Мне снился человек,

Возможно ли, что мы оба,

В конце, как только слова иссякнут,

Если мы только что говорили, что они, за исключением головы и частичного волосяного покрова, пропорциональны человеку и ходят прямо, то теперь мы добавим: их шерстистый волосяной покров блондинистый, поэтому голубые глаза на их огромных крысиных головах не выглядят чужеродно; как у белошерстых, так и у красноглазых лабораторных крыс столь явно проявилась примесь шведских генов, что скандинавское происхождение этих переселенцев больше не вызывает сомнений и к нему не может быть примешено никаких экзотических добавок: они очевидно являются продуктом филиала Уппсальского университета – генетики там вели переписку со своими коллегами из Бостона, Бомбея и Тбилиси, – в котором с самого начала хранились обогащенные культуры клеточных ядер. Наука согласовывала свои действия по всему миру. Поэтому встреченную звоном колоколов высадку следует понимать как продолжение истории человечества. То, что было прервано Большим взрывом относительно недавно, могло быть преодолено: еще одна инвазия. Ведь как когда-то приходили корабли, нагруженные готами, которые обосновались в устье Вислы и после короткой, скорее безрадостной остановки двинулись отсюда на юг, чтобы принять участие в великом переселении народов, так и те, кого освободили в столице Готланда, должны рассматриваться как сила, которая – как уже ясно – будет творить историю.

Кто это сказал? Крысиха, которая мне снится? Или я говорил то, что мне продекламировали? Или она сказала то, что я вложил ей в уста? Или мы с крысой говорили во сне синхронно?

Мы оба были удивлены появлением маниппелей, их навязчивой блондинистой голубоглазостью, хотя крысиха с нетерпением ждала их прихода, а я боялся этого. Поначалу мы спасались смехом: Разве они не смешные, не смешные до упаду? Эти ручкаруки! Эта корявая походка с согнутыми коленями. Как мужские особи при мочеиспускании прикрываются, а женские приседают. Их обстоятельные приветствия и торжественные жесты. Действительно: забавные чудаки!

С момента их высадки на берег мы наблюдали, как они без препятствий занимали земли, прежде принадлежавшие крысиным народам. Заняв Остров складов между рукавами Моттлау, то есть исторически значимый район, и целенаправленно мочась и испражняясь на мостах, ведущих в Рехтштадт и Нидерштадт, то есть помечая свою территорию типичным для крыс способом, они вели себя так, словно их права были закреплены документально.

Примерно так, сказала крысиха, сказал я, должно быть, когда-то тевтонские рыцари расширяли владения для своего ордена. Но поскольку они столь беспрекословно завладели Островом складов, то Пришедшие не только были терпимо встречены местными крысиными народами, но и получили признание как представители высшей власти: на безопасном расстоянии. Нет, никакого контакта, никаких шутливых состязаний в силе. Не было даже покорной почтительности после первоначального звона колоколов. Разве что теперь они сближаются на мостах и подают друг другу усиками сигналы: чужие.

Мы выжидаем. Мы видим их каждый день и пока не можем понять их. Но моя крыса и я согласны в одном: от этих крысолюдей со шведскими модификациями – она говорит подчеркнуто: человекокрысы – исходит спокойная, вялая, возможно, тупая сила, которую пока не нужно доказывать – все и так верят, что они готовы действовать решительно при необходимости, быстро и рассудительно, всегда в соответствии с ситуацией, никогда не перегибая палку. Они воплощают силу, но не яростное насилие. Естественная дисциплина у них в крови. Не нуждаясь в надсмотрщиках – что, к сожалению, необходимо для крыс, – они придерживаются своего незаметного порядка.

Это говорит крысиха, я подтверждаю: Пришедшие, когда ничего смешного в их появлении не осталось, красивы, пугающе красивы. Не издалека, а вблизи, с мостов, видно, что они все разные, не идентичные клоны, а каждый и каждая по-своему прекрасны. Голубизна их глаз варьируется от светлого, голубовато-водянистого – тут, молочно-голубого – там, до холодного металлического синего и даже до той самой темной, почти черной синевы, которую во времена человека приписывали героическим очам. И между тем непременно случаются моменты сияющего небесного света, трогательной голубоглазости.

Крысиха и я видим, как они, пшеничновласые, белокурые, златовласые, рыжеватые, обходят Остров складов: спокойно занимающие пространство. Здесь они задумчиво стоят перед руинами времен между двумя войнами, там, возможно, не подозревают, что когда-то, параллельно Адебаргассе, по Мюнхенгассе тянулось последнее еврейское гетто. Эта история их не касается. Им не нужно ничего преодолевать. Они ступают, запрограммированные на нулевую ценность и не обремененные виной. Мы смотрим на это с завистью.

В них есть нечто неуклюжее. Они стоят там, немного кривоногие. Не все из них гладкошерстные. У некоторых шерсть завивается вдоль спины, на плечах и бедрах. Даже на пальцах рук и ног – да, это человеческие руки и ноги, которыми они хватаются и балансируют, – вьются тонкие волоски. Те, у кого волосы на голове гладкие, носят их длинными и с пробором. А их светло-голубые или темно-синие шведские глаза обрамлены светлыми ресницами.

Я нахожу это красивым. Крысиха, однако, считает, что помимо крысиной составляющей в них есть доля домашней свиньи. Указав на отсутствие длинных хвостов, она дала мне понять, что позвоночник крысолюдей заканчивается над копчиком жалкими, но все же различимыми крючковатыми хвостиками. Крысиха говорит это без насмешки, как будто манипуляция человеческими генами с использованием свиных и крысиных предпочтительнее программы, которая ограничивается лишь крысиными и человеческими генами.

Конечно, этот забавный крючковатый хвост – аргумент. После многочисленных указаний на него не замечать его невозможно. Тем не менее я оцениваю эти укороченные и к тому же завитые крысиные хвосты иначе. Я отказываюсь называть их свиными, указываю на возможные капризы модифицированной природы и настаиваю на новом виде: крысочеловек, или человекокрыса. Одного этого обогащения вполне достаточно. Лишь крысиное может или должно стать очевидным в человеке. Поскольку привычных нас больше нет, мы перепридуманные все же стали возможными. Лишь крыса, утверждаю я, могла возвысить человека и улучшить его. Только эта цепь генов превзошла природу. Только таким образом удалось продолжить творение. Вести речь о свиной составляющей – крысиха, я прошу тебя! – мне сложно.

Они живут парами. Бросается в глаза не чрезмерная, но ощутимая женская доминантность. Женская особь крысолюдей не ограничивается выращиванием потомства. После того как она выкормила своих тройняшек или четверняшек, мы видим, как самка бродит в раздумьях, в то время как мужская особь присматривает за потомством. Очевидно, что в конечном счете гендерное равенство все же было достигнуто. То, что было невозможно во времена людей и постоянно приводило к спорам на кухне, в спальне и, несмотря на всю любовь, не могло быть преодолено, теперь проявляется во всей полноте: совершенно свободно, гармонично, как того и хотели, хотя и немного однообразно. Как бы сильно я ни желал обнаружить в их повседневной жизни напряжение, начинающиеся разногласия, ничего не потрескивает, никакая искра не проскакивает, все убедительно скучно.

Как только они ступили на берег, они начали размножаться. Хотя их численность растет не так стремительно, как у местных крысиных народов, первые молодые пары, однако, уже спариваются, шведские модифицированные уже образуют большой клан, скоро они станут народом. Крысиха и я насчитываем более ста голубоглазых, которые заняли свое место на Острове складов и хотят расти. Два пятиэтажных фахверковых дома, восстановленных после межвоенного периода, до самых крыш отведены под жилье для детей и юношества. Им пока незнакомы заботы о пропитании, так как все амбары заполнены запасами местных крысиных народов: початками кукурузы, кучками зерна, горками чечевицы и семечек подсолнечника.

Крысиха, которая, как мне кажется, мне снится, смотрит на это не без опасений; и я, который – так она говорит – снюсь ей, тоже беспокоюсь: ведь любые запасы когда-нибудь заканчиваются. Рано или поздно это приведет к проблемам.

Она же сожалеет об упущенном: Мы должны были их истребить, истребить сразу после высадки на берег. Было же всего двенадцать. Покончить с ними в два счета – пустяк.

В принципе, я согласен со своей крысихой, и, вероятно, именно я настаивал на немедленном устранении маниппелей, беспокоясь о поселившихся в районе Данцига крысиных народах. Во всяком случае, мы сходимся во мнении: спокойствие обманчиво. Скоро Остров складов будет перенаселен. Четвертое поколение голубоглазых уже половозрело. В амбарах уровень подсолнечных семечек снижается от этажа к этажу. Очевидно, запасы в бывшем зернохранилище сельскохозяйственной кредитной кассы – там хранился ячмень – исчерпаны. Все больше обглоданных початков кукурузы плавают в обоих рукавах Моттлау. Хотя крысиные народы и не голодают, особенно после последних обильных урожаев, беспокойство все же возникает: что будет, когда все съедят? Что с ними делать, когда они проголодаются и их станет слишком много?

Пока что их собрания выглядят мирными. Когда они вечером стоят группами или прогуливаются под руку, они кажутся безобидными, полностью сосредоточенными на себе и размножении: самцы скорее мягкие, самки – властные. Они упорядоченно заселяют Остров складов, словно этого местечка им достаточно. Они строго свистят своим детям, как только те во время игр забегают на мосты и перескакивают границы помеченной территории: в сторону Зеленых ворот или мимо башни Мильхканне, в сторону Нидерштадта, где за грязевыми валами поселились наши русские.

Они воспитаны в послушании. С раннего возраста они учатся согласовывать свои действия поднятием руки. Они не хотят действовать опрометчиво и дорожат добрыми отношениями с соседями. Нейтралитет присущ им с рождения. Они ведут себя по-скандинавски приятно, как будто им вдобавок передали генетически социал-демократическое поведение: так мы говорим себе в успокоение.

Никогда уотсонкриков не видели на Длинном рынке, перед ратушей или у Артусхофа. Свободные от любопытства, они довольствуются своей территорией. Сколь сильно мы беспокоимся об их и нашем будущем, столь мало о нем, кажется, заботятся они: возвышенные, модифицированные хранят свой покой. Убывающие запасы и давящая теснота не мешают им становиться все более и более светловолосыми и голубоглазыми. Угрожающе растет их красота: из всех люков Острова она сверкает гладкостью и завитками.

Нас все еще радует их привлекательность, но в последнее время бросается в глаза, что взрослые ниппели собираются на учения. Через Моттлау мы с крысихой видим, как они выстраиваются в колонны и образуют клинообразные формирования. Идя прямо, они тренируют шаг в ногу. О боже! Они маршируют. Они поворачивают налево, делают поворот направо, отбивают шаг на месте, по команде замирают, смотрят в указанном направлении, снова шагают вперед. Поверх спокойной воды мы с крысихой слышим их команды. Приятный, если хотите, уютный язык, напоминающий мне бормотание, с которым наш господин Мацерат перечислял подарки, привезенные с собой в Польшу для бедных кашубских детей; мне кажется, будто я слышу, что уотсонкрики постоянно кричат: Направосмурфмарш! Смурфгом! Шагом смурф! Смурф два три четыре, смурф два три четыре, смурф…

Они идут! Волшебное зеркало Злой мачехи, к экрану которого прижались все собравшиеся в пряничном домике, показывает невиданные гусеничные машины, выезжающие из внезапно открывшейся пасти подземных бетонных элеваторов. С поворотными грейферами, выдвинутыми скребковыми решетками, шипами, таранами, с их боковыми шарнирными сосущими хоботами они напоминают сказочных драконов, поэтому их, подобно тому как боевым танкам дают названия хищных зверей, именуют драконами-расчистителями.

Теперь драконы-расчистители укатывают всю зелень вниз по автобану, подбираясь все ближе и ближе. (Наш господин Мацерат выказывает желание, чтобы эта спецтехника, которая до сих пор использовалась исключительно в Индии и Южной Америке для сноса обширных трущоб, а теперь разгоняет всех, кто недавно праздновал сказочное правление Гриммов, была вдобавок оснащена огнеметами. Я выступаю против такого устаревшего оружия, но должен считаться с тем, что отчеканенное в детской памяти Оскара в конечном итоге возьмет верх: настолько сильно на него повлияло применение огнеметов во время битвы за Польскую почту.)

Пряничный домик охватывает паника. Король Дроздобород боится за свои владения. Добрые феи плачут, а злые корчатся, словно придавленные ногой. Йоринда и Йорингель окаменели. Как будто ей зябко, Рапунцель закутывается в свои длинные волосы. Как только испуганная лягушка спрыгивает со лба Дамы в колодец, из его отверстия выползает, дрожа от страха, Король-лягушонок. Отрубленные руки закрывают девочке, не желающей видеть ничего ужасного, глаза. А Бабушка Красной Шапочки зачитывает вслух всем, кто готов слушать, слова из гриммовского словаря, связанные с бедой: Ungemach, Unhold, Ungeheuer, Unglück, Unmut…[49] – но и: Unbekümmert, ungestüm, unverzagt…[50]

Пока что только Рюбецаль со своей булавой готов к сопротивлению. Теперь еще и Храбрый портняжка со Стойким оловянным солдатиком. Под давлением гномов несколько низших ведьм мочатся в наспех собранные пустые бутылки, которые гномы тут же закупоривают. Отрубленные руки девочки отрабатывают технические захваты.

В стороне Белоснежка и Красная Шапочка советуют детям канцлера бежать отсюда: «Вам следует идти домой, дети, пока еще не поздно!» Но Гензель и Гретель отказываются: «Мы с вами!»

Между тем волшебное зеркало показывает, что драконы-расчистители покинули автобан. Они приближаются к лесу, нападают на него, прогрызают себе путь, выплевывая за собой щепки, пережеванный мох, измельченные корни. Из башни дракона-расчистителя, который движется впереди, пробуждающий поцелуем Принц показывает генералу-канцлеру чрезвычайного правительства направление. Он посылает поцелуи туда, где, как он знает, за шипами спит его Спящая красавица.

В пряничном домике все по-прежнему в ярости из-за предательского побега Принца. Рапунцель стыдится. Ведьма, волшебник Мерлин и злые феи пытаются остановить драконов-расчистителей проклятиями и заклинаниями. Но все заклятия, искрясь, отскакивают или меняют лишь внешний вид спецтехники: у машин вырастают драконьи зубы, появляются вращающиеся глаза, между шипами и скребковыми решетками вырываются раздвоенные языки пламени; таким образом, огнемет нашего господина Мацерата все-таки попал в оснащение драконов-расчистителей.

Единственный, кого все это не касается, – Принц. Восторженный и словно вне себя, он шлет указывающие направление поцелуи. Теперь колонна, последний дракон которой везет специальные войска, укомплектованные щитами и шлемами с забралом, достигает лесной поляны, посреди которой стоит высеченный из камня памятник братьям Гримм.

Сказочные персонажи с ужасом видят в волшебном зеркале, как один из драконов-расчистителей выдвигает таран, разгоняется, таранит памятник, снова и снова бьет по основанию, разогнавшись, опрокидывает высеченных из камня братьев Гримм, после чего они разбиваются на куски, которые другие драконы-расчистители укатывают в лесной грунт, включая и любимые нами, хорошо нам знакомые, а теперь мучительно растрескавшиеся головы.

Кажется, будто в пряничном домике все сказочные персонажи, наблюдающие за этим непосредственным насилием, хотят провалиться сквозь землю вместе с Гриммами. Добрые и злые феи восклицают: «Горе детям человеческим, они не ведают, что творят!»

Теперь пробуждающий поцелуем Принц, который сначала растерянно наблюдал за разрушением, а затем натянул на глаза шапку, указывает новое направление. Но поскольку драконы-расчистители следуют не указаниям Принца, а направляются скорее к противоположной цели, насилие обращается не на сон Спящей красавицы за колючей изгородью; прежде нужно быстро свести кое-какие счеты. Все глубже и глубже колонна вгрызается в нетронутый лес.

«О горе! – восклицает Белоснежка. – Моей сказке скоро конец!»

Йоринда и Йорингель причитают: «Нашей скорби не будет конца».

Красная Шапочка, дурочка, кричит: «Может быть, они просто хотят нас навестить?!»

Рапунцель знает: «Без сказок люди обеднеют».

«Да ну, – говорит Румпельштильцхен, – они по нам уже давно не скучают».

Невзирая на стенания в субтитрах (к которым присоединяется и наш господин Мацерат: «Этот скверный исход меня беспокоит!»), Рюбецаль призывает к сопротивлению. «За мной!» – кричит он и размахивает своей булавой.

Все покидают пряничный домик. Злая мачеха забирает свое единственное сокровище, волшебное зеркало, на экране которого только что были видны всеразрушающие драконы-расчистители. Снаружи спускают с цепи волка. Злые феи снимают все проклятия с заколдованных воронов, лебедей, оленя, после чего юные принцы, смущенные, разминают ноги, а затем собираются толпой: робкие и своенравные одновременно.

Гномы раздают бутылки, полные ведьмовской мочи. Королю Дроздобороду не приходит в голову ничего более беспомощного, нежели произвести Стойкого оловянного солдатика в генералы. Волк поджимает хвост и хочет вернуться на цепь. Король-лягушонок хочет скрыться в колодце, но его Дама и Ведьма мешают ему улизнуть. Отчетливее всех шум приближающегося насилия слышит девочка без рук: она затыкает уши. Гензель хватает Гретель за руку.

Теперь они вырываются из леса, числом шесть, разойдясь широким веером. Они выдвигают грейфер, шипы, боковые хоботы. Грозят таранами, скребковыми решетками. Между решеткой и шипом – пламенные раздвоенные языки. Страшно вращаются глаза. Позади драконов-расчистителей спешенные специальные войска, защищенные щитами и забралами, обеспечивают безопасность расчищенной территории. В одной из броневых башен, глупо улыбаясь и помахивая рукой, пробуждающий поцелуем Принц приветствует готовых к бою, но уже обреченных сказочных персонажей. Он даже раздает воздушные поцелуи, пока кулак командующего не заталкивает его обратно в дракона. Из других люков епископы благословляют битву с предрешенным исходом. (Мне кажется, будто наш господин Мацерат, как привык с юности, если не объединился с врагом, то, во всяком случае, встал на его сторону; я предчувствую, нет, я вижу его среди промышленных магнатов.) «Долой сказки!» – таков лозунг генерала-канцлера.

Семь гномов и прочие маленькие существа и лесовики швыряют разлитую по бутылкам ведьмину мочу как коктейли Молотова. Хотя бутылки взрываются, все драконы-расчистители, теперь еще и изукрашенные гротескной росписью, продолжают фронтальную атаку. Далеко впереди извиваются раздвоенные языки пламени.

Рюбецаль, вступивший со своей булавой в бой с драконами-расчистителями, оказывается раздавленным первым, затем Стойкий оловянный солдатик, потом все гномы, маленькие существа и лесовики, которые слишком поздно пытаются окопаться. Затем приходит черед всех юных принцев, которые только что были лебедем, вороном или оленем. Наконец, нападает волк, отскакивает и оказывается разорванным на куски. Добрые и злые феи, король Дроздобород, дрожащий Король-лягушонок вместе с Дамой и Ведьмой, все низшие ведьмы, Белоснежка, Злая мачеха, Красная Шапочка, Йоринда, Йорингель, Румпельштильцхен и госпожа Метелица, напоследок дикие люди и Храбрый портняжка – все, все они уничтожены или, как сундук-самолет и ведьмы на метлах, схвачены грейферами, хоботами, раздвоенными языками, поглощены, раздроблены, охвачены пламенем или – как говорят по-немецки – элиминированы: сзади драконы-расчистители извергают то, что им удалось схватить спереди.

Колдун Мерлин пронзен шипом. Длинные волосы Рапунцель запутываются в гусеничной цепи дракона-расчистителя. Девочка с отрубленными руками вспыхивает, в то время как ее руки до последнего момента пытаются заткнуть смотровую щель здесь, ослабить винт там и в конце концов все же уступают драконообразному насилию. До тех пор пока и она не будет схвачена и раздроблена, Бабушка Красной Шапочки громко читает гриммовский словарь, пытаясь противостоять ревущему насилию. «Пощада! – читает она, – щадящий, милостивый, беспощадный…» Ничто не может остановить драконов.

Как бы между прочим разрушается пряничный домик. Повсюду лежат раздавленные, треснувшие, расколотые на куски: волшебное зеркало и нога Румпельштильцхена, колпаки гномов, лопнувший волчий живот на молнии и шапочка Красной Шапочки. Искалечены руки девочки, гроб Белоснежки в осколках, разорван в клочья словарь, каждый том…

Ах, как это печально! (И если бы он не перешел на сторону врага, его тоже ждал бы столь же печальный конец, говорит наш господин Мацерат.)

Только Гензель и Гретель выжили. Они оба это умеют: вовремя убегать. Преследуемые драконами-расчистителями, они, держась за руки, бегут через нетронутый лес в мертвый, пока не добираются до разросшейся колючей изгороди, позади которой продолжается всеохватывающий сон Спящей красавицы.

Гензель и Гретель прячутся за поваленными деревьями. Пробуждающий поцелуем Принц указывает новое направление генералу-канцлеру, епископам и промышленным магнатам, выглядывающим из башен всех остальных драконов-расчистителей. Из своего укрытия дети видят, как правящие интересы в классическом союзе – Капитал Церковь Армия – прогрызаются сквозь колючую изгородь, валят ее и ровняют с землей, пока все не оказывается обнаженным: руины башни со спящей Спящей красавицей, оцепеневший во сне канцлер и его застывшая свита.

Теперь (в то время как наш господин Мацерат тихонько крадется прочь через боковой люк и снова, словно играя в ребенка, хочет казаться невиновным) манипулятор командующего дракона-расчистителя хватает пробуждающего поцелуем Принца, поднимает его из броневой башни все выше, выше и выше, к лишенной крыши комнатке в руинах, где Принц тут же без колебаний хватает свою Спящую красавицу, целует ее, целует как безумный, как никогда прежде, отчаянно и с надеждой, словно есть на что надеяться, долгим поцелуем пробуждает ее и теперь парит в воздухе с разбуженной поцелуем Спящей красавицей на руках, поднимаемый манипулятором и отводимый в сторону от руин, после чего в кадре постепенно появляются просыпающийся канцлер и его пробуждающаяся свита.

Ах, эта сказка все еще продолжается. Тотчас канцлер откусывает большой кусок от торта с кремом, который он держал в руках все время, пока длился сон Спящей красавицы. Едва проснувшись, эксперты и министры, как обычно, начинают спорить из-за деталей. В мгновение ока полицейские, обеспечивая безопасность, берут автоматы на изготовку. Журналисты дописывают начатые предложения. Тут же начинает крутиться кинопленка. Как учили, так и сделали. Все идет, как будто ничего не случилось, совершенно нормально, как и прежде.

И, уплетая за обе щеки последний кусок, канцлер восклицает: «Дети! Мои дорогие дети! Теперь снова все хорошо. Злые чары рассеялись. Возвращайтесь! Отец и мать просят вас: возвращайтесь домой, где все в порядке и по-прежнему».

Гензель и Гретель покидают свое укрытие и снова бегут прочь. (Держась в стороне от всего происходящего, наш господин Мацерат предпочитает именно такое, вполне допустимое развитие сюжета, и я с ним согласен.) Не по приказу канцлера, который воображает, что может и дальше править, как будто не существует генералов священников боссов, грейфер командующего дракона-расчистителя отбрасывает прочь пробуждающего поцелуем Принца и его Спящую красавицу, так что оба тотчас разбиваются.

Теперь дракон переезжает пару, которую даже в смерти соединяет поцелуй, хочет добраться и до Гензеля с Гретель, хочет сожрать и уничтожить детей канцлера, но эти двое уже далеко и скрылись из вида…

Мы ошеломлены! кричат хоры

Новое большинство снова обрело мужество

Итак, я прибегаю к помощи Гамельна. Послушай, крыска, там уже несколько недель празднуют. Произносят торжественные речи и показывают картины с крысиными мотивами. Я тоже отправил листы с рисунками, которые пришли мне в голову, когда я думал о тебе, и которые отображают мои сны: крысы, практикующие прямохождение, закапывающиеся крысы, спасающиеся бегством, молящиеся. Бегущая крыса на фоне башенного пейзажа города Данцига-Гданьска. И человекокрыса, или крысочеловек. Нарисованные насыщенно-черной краской, сибирским углем или резцом выгравированные на медных пластинах, высеченные, совсем тонко проштрихованные…

При этом я бы предпочел рассказать в Гамельне о том, что произошло на самом деле семьсот лет назад. Но там не хотят слышать о готических панках, которые были едины со своими изнеженными крысами. Эта печальная правда не вписывается в праздничную программу. Она могла бы навредить гастрономии, гостиничному бизнесу. Возможно, сегодняшним панкам вдруг пришло бы в голову со своими крысами, окрашенными в розовый или ядовито-зеленый, все же приехать издалека, чтобы на реке Везер почтить память своих готических предшественников: пронзительно кричащих, звенящих цепями, с мертвенно-бледным макияжем и пугающих горожан. Так хаос снова нашел бы пристанище в Гамельне. И снова пришлось бы призывать к порядку, обеспечивать порядок. Из Ганновера и Касселя, словно по часам, прибыли бы сотни полицейских, вооруженных слезоточивым газом и водометами. Каждый полицейский был бы по-средневековому защищен щитом и забралом. Этого ведь никто не хочет: дубинки наголо! Уличные бои. Празднование семисотлетия могло бы выйти из-под контроля и стать газетной сенсацией: «Гамельн позвал – и панки пришли!» и тому подобные громкие заголовки.

Нет, эта история не годится для программы. Слишком уж откровенно она сообщает правду. Ведь, кроме того, говорят, что среди ста тридцати готических панков, которых замуровали и засыпали в горе с кальварией, была и младшая дочь ратмана Ламберта Рике, особенно любившая свою крысу; тихая и замкнутая шестнадцатилетняя девушка, которую называли Грет, обрученная с сыном богатого мельника Хорнемуле, пшеничновласая, умела возносить прекрасные молитвы, молилась долго и проникновенно, пока она, как и другие девушки и юноши до нее, не привязалась к своей крысе. И эта Грет, младшая дочь ратмана, говорят, назвала свою крысу Гансом и, возможно, вместе со своим крысиным Гансом кое-что делала, и делала это снова и снова.

Что значит здесь «говорят» и «возможно»! Она это делала, позволяла себе, творила и натворила.

До тех пор ее девичья честь была неприкосновенна. Отрешенными молитвами она прогоняла любую мысль, которая угрожала ей. Сыну богатого мельника разрешалось приближаться к ней лишь настолько, чтобы можно было слышать друг друга. И даже когда они ходили в церковь, кроме обмена взглядами, не позволялось никаких вольностей.

Разрешалось, однако, крысе. Поначалу Грет допускала лишь шутливые сближения, затем ее Ганс получал все больше и больше и в конце концов – все, снова и снова. В результате дочь ратмана забеременела и спустя неподобающе короткое время родила тройняшек, которые были хоть и малы, но пропорционально сложены, как обычные гамельнские младенцы, и во всем похожи на людей, за исключением очень миленьких крысиных головок.

Какая это была радость для ста тридцати готических панков. Поскольку у сына церковного старосты, которого звали Хиннер, был ключ, ночью все тайком пробрались через дверь ризницы в церковь Святого Бонифация, а затем спустились в самую крипту, в которой трое сыновей были крещены и получили имена трех волхвов: Каспар, Мельхиор и Бальтазар. С благоговением стояли мальчики и девочки в своих лохмотьях вокруг каменной купели, стараясь, чтобы бубенцы, пришитые к их тряпью, не издали ни звука. Тихими, как мышки, были и крысы, которых они носили в спутанных волосах или на голой коже под лохмотьями. Хиннер, сын церковного старосты, произнес то, что полагалось говорить во время крещения. Остальные благочестиво вознесли под низким сводом: Credo in unum Deum…[51]

После этого празднование продолжалось до самого утра на берегу реки Везер. Но горожане не желали разделять радость готических панков. Слова «нуклеиновая кислота» и «генная цепь» тогда еще не были в ходу. Люди-звери и звери-люди встречались лишь в сказках, баснях и – что хуже всего – на шабашах ведьм, но не в Гамельне средь бела дня. Возмущенный шепот сужал улочки. Серые братья и белые монахи сулили ад. Уже сплачивались против патрициата городского совета низшие гильдии. Когда не только кожевники и носильщики, но и мельники и кондитеры завели бунтарские крамольные речи, мятеж стал неизбежен.

Но как только городские стражники попытались применить силу и отнять у молодой матери младенцев, эти сто тридцать образовали угрожающее защитное кольцо вокруг милого выводка. Кроме того, они пообещали, что в случае применения силы подожгут все водяные мельницы, десятинный двор монастыря и зернохранилища перед городскими воротами.

В итоге именно ратман Рике, терзаемый позором и давлением со стороны всех членов совета, монастырского фогта и ганзейского графа, велел позвать издалека, из Винзена-на-Луэ, одного дудочника, об особом искусстве которого ходили слухи. Получив письменную гарантию выплаты серебряного вознаграждения в случае успеха, он приехал и познакомил сто тридцать человек со своими флейтами, разными по тональности. Он подыгрывал пляске всякий раз, когда они этого хотели, и учил их новым танцам. Вскоре он познакомился с их тайниками и убежищами, в том числе с просторной пещерой в горе с кальварией, в которой молодая мать Грет со своим крысиным Гансом и тремя особенными сыновьями скрылась от городской стражи и убийц из числа батраков грубых мельников.

На Иванов день дудочник вывел из города оставшихся сто двадцать девять детей, играя на волынке, которой владел столь же искусно, чтобы, как он сказал, устроить праздник для милой матери Грет, ее Ганса и троих детей. Он повел их по полевым дорогам и лугам, через перелески и кусты орешника в пещеру, в которой должно было состояться празднование с ячменным пивом, лепешками, копченым салом и медовыми сотами.

Конечно, подумали и о принесенных с собой крысах. Те любили сырные корки и семена подсолнечника. В лохмотьях, увешанных бубенчиками, эти сто тридцать танцевали со своими крысами до поздней ночи. Сыновья купца Амелунга, дочери пекаря Штенке, сын рыцаря Скаделанда Йорга, дети многих гильдейских мастеров и пивоваров извивались, дрыгались. В танцевальном исступлении среди них: Грет и ее Ганс. Прыжки, топанье и тряска. Все это происходило в весело-плясочные времена. Пляшущие были так поглощены друг другом, что не заметили под утро отсутствия дудочника. Тот, когда веселье достигло своего пика и теперь уже другие девушки запустили своих крыс, улизнул.

Говорят, он размахивал своей шляпой с пером, забравшись высоко на дерево, и тогда свершилось то, что было подготовлено. Пещеру – мы это знаем – замуровали, засыпали и окропили святой водой; вот почему приходится говорить – считая и малышей Каспара, Мельхиора и Бальтазара – о ста тридцати трех гамельнских детях, которые 26 июня 1284 года бесследно исчезли на горе с кальварией, и больше их никто не видел.

Я сказал своей рождественской крысе, которая во время рассказа покинула домик и вздыбила усики: Кстати, примерно в это же время – если следовать не за искусствоведами, а за прошлой жизнью художника Мальската – любекская церковь Святой Марии была расписана изнутри. Не только неф и хор, но и оконные проемы и арки. Так появились гротески на витражах с мифологическими существами. Они изображают осла и курицу, причем осел держит иголку и нитку, а курица высиживает яйца, из которых непременно вылупится зло. Мы видим, как раки играют в шахматы друг с другом. Лис-монах проповедует овце и козе. Почему олень прилежно сидит за прялкой? Летящие птицы в верхней трехлистной пальметте и между стрельчатыми арками окон могут быть голубями. На одной из внутренних поверхностей свода, однако, мы видим над головой девы в медальоне другой медальон такого же размера, на котором изображено длиннохвостое и гладкошерстное животное с головой бородатого мужчины: однозначность, не оставляющая места для загадок, – влияние Гамельна на мастерскую любекского мастера хора и нефа доказано.

Во всяком случае, главная церковь кирпичной готики своими настенными росписями предоставила свидетельства ужасного времени. И когда примерно шестьсот восемьдесят лет спустя художник вновь взобрался на строительные леса, он вспомнил чудеса и предчувствия, пляски святого Витта и пляски смерти, все предначертанные муки и ужасы. Вскоре, как говорили, с крысами пришла чума и принесла с собой предсмертный пот, который предчувствовали в страхе…

Любекский процесс по делу о фальсификации картин, начавшийся явкой Лотара Мальската с повинной, тянулся более двух лет и неизменно пользовался успехом у публики, когда обвиняемый, уроженец Восточной Пруссии, появлялся в зале суда; однако судебные заседания в земельном суде Любека, как я убеждаюсь, просматривая обвинительное заключение или просеивая протоколы, мало что дают, кроме пустых разговоров, поскольку, хотя Мальскат и его работодатель Фей были наказаны – один восемнадцатью месяцами, другой двумя годами тюрьмы, – настоящие обманщики остались для судьи почтенными людьми; они продолжают жульничать, хитрить, лицемерить, лгать и ханжествовать по сей день. Государственных иллюзионистов так и не привлекли к суду. Они остались безнаказанными; когда они умерли от старости, один был удостоен высоких почестей, другой был похоронен полузабытым.

Поэтому то плутовство пятидесятых годов, которое мы сокращенно называем ФРГ-ГДР, до сих пор считается подлинным, в то время как значительная часть искусства Мальската, те двадцать один хоровой святой в семи травеях, которые были его от начала до конца, в пятьдесят пятом году исчезли под щетками и скребками. Однако поскольку не удосужились, подобно иконоборцам, покрыть освободившиеся от произведений искусства поверхности протестантской побелкой, до сих пор мутные пятна и грязные разводы свидетельствуют о мальскатских сквернах.

Ах, если бы его картины, тем более что он вывел правду на свет, оставили, а настоящее надувательство – халтуру основателей государства, – в котором никто не признался, аннулировали. Он, бросивший судьям свое признание, оказался за решеткой, тогда как двое великих фальсификаторов смогли безнаказанно продолжать свою скверную игру «государство против государства», противопоставлять ложь лжи, чеканить фальшивые деньги в ответ на фальшивые и вскоре – в то время как спешно уничтожались готические произведения искусства Мальската – двинуть друг против друга дивизии солдат, снова немецких солдат; и это, как наследие стариков, продолжается по сей день, со все большим количеством солдат, со все более точной целью, с отработанным намерением довести дело до конца.

Нет, крыска, школьная радиопередача нам больше не поможет. Что нам эхо дня, если оно заглушает отголоски прошлых ужасов и преступлений случайной болтовней? Программы взаимно стирают друг друга. Ничто не должно задерживаться в памяти и причинять боль. Мы помним лишь дырчато: что-то ведь было, было же, было…

Остались лишь следы. Когда по распоряжению любекского церковного руководства двадцать одна фигура хоровых святых примерно в то время, когда военные союзы заключали договоры друг против друга, были скорее замазаны, чем отмыты, помимо главного произведения было утрачено множество мелких деталей, которые Мальскат, здесь – по прихоти, там – верный своему пребыванию в готических временах, искусно вплетал в складки одежд, в капители колонн или под орнамент, то нанося беглым мазком кисти, то выцарапывая на известковой основе.

Очевидно, современное: рядом с клювовидными башмаками святого в четвертой травее я различаю следы от гвоздей – карту, на которой между островом Рюген, названным «Ругия», и устьем Пене значим крестообразный знак, поскольку ему сопоставлено – выцарапано – название затонувшего города: «Винета». А на расписанной средней капители шестой травеи находится миниатюра, изображающая трех человечков с остроносыми звериными головами, которые втроем играют на флейтах, объединенных в орнамент, который вполне естественно вписался бы в растительный узор капители, если бы не поясняющая надпись, выцарапанная сбоку поверх известкового раствора: «Так случилось в день Иоанна и Павла в Гамельне».

На флейтах явно играют трое маленьких мальчиков. Троица сидит обнаженная. Ничто не мешает мне назвать головы этих мальчиков крысиными, однако это позднее открытие, которое – признаюсь – основано на нечетких фотографиях, не должно служить запоздалым доказательством в любекском процессе о фальсификации картин, тем более что Мальскат был окончательно осужден и в хорошем настроении отбыл свое наказание.

Ему даже сократили срок на несколько месяцев. Письма приходили в изобилии. Его слава мерцала в смутные времена. Он взял с собой в камеру альбом для эскизов и цветные мелки, но рисовал лишь несущественное. Больше никаких свидетельств прошлых ужасов. Больше никакого готического отблеска. Теперь все уже утратило силу за давностью лет.

Она говорит. Или она позволяет мне, являясь в мой сон, по-прежнему безоблачно верить, что это я снюсь ей, и, чтобы я молчал, она снова недвусмысленно взяла слово как крысиха?

И космическая капсула все еще мое место? Остается ли эта орбита предписанной мне навечно? Видеть во сне эллипсы, желать небольших отклонений, просто выйти, как будто я не пристегнут.

Она сидит на корточках в куполе обсерватории неподалеку от Женских ворот, которые ведут к Моттлау. Она говорит: Это старое здание, в котором еще астроном Ян Гевелий сидел у большого квадранта и наблюдал за фазами Луны, позволяет нам, обеспечивая безопасность, оглядываться вокруг, а также – назад: мы должны были нанести удар, уже давно. Скоро будет слишком поздно.

И я увидел то, что крысиха сказала, оглянувшись назад: Насколько едины мы, крысиные народы, были после взрыва – выживание – это все! – настолько же горячо мы спорили после того, как территорию заняли уотсонкрики. Наши богослужения в церкви Святой Марии утратили ту простоту, которая позволяла тебе, наш дорогой друг, предполагать, что мы, крысы, набожны на католический манер. Новый раскол вызвал у нас ревностный, разгоревшийся у алтаря и за ним, поднявшийся по колоннам, донесенный до самого сетчатого свода протестантизм, эта человеческая грызня о правильном пути, эта морщащая носы несговорчивость, это слишком человеческое или-или. Основательно рассорившиеся, мы, возможно, хотели бы разорвать друг друга на куски. Одни требовали: Долой этих ниппелей! Расправьтесь с ними, сегодня же! – встречное требование звучало: Пока нет. Подождем. Мы не хотим поступать опрометчиво.

Она плакалась: При этом мы все единодушно надеялись на возвращение человеческого рода, в любом виде. Несмотря на благополучное выживание и нашу упитанную, растущую многочисленность, нам недоставало человека. И если мы сделали объектом наших молитв ту древнюю женщину, сжавшуюся до транспортабельной легкости, у ног которой сидит сморщенный мальчик, то именно мечта о возвращении человека сделала нас набожными. Даже тех бело-голубых крошечных существ мы включали в наши молитвы, чтобы они помогли нам и научили пахать. Наше пение, в котором ты, господин, был готов расслышать нечто григорианское, должно было призвать его, только его, спасителя, чтобы он пришел и избавил нас от нашего безлюдного одиночества.

Да, конечно, сказала крысиха, это правда, совсем одинокими мы не были. Появлялись и другие твари, часть которых была нам отвратительна, как, например, кормящие молоком навозные мухи, а часть становилась добычей – голуби, воробьи, полевые мыши, – но ничего похожего на человека природа не придумала. Когда же они прибыли – ох, господин, как же мы ждали этот корабль, трепетали и предчувствовали его в дневных грезах, – разочарование было велико.

Не так! воскликнул первый испытанный ужас. Мы не хотели его таким неопределенным. Такое порождение, пусть даже и голубоглазое, – ни то ни се. Эта столь же смешная, сколь и ужасная смесь, к которой к тому же примешалось нечто свиное, не может соответствовать нам и к тому же оскорбляет чистый образ человека, который мы по-прежнему храним в себе. Не ради этого, не ради этой – ты и сам должен это признать – человеческой недоделки мы выжили. Ведь когда ты снишься нам в своей космической капсуле или рядом с нами, ты остаешься для нас прекрасным и достойным подражания.

Возможно, сказала крысиха в куполе обсерватории рядом с Женскими воротами, откуда особенно хорошо виден Остров складов, возможно, наша партия слишком рано призвала: Элиминировать! Искоренить! Возможно, мы, радикалы, слишком спонтанно попытались воплотить наше верное, как нам казалось, понимание в общую волю к уничтожению. Во всяком случае, сразу же раздались голоса против: Подождать. Не упускать из виду. Осторожно делать выводы из их привычек и отыскать их слабые места.

Другие надеялись и строили предположения: Может, они снова смоются. Может, их выводки перемрут. Может, они просто ошибка планирования, и в этом смысле даже вполне достойны человека.

Итак, мы заняли наблюдательные пункты здесь, в старой обсерватории, напротив западного берега Острова складов, и в бойницах башни Мильхканне, обращенных к восточному берегу. Уже недели, месяцы мы несем вахту, но ничего не происходит: никуда они не уходят, и потомство у них не гибнет. Ты же видишь, что их становится все больше и больше, пока наши споры становятся все более ожесточенными. Не только в городах, но и в сельской местности мы партийно рассорены. Уже делятся поля, засеянные свеклой, кукурузой и подсолнечником. Новые границы территорий размечены с враждебностью. Спор из-за семян приводит к сокращению посевов ячменя и чечевицы. Обе стороны создают запасы раздельно. Мы собираемся в Святой Марии посменно.

Недавно было решено, что все переулки, ведущие от Бротбенкенгассе и Йопенгассе налево к Моттлау, будут заняты нами, а все переулки, идущие направо до Грабена в предместье, – сторонниками примирения. Они не перестают болтать о надеждах: возможно, с ними удастся ужиться в долгосрочной перспективе. Если угодить ей, эта человекокрыса приспособится к нам. В конце концов, она от нас зависит. Она живет за счет накопленных запасов, излишков, которые мы хранили на протяжении многих сезонов. Мы должны предоставить им то, что им нужно. Называйте это натуральной оплатой, десятиной или данью. В любом случае они не должны голодать. Голод может сделать их агрессивными. Мы, крысы, знаем, что такое голод!

Крысиха рассмеялась горько, словно ее тысячелетний опыт всплывал наружу: Послушай-ка, господин! Вечно одни и те же избитые фразы неисправимых уклонителей и примирителей. А мы видим все насквозь, слишком уж хорошо видим. Они будут хотеть все больше и больше. В конце концов нам достанутся лишь объедки. Нас посадят на голодный паек. Корыстолюбие, их алчность захлестнет нас. Таково человеческое в этих ниппелях. Покончим с этим! кричим мы, но не кончаем, а грыземся с нашим братом. На Волльвебергассе, возле Ярусной башни и за арсеналом произошли уличные бои, в сельской местности пока лишь незначительные столкновения.

И я увидел, как они разрывали друг друга в клочья. Вгрызались друг в друга до издыхания. Непреклонная острота крысиных зубов. Крысиха водила меня повсюду, где их спор переходил в драку. Несмотря на то что вокруг Острова складов строго соблюдалась дистанция, чтобы раздор крысиных народов остался скрытым от маниппелей, в центре города ничто не сдерживало враждующие партии. Группы крыс, тащившие початки кукурузы и неочищенные подсолнухи из арсенала, который, как и соседний театр, недавно стал складом, чтобы доставить этот урожай в качестве дани через Волльвебергассе, Ланггассе и Зеленые ворота на мост к Острову складов, были атакованы и вовлечены в схватки еще перед порталом арсенала ордами крыс, нападавшими с Йопенгассе. Понеся тяжелые потери и ослабев, лишь немногим транспортировочным группам примирителей удалось пробиться к мосту: маниппелям досталась скудная пища.

Я крикнул: Это скудная дань!

Крысиха: Все еще слишком много!

Я: В любом случае они испытывают нужду.

Поделом им! прокричала она. Только и делают, что жрут и спариваются, спариваются и жрут.

Остров складов выглядел перенаселенным. Хотя они без боя заняли прилегающий к Штродайху остров между Кильграбеном и Моттлау и нашли дополнительные помещения в бывшей насосной станции и на Бляйхофе, из всех люков и окон на крышах выглядывали взрослые уотсонкрики и их дети. Толпы на набережных и на Хмельне, как поляки называли улицу Хопфенгассе. Скопления перед мостами, особенно перед широким путепроводом Ленинградской улицы, которая прежде, как Грабен в предместье, ограничивала Рехтштадт. Они толпились повсюду, теперь изможденные и костлявые. Их изначальное скандинавское спокойствие, их шведско-социал-демократическая флегматичность сменилась нарастающим беспокойством, едва сдерживаемым стремлением к действию. И даже то, что разносилось над водой: на их хотя и шероховатом, но до сих пор уютном, задненёбном высмурфованном языке теперь извергались гортанные ругательства и угрозы.

А затем я и крысиха увидели, как они выстроились. Не то чтобы они вооружились, например, железными прутьями, которые легко выломать из подвальных окон: безоружные, они образовали ударный клин, который пробежал по мосту и через Зеленые ворота ворвался на Длинный рынок. За ним последовали колонны: белокурые, голубоглазые, крысиные головы смотрели вперед, словно слева и справа не нужно было ничего принимать во внимание, словно существовала только одна воля. Конечно, равноправно: женские и мужские особи уотсонкриков, не встречая сопротивления, заняли Длинный рынок до Мацкаушен-Гассе. Парными постами, состоящими из особей обоего пола, они расположились в пристройках к патрицианским домам, богатым остроконечными крышами. Невозмутимо, словно это их не касалось, они позволили крысиным кланам бежать из отмеченных зданий, а также из Артусхофа, служившего складом кукурузы, и из ратуши с высокими башнями, доставшейся им в качестве зернохранилища; в подвале ратуши хранились семена подсолнечника и сахарная свекла. Дальше они не продвинулись. Сразу за порталом ратуши, украшенным львами и ведущим по лестнице к Ланггассе, они перегородили переулок бетонными кадками, которые во времена человека, когда центр города был пешеходной зоной, предназначались для цветов. Кроме того, они мочились и испражнялись, оставляя новые метки.

Тишина после этого. Больше никаких резких движений. Они медленно во что-то вгрызались. Затем вокруг фонтана Нептуна, непринужденно и по-северному задумчиво, стояли сменяющиеся группы. Казалось, будто они размышляют над тем, как бы научить эту внушительную бронзовую статую, мускулистого обнаженного мужчину с трезубцем, новым водным забавам; некоторые из них дурашливо изображали из себя владыку морей.

Осторожно, сказала крысиха, надолго они на месте не останутся. Им этого недостаточно. На некоторое время, пока у них не появится новое потомство, они дадут нам передышку, но потом Ланггассе до ворот и до Ярусной башни будет их, затем – квартал от манежа до Анкершмидегассе. Может быть, они оставят нам пригород. Но весь Рехтштадт вокруг церкви Святой Марии они зачистят до самого Грабена в Альтштадте; нам останется лишь Старе Място, как поляки называли окрестности церкви Святой Катарины. Там, а также между Поггенпфуль и Фляйшергассе и в без того переполненном Нидерштадте, мы должны будем тесниться, пока не придется покинуть и эти районы. А потом, держу пари, крыс будут терпеть только как сельское население, которое от вислинских низин до кашубского нагорья под надзором должно будет пахать и пахать, чтобы у уотсонкриков было достаточно жратвы.

Когда я молча наблюдал за суетой между Островом складов и Длинным рынком и не без удовольствия видел, как несколько больших семейств из складов сельскохозяйственной кредитной кассы переезжали в патрицианские дома, богатые остроконечными крышами, таща с собой мебель, похожую на стулья и столы, крысиха торопливо, как будто желая отвлечь меня от дальнейших человеческих дел ниппелей, сказала: Между прочим, наш брат снова кочует. Мы снова получили приток сил из России. И недавно прибыли первые переселенцы из Индии. Они приносят интересные новости. Хотя Киева и Одессы как городов больше нет, говорят, что и там появились человекокрысы, добравшиеся туда пешком и по морю. Такие же новости с Малабарского берега. Даже если только половина этих сообщений верна, было бы неправильно от них просто отмахнуться. Во всяком случае, теперь мы знаем, что творится в других местах. Индийские маниппели якобы устроены так же, как наши, но вдобавок крылаты, да, крылаты, как ангелы; о русских говорят: у них четыре пары сосков, и они размножаются быстрее, чем наши шведы. Ах, воскликнула крысиха, разделались бы мы с ними сразу после их высадки, раз и навсегда, как поступили с русскими уотсонкриками, которые, как говорят, были грузинского происхождения. Среди развалин Одессы наш брат затравил их до смерти. Те, кто в Киеве, напротив, стали могущественными. Говорят, и это звучит невероятно, что это американская продукция, тайно ввезенная незадолго до конца времен человека: среди них есть довольно массивные, черные.

Все это наш господин Мацерат охотно переработал бы в видеофильм. Поэтому нельзя исключать, что его фирма в скором времени представит на предварительно произведенных кассетах чудесное выживание крысолюдей и их дальнейшее развитие; подобно тому, как Оскар предвидел до мельчайших кашубских деталей сто седьмой день рождения своей бабушки Анны Коляйчек: он произвел его с помощью фирмы Post Futurum и показал гостям, за исключением заключительной сцены.

Он знает, как поймать будущее. Снобистски он предвосхищает то, что грядет. Предчувствие, о котором говорил Блох, он воплощает в действие. Однако наш господин Мацерат должен все, не только себя и свою корректно одетую сомнительность, нет, все, что происходило, происходит и произойдет, уложить в исторический контекст, в том числе и участие крысолюдей в ходе постчеловеческой истории.

В его видеофильме, который, как было объявлено, будет выпущен большим тиражом и должен заполонить видеорынок, «Новая Ильзебилль» не спешит огибать полуостров Хель, чтобы взять курс на вход в Данцигскую гавань, напротив, обломки корабля должны подождать, пока те готы, которые более полутора тысяч лет назад по решению жребия были выселены, смогут отправиться в путь. Наш господин Мацерат следует за ними от устья Вислы до берегов Черного моря. Он сопровождает их в далекую Испанию и на итальянский сапог. И повсюду крысы расчищают места для разбивки сменяющихся лагерей, крысы тут и там на различных полях сражений.

Высадка шведского короля Густава Адольфа, также называемого Львом Севера, датированная 26 июня 1630 года, тоже должна послужить для подготовки появления крысолюдей. Поскольку наш господин Мацерат постоянно, словно стремясь компенсировать свою низкорослость в ранние годы и горбатость в более поздние, создает масштабные панорамы и предпочитает точечным историям пространные повествования, он прокомментировал высадку шведов на Узедоме – кто пересчитает корабли, кто пересчитает паруса? – каскадами фраз из романа великого мастера Дёблина «Валленштейн»; таким образом, видеофильм, размахивая обеими руками, с одной стороны, выхватывает из прошлого обрывки истории, а с другой – крадет у будущего смелый замысел.

Разумеется, на кораблях Густава Адольфа переправляются крысы. Пока еще черная домашняя крыса, а не серая бродячая, определяет судьбу Европы. И разумеется, крысы высаживаются на берег вместе с сыновьями шведских и финских крестьян, чтобы в дальнейшем под Нёрдлингеном и Лютценом, а также под Витштоком, везде, где продолжается война, войти в историю.

Тот факт, что в 1904 году Балтийский флот русского адмирала Рожественского стоит на якоре в порту и на рейде Либавы, чтобы показать, как спешно крысы покидают эту сомнительную эскадру, может показаться некоторым зрителям готовящегося к выпуску видеофильма лишним, однако продюсер кассеты решил ничего не упускать. Таков уж он есть. Всегда ему нужно и то, и это. Он даже заставляет русских матросов грустно петь на своих свободных от крыс судах. Но теперь, хорошо подготовленные примерно и точно датируемой историей, модифицированные наконец выходят на берег. Или все еще нет? Должны ли после заглавных титров снова последовать заглавные титры? Недостает ли последнего исторического фона?

Наш господин Мацерат не хотел сокращать тот отрезок времени, в течение которого обозначился его экзистенциальный надлом. Итак, мы видим горящий город Данциг, поток беженцев и бегство по воде. Перегруженные корабли должны спасти гражданских лиц, партийных чиновников, раненых или еще здоровых солдат от наступающей советской власти и доставить их в западно-балтийские порты. Мы видим «Вильгельм Густлофф» 30 января 1945 года в двенадцати морских милях от Штольпмюнде с более чем пятью тысячами человек, «Штойбен» 10 февраля с более чем тремя тысячами пятьюстами тонущими. «Кап Аркона» совершает три рейса, после которых двадцать семь тысяч беженцев считают себя спасенными, а затем переворачивается, горя у побережья Шлезвиг-Гольштейна, с пятью с половиной тысячами заключенных из концлагеря Нойенгамме на борту. По ошибке атаковали британские бомбардировщики. Это произошло третьего мая, за пять дней до окончания промежуточной войны.

Но и этот эпизод не остается незамеченным крысами. Ни одна из них не хочет сопровождать «Вильгельм Густлофф» в его последнем плавании. И едва «Кап Аркона» оказывается загружена узниками концлагеря, мы видим, как тысячи крыс спешно покидают обреченный на гибель, как и было предначертано, корабль.

Он ничего не упускает. Все это, включая людей и крыс на последних десантных баржах и каботажных судах – среди них и грузовой эверс «Дора», – показывает наш господин Мацерат. Предвосхищая события и показывая отплытие исследовательского судна «Новая Ильзебилль», он демонстрирует короткий промежуток времени перед Большим взрывом, следуя своей видеодраматургии, которая знает одновременно все.

Наконец мы видим пятерых женщин в фильме перед научно-исследовательским институтом генных технологий в Висбю. Мы слышим крики, видим разбивающиеся стекла. Перед нашими глазами, жадно следящими за видео, открываются клетки. Мы радуемся за освобожденных животных. Сначала кажется, что выпускают только обычных животных, но кто присмотрится, заметит, что, кроме них, получает свободу добрая дюжина, на которой было проведено немало испытаний: человек и крыса, крыса и человек, генетически связанные друг с другом, совершенные уотсонкрики, которые тут же находят дорогу в порт.

Это подробно показывает наш господин Мацерат в своем фильме, который, кстати, подчеркнуто сдержанно называется «До и после»: как крысолюди, каждый ростом около метра, достигают портовых сооружений; как они находят тщательно охраняемую таможенную лодку, как прогулочный пароход кажется им неподходящим и как им, наконец, приглянулась «Ильзебилль»; как они грабят склады с провиантом, груженые поднимаются на борт, где для них спущен трап; как восемнадцать или девятнадцать пролезают через люк и находят убежище между деревянным и железным полом бывшего грузового эверса.

Крысолюди в фильме выглядят так, будто я их видел во сне. И когда пять женщин тут же занимают места на корабле, я вижу, что и наш господин Мацерат счел капитаншу прекрасной. Она похожа на мою Дамроку, и другие женщины в фильме тоже мне не чужие. Мы видим, как корабль отчаливает и выходит в море.

С этого момента видеоистория развивается стремительно. То, что сделал Густав Адольф, хочет повторить «Новая Ильзебилль»: она берет курс на Узедом. То, что упустил Густав Адольф, является для женщин обещанием и целью путешествия: они бросают якорь над Винетой и позволяют береговой охране провести досмотр, при этом полицейские ГДР ничего не находят. Красивая сцена, в которой женщины наряжаются, украшают себя драгоценностями, прогуливаются по палубе и играют свои любимые роли, исключительно королев.

Конечно, наш господин Мацерат мог бы здесь снова разразиться историческими вставками, возможно, даже должен был. Но как он просто опускает эпизод с говорящим палтусом, который в разговоре с Дамрокой предсказывает близкий конец, затем опускает многохоральное пение медуз и не позволяет ничего, как он говорит, «иррационального», так же он умалчивает и об истории затонувшего города и обещанного царства женщин, чтобы без окольных путей прийти к заключительной точке человеческой истории.

Возможно, Оскар должен был воспринимать говорящего палтуса и его видения как отвлечение от своего существования. Возможно, пение ушастых медуз слишком болезненно напоминало ему о разбивающем стекло крике его детских лет. Вероятно, ему, хотя и низкорослому, но подчеркнуто мужественному господину, было подозрительно стремление женщин к господству. Во всяком случае, он исключил, опустил, утаил и отрицал. Он запретил в своем видеофильме чрезмерность эффектов и позволил Большому взрыву произойти как гром среди ясного неба.

Как судьба, это происходит неизбежно. Никто этого не хотел, никто этого не предотвратил. Вопросов о вине не возникает. Также отсутствуют намеки на деятельность крыс в крупных вычислительных центрах. Все происходит само собой. Мы видим молнии и страшный свет, словно это последняя постановка. Мы видим над Пенемюнде, Штральзундом и дальше знакомые по другим фильмам грибы, все больше разрастающиеся. Мы могли бы предположить, что все это всего лишь природное явление, если бы не голос нашего господина Мацерата, звучащий поверх этого финального события как труба архангела.

Мы слышим, как он взывает: «Так свершается то, что давно началось. Так исполняется то, что люди обещали друг другу. Ради этого события воспитывался человеческий род. Так заканчивается то, что никогда не должно было начинаться. О разум! О бессмертие! Хотя ничего не было завершено, теперь все свершилось».

Логично, что женщины на борту корабля испаряются, так и не найдя свою Винету. Неужели пред-видение нашего господина Мацерата не могло предусмотреть более мягкое и все же возможное стечение обстоятельств, что-то утешительное? Его драматургия скорее выиграла бы, если бы он незадолго до конца позволил палтусу проплыть над Винетой, открыть свой кривой рот и призвать всех пятерых женщин, во главе с моей Дамрокой, с корабля в глубину. Это могло бы, пусть и под водой и вне всех постчеловеческих событий, положить начало новой истории с основанием Феминал-Сити и смягчить конец. Но нет! Логично и строго последовательно: их красота должна была исчезнуть бесследно. Не я, это Оскар так захотел. С тех пор мне мучительно не хватает женщин.

Итак, обломки судна бесцельно дрейфуют на восток. Но в носовой части шевелится некая модифицируемая жизнь. Лишь на несколько секунд видеофильм показывает фигуры на черном корпусе корабля. Они тоже понесли потери. Шесть, нет, семь экземпляров нового вида издохли, и теперь их выбрасывают за борт. Двенадцать остались. Угадываются человеческие конечности, крысиные головы. Четыре или пять, очевидно, женского пола, выполняют, как обученные, моряцкую работу: они удерживают обломки на курсе. Затем внезапно все убегают под палубу, потому что надвигается пыльная буря.

Даже уотсонкрики боятся охватившего весь мир поражения. Вставки показывают, насколько скверно все повсюду выглядит. Не только Москва и Нью-Йорк превратились в прах, не только Донбасс, Паданская равнина и Рурский регион стали выжженной землей, но и Цюрих и Бомбей, Рио и Кейптаун тоже когда-то были. Гонконг! Это должен был быть Гонконг?

Трудно перечислять, что видеоискусство господина Мацерата упреждающе выкашивает, сравнивает с землей, превращает в кратерные ландшафты или, в особых случаях, когда культурные ценности было решено пощадить, сохраняет в качестве декораций, например, Флоренцию, Киото и – как мы знаем – Гданьск. Но сколь бы всеобъемлющей ни была черта, подведенная в фильме, сколь бы безудержно, при сохраняющихся тьме и холоде, пыльные бури ни уничтожали все живое, очертания обломков все же остаются в кадре, пока наконец солнце не перестает быть затменным и пыльные бури не сменяются живительными ветрами. Видно, как несколько ниппелей потягиваются на палубе.

Признаю, что эта часть мацератовского видеопроизводства затянута. В конце концов, нам известны кинематографические разборы катастроф из многих фильмов, обычных для заключительной фазы. Вновь Homo ludens изобретательно предвосхитил свой исход. Тем не менее мацератовское творение, несмотря на упомянутые недостатки, отличается от обычных произведений в жанре конца света. Его предвосхищение заботливо спланированной жизни после смерти доказывает наличие перспективы.

Очевиден финал фильма, который тематизирует постчеловеческую историю в переходе к неочеловеческой: даже больше, чем во сне, который комментировала крысиха со своей боязливой крысиной точки зрения, в видеофильме становится очевидной красота, да, даже прелесть, особенно женских особей крысолюдей. Снова и снова камера копается в рыжевато-светлом, в пшеничном волосяном покрове; по рукам, бедрам и груди скользит пушок, плотно окутывая плечи, словно мех, мягко обрамляет причудливые колечки хвостов прямо под копчиком, не забывая и о голове. От крысиной головки вниз – ах, их белоресничная голубоглазость! – волосы падают вдоль спины, гладкие, но также и вьющиеся, так что благодаря кинематографической обработке великолепия локонов с недавних пор моя Дамрока становится постижимой во снах.

Медленно и, наконец, неуверенно: это она, с красивыми локонами. И теперь на ней висит янтарное ожерелье моей Дамроки. Ах, дорогой господин Мацерат, как же я желаю победы уотсонкриков над низшими крысиными народами! И вот мое желание начинает обретать форму и позволяет робко надеяться…

Во всяком случае, крысиха говорит то, что и видеофильм, знакомый с местностью, предвидел: После высадки на берег под звон колоколов они занимают район за районом, завладевая всем Рехтштадтом между Грабеном в предместье и Грабеном в Альтштадте, кстати, без насилия, силой спокойно продемонстрированного авторитета. Они не уничтожают крысиные народы, а лишь оттесняют их, следуя собственным потребностям. Естественно, без требований они принимают участие в запасании ячменя, кукурузы и подсолнечника. Они помогают организовывать и планировать хранение и распределение припасов, свезенных в центр города.

Крысиха признает: Распределение, несмотря на все увеличивающиеся периоды ожидания, происходит справедливо. Крысиным народам по-прежнему разрешено посещать церковь Святой Марии, а также церкви Святой Катарины, Святой Бригитты, Святой Троицы и Святого Николая. В их законодательстве, которое провозглашает право, звучащее то нёбно, то гортанно, но в целом уютно-высмурфованно, повсеместно отмечается терпимость: последнее слово не остается за католиками; всем крысам разрешено исповедовать любую религию. Таким образом, они снова молятся по-разному. Так упорядоченно течет городская жизнь за поросшими зеленью грязевыми валами; сельские районы, за исключением редких контрольных обходов, они оставляют без внимания. В Картузах, Тчеве и Новы-Ставе, который прежде назывался Нойтайх, они основали филиалы.

В целом крысы, подвергшиеся шведским модификациям и кашубские, а также новоприбывшие – недавно мигрировали крупные африканские семьи, – ведут мирную и гармоничную жизнь, которую наш господин Мацерат, сидящий, с одной стороны, съежившись у ног своей сморщенной бабушки, а с другой – продолжающий существовать со своим катетером, охотно оставляет на усмотрение будущего.

После того как он эксклюзивно показал мне свой видеофильм «До и после», он сказал: «Когда мы в ближайшее время будем отмечать мой шестидесятый день рождения, я хотел бы видеть среди гостей и вашу милую супругу».

Как будто телефонов не существует, о прибытии корабля в порт Травемюнде мне сообщили почтовой открыткой: «Письмо последует».

В последовавшем письме сообщалось много приятного: помимо шерстяного одеяла для двуспальной кровати, для меня был подготовлен свитер. Я читаю далее: как и планировалось, морское путешествие прошло своим чередом. Даже прибрежные воды ГДР можно было пройти без особых трудностей. Однако ни в Грайфсвальд, ни в Пенемюнде зайти не разрешили. «Слишком много консервов! Вечерами часто слушали хоровую музыку а капелла».

Затем в письме говорится, что исследовательское задание было почти выполнено. Хотя и нужно опасаться дальнейшего увеличения популяции ушастых медуз, но о медузофикации Балтийского моря говорить не приходится или пока не приходится. Тем не менее, если заражение водорослями продолжится, остается опасность регионального нарушения баланса, над мелководьем море воняет. «В любом случае я этим подсчетом медуз уже сыта по горло».

В письме, которое последовало за открыткой, я читаю, что, конечно, напряжения на борту нельзя было избежать. «Как я и предсказывала: судно слишком тесное!» Конечно, старые обиды снова всплыли. Ретроспективно особенно раздражающим кажется поведение штурманши, которая всегда, даже когда все идет наперекосяк, должна играть первую скрипку. Несмотря на жаркий спор с машинистшей – «…именно в Висбю, во время высадки на берег, куда она всех нас затащила в кино, шел какой-то американский третьесортный фильм: монстры, наполовину животные, наполовину люди…» – с ней можно было ладить. Разочаровывающим было поведение океанографши: «Она не думает ни о чем, кроме своей работы».

Все три, говорится в письме, сошли на берег еще в Киле. «У штурманши дела в Высшем земельном суде: важно важно! Машинистше снова предстоит налоговая проверка. Разумеется, океанографшу срочно ждут в институте. Вдруг все дамы засобирались. Только старуха оставалась до швартовки в Травемюнде и в конце еще вымыла палубу и бак».

В письме сообщается о странных облачных образованиях и о дождливом лете. Ни слова о глубине Винеты. Мёнс-Клинт и меловые скалы острова Рюген названы «красивее, чем можно себе представить». На борту даже устроили праздник: «Конечно, только между собой. Было довольно весело!» И вдруг я читаю: «Какой бы интересной ни была поездка, “Ильзебилль” все же придется продать». Говорится: многократный опыт показывает, что женщины еще не научились терпеть друг друга на тесном судне. «Не знаю, почему так! Между всеми всегда искрило. Даже мне слишком большое количество женщин на борту иногда действовало на нервы».

В конце я вновь нахожу после нарисованных кружком поцелуев всякое милое и сообщение: моя Дамрока вскоре хочет полностью вернуться к музыке.

И в Европе, снилось мне,

То было не пианино, это был бехштейновский рояль,

Крышку над клавишами

Она играла в моем сне лишь кратко

Когда мне снова приснилась крысиха,

Тогда я услышал в Святой Марии Баха: громко тихо мощно.