидетельствует первая книга Моисея.

Впредь вся литература сознавала существование крысы. Крысиное стало принципом. Возьмем роман «Чума» или пьесу Гауптмана, названную в честь нашего лауреата – правда, во множественном числе. Можно было бы привести и другие примеры участия крысы в развитии мировой литературы, помимо произведений Гёте и часто упоминаемого Оруэлла; даже если крыса не упоминается прямо или же в качестве самой храброй крысы в заглавии, ее хвост все равно мелькает между строк. Однако нашим поэтам полюбилось закреплять за лауреатом дурную славу, пусть и в незабываемых образах и с легендообразующей силой: ужасна сцена пытки в знаменитом романе Оруэлла; сомнительно чрезмерное сосредоточение на исключительном случае – ребенке, которого терзали голодные крысы. Зато заслуживает признания то, что благодаря собранию сказок братьев Гримм и эпической поэме Роберта Браунинга мы узнали о крысолове из Гамельна; кстати, жители этого городка особенно обрадуются нынешнему присуждению Нобелевской премии.

Запомним: в основном прикованная к человеческому несчастью, нищете, голоду, ужасу, болезни и потребности в отвращении, крыса до сих пор удостаивалась лишь сомнительных литературных почестей: на нее возлагали вину за эпидемии, грызущая нужда вталкивала ее в кадр, ее пристанищем были клоаки, трущобы, темницы, концлагеря, преисподняя. Она предвещала беду, тяжелые времена и кораблекрушения.

Да, она всегда была рядом, даже если заглянуть в прошлое, в историю. Ограничимся пока шведской историей; место вручения премии дает нам особое право на это: когда с перенаселенного острова Готланд началось великое перемещение народов, под палубами кораблей вместе с готами в южном направлении по Балтийскому морю плыли корабельные крысы, пока не показалась земля – устье Вислы, и история пошла своим чередом, неотступно ими сопровождаемая. И когда великий шведский король повел свою крестьянскую армию с могучим флотом через Балтийское море, чтобы принять участие в религиозных войнах, охвативших Германию, на всех кораблях завелись крысы. Естественно, когда королевский гроб возвращали на родину, над килем вновь сновали крысы.

Но в начале нынешнего столетия, когда российский Балтийский флот стоял на якоре на внешнем рейде Либавы, небольшого прибалтийского городка, когда все котлы были раскочегарены, якоря подняты и вот-вот должно было начаться долгое морское путешествие в Японию, тысячи крыс покинули линкоры и броненосцы, транспортные суда и торпедные катера, предчувствуя гибель флота в Желтом море. Крысы спасались бегством вплавь; но никто не понял их предупреждающего бегства, их разве что проклинали.

Именно они – наши современники! Крыса – неотъемлемая часть сложной истории человечества. И вот наконец, пусть и с запозданием, но, надеемся, все же не слишком поздно, мы воздаем ей должное. Человеческая благодарность находит свое выражение. Да, мы многому научились у нее. Терпеливо и бескорыстно она помогла нам найти новые пути в медицине. Можно смело спросить, что было бы с фармацевтической промышленностью без крысы? И если средняя продолжительность жизни современного человека приближается к библейским восьмидесяти годам, то этот прогресс также является результатом ее самопожертвования.

Ей пришлось страдать ради нас. Науке было нелегко противостоять протестам защитников животных, но эти эксперименты не были самоцелью, они принесли пользу: крыса страдала не напрасно. После многолетней совместной работы с известными генетиками ей удалось наконец не только соотнестись с человеком идеалистически, символически или поэтически, но и обрести нечто человеческое; в человеке начинает проявляться крыса, а в крысе – человек. Ибо после того, как был расщеплен атом, удалось расщепить и клеточное ядро. Генетический код был разгадан. И вот в ядре клетки обнаружили хранилище ее памяти, предназначенное для передачи по наследству. Теперь, следуя генетической инструкции, можно манипулировать живыми организмами. Подобно тому, как в старину крестьяне выводили полезных мулов, скрещивая лошадей и ослов, сегодня ученые перепрограммируют бактерии, которые, следуя генетической команде, разъедают нефтешламы по всему миру. Однако фаустовская сущность человека позволила достичь еще большего; ибо она, наша крыса, стремится к дальнейшим успехам.

Я знаю, что нет недостатка во врагах прогресса, которые во все времена пытались разрушить каждую великую идею и робостью похоронить все смелое. Им следует сказать: То, что было упущено в акте творения, теперь свершится! Там, где – при всем уважении – Бог считал, что сотворил добро, теперь возможны давно назревшие исправления. Кривое дерево, которое, по словам философа Канта, неизменно олицетворяло человеческую природу, можно, как мы знаем, наконец выпрямить. Пусть самые благородные свойства обоих видов, ценнейший наследственный материал человека и известные достоинства крысы, вступят в симбиоз в качестве тщательно отобранных генов; ведь если все останется по-прежнему, человек, вольный продолжать вести себя так, как вел себя со времен Адама, потерпит крах из-за несовершенства своих основ. Его гены, теперь расшифрованные, раскрывают ужасающее. Убого оснащенному, ему придется погубить себя. Когда он достигнет предела своих возможностей, у него не будет другого выбора, кроме как уничтожить себе подобных, неисправимых людей.

Этого нельзя допустить. Этому нужно противостоять. Разум и этика обязывают нас подчеркнуть: только благодаря избранным ингредиентам человек сможет остаться улучшенной моделью себя в будущем. Только если крысиное начало обогатит человеческую сущность, дополнит ее, возьмет под контроль, усмирит с одной стороны, укрепит – с другой, заберет здесь, даст там, освободит от эго, откроет двери к коллективному Мы и, улучшив нас, вернет нам жизненные силы, мы можем надеяться на будущее. Homo sapiens выздоровеет благодаря роду Rattus norvegicus. Творение достигнет совершенства. И только крысочеловек станет существом будущего.

Пока – ваше величество! – мы лишь предчувствуем его. Пока – высокоуважаемая академия! – его образ остается размытым. Лишь сны дают нам смутные очертания. Однако последние манипуляции позволяют нам распознать первые признаки его существования. Везде, будь то американские исследовательские центры или советские лаборатории, японские или индийские институты, включая старинный шведский Уппсальский университет, он создается, развивается, интегрируется, крысы и люди во всем мире полны решимости создать новое существо.

Поэтому сегодня мы должны почтить и его. Поздравляя нашу достойную награды крысу с получением Нобелевской премии, мы выражаем свое восхищение тому, кто еще не появился, кого мы так жаждем. Пусть он придет, освободит нас от бремени, преодолеет наши ограничения, улучшит нас и даст нам новое начало, сменит нас и избавит от страданий. Скоро, взываю я, скоро, пока не стало слишком поздно, пусть явится он: великолепный крысочеловек!