По правде говоря, мне следовало бы рассказать о художнике Мальскате, следуя по пятам за его усердием – затем он расписал четвертую, пятую деревянную опору, – но едва я начинаю свой подъем по внутреннему каркасу любекской церкви Святой Марии, пробираясь все выше и выше к своду хора – здесь наверху промозгло, сквозит, – меня снимает с досок строительных лесов настоящая жизнь: кого волнуют фальшивые пятидесятки, когда леса гибнут на наших глазах, унося с собой сказки; какое значение имеют послевоенные годы в предвоенное время, когда мои сны и грезы переносят меня в год Оруэлла? Кроме того, Анна Коляйчек хочет умереть, но не может. Корабль «Новая Ильзебилль» в виде обломков дрейфует в открытом море. Столько историй, ищущих своего конца, в то время как история Мальската постоянно начинается заново, словно это доставляет удовольствие – вытаскивать из небытия старого Аденауэра, козлобородого Ульбрихта и ставить их на пьедесталы, ведь оба государственных деятеля своей двойной фальсификацией приложили руку к созданию тех самых сакральных иллюзий художника, с которыми, как говорил наш господин Мацерат перед своей поездкой в Польшу, вполне можно было жить – до сих пор.

Но что это значит теперь? Крысиха, которая мне снится, говорит: Теперь мы, наконец, оставили позади все споры. В просторной церкви Святой Марии все крысиные народы единогласно молятся последнему спутнику, вращающемуся вокруг Земли…

В котором я сижу пристегнутый. Я в космическом кресле. Обозреваю: я. Видимость снова прояснилась после того, как угольно-черный дым рассеялся. Старая Земля выглядит удивительно искаженной, словно она вернулась к очертаниям времен Васко да Гамы, когда все карты были еще весьма приблизительными.

Крысиха подтверждает мои догадки: таяние льдов и приливные волны изрядно потрепали берега. Не только Аравийское море и Средиземное расширили свои владения, но и Балтийское море разрослось. Острова и островки исчезли. Каждое устье реки расширилось. Сверху Данциг, или Гданьск, кажется городом, отгородившимся валом из ила от затопленной низменности. Балтийское море теперь свободно от медуз, сообщает крысиха, дополняя мои слишком пространные разглагольствования, когда я говорю из своего космического кресла.

Когда я спросил ее, как крысы, мигрировавшие из России и не допущенные в городские районы, смогли поселиться в некогда плодородных низинах устья Вислы, которые теперь полностью затоплены, она ответила: Остались обломки дамб, железнодорожные насыпи, илистые отложения. Наш брат везде найдет себе приют. Кроме того, вода уже отступает. Это похоже на времена Ноя, когда отступали воды Всемирного потопа.

Несмотря на мои попытки доказать наличие человеческого существования, ссылаясь на цитаты из Третьей программы или приводя текущие частности, такие как курс доллара или олимпийские рекорды, крысиха делится со мной подробностями постчеловеческих будней. Она рассказывает об успешных выводках, выводки которых, в свою очередь, были безупречными. Время от времени я слышу, как бормочет Анна Коляйчек: Хочу, чтоб поскорее настал конец.

Еще мгновение назад моя космическая капсула пролетала над искаженными, уменьшенными континентами. Бенгальский залив и некогда шумная Калькутта предстали перед моими глазами лишь темными пятнами. Но после непродолжительного времени сновидений я снова вижу под собой Балтийское море, по которому бесцельно дрейфуют обломки в восточном направлении. И я тотчас пытаюсь накликать себе человеческое присутствие: как хорошо, что в мертвом лесу еще продолжает расти колючая изгородь и старый трюк со Спящей красавицей все еще работает. Я убегаю в пятидесятые годы и смотрю на кисть Мальската, который сейчас прорисовывает контуры тринадцатого святого из двадцати одного. Чтобы поколебать постчеловеческую самоуверенность крысихи, я говорю: Скоро канцлер Аденауэр приедет в Любек на празднование семисотлетия города, чтобы увидеть это чудо. Ну и удивится же он!

Теперь, уже не беззаботным тоном, крысиха, которая мне снится, раздраженно произнесла: Так вот, твои пять баб испарились на борту корабля… Ложь! воскликнул я. Не только Анна Коляйчек не может найти конец, но и на обломках корабля никто не умер. Я так хочу. В конце концов, это я, крысиха, из страха и бессилия укомплектовал этот бывший грузовой эверс женщинами. Они все были мне дороги. Я был привязан к ним короткими и длинными нитями. С годами они все же потерялись, поэтому я разыскал их, чтобы собрать вместе в ограниченном пространстве. Я хотел, чтобы они ладили друг с другом, чтобы стали сестрами. И я выдумал корабль и наделил женщин мореходными качествами. Это было несложно, потому что все они были практичными, умели обращаться с гаечными ключами, свечами зажигания и знали цель, которую долго искали в облаках и наконец нашли под водой. Они уже видели ее, принарядились к прибытию; и тут ты, крысиха, закричала Конец аут завершение, твое крысиное последень. Теперь они, страшно изувеченные, ползают по палубе, склоняются за борт, стремясь увидеть затонувший город в прибрежных водах. И одна из пяти женщин, лишившаяся своих прекрасных локонов, ставшая лысой, как и все остальные, прокричала, словно ее рот, превратившийся в болезненную рану, все еще мог издавать звуки: Вот, вот она, наша Винета! Под нами. Никогда вода не была такой прозрачной. Никакие водоросли не затуманивают видимость. Улицы и площади еще пустынны, но скоро владычицы Винеты в ярких одеждах пройдут по городу, поприветствуют нас и пригласят к себе. Они возьмут нас в свое царство, где нет насилия, принуждения, лишь кротость и дружелюбные игры. И они исцелят нас, и мы снова станем гладкими и кудрявыми. Смотрите, сестры! Всюду движение. Радостное туда-сюда. Мы прибыли, наконец-то прибыли…

Дневной сон причинял боль. Образы нетерпеливо сменяли друг друга. Я хотел, чтобы мне снилось нечто прекрасное, гармоничный хоровод – радостное туда-сюда, – но по мостовым Винеты сновали одни лишь крысы, через улочки, выбегали из всех церквей, стайками навстречу друг другу, по мостам…

И тогда одна из женщин раненым отверстием рта прокричала: Их заколдовали. На них наложено злое заклятие. Мы должны его снять.

Это проделки палтуса! прокричал другой рот.

Палтус должен прийти, помочь, освободить женщин!

Палтус! кричали они, услышь нас! До изнеможения требовали женщины, чтобы могущественная рыба сдержала свое обещание, освободила Винету от крыс и снова сделала ее городом женщин.

Но никакой палтус не помог, не сказал ни слова и никого не освободил. Море, лишенное медуз и всякой жизни, за исключением бегающего по улочкам отродья, покоилось под пустым небом, которое с востока и запада покрывалось клубами дыма.

Правда ли, спросил я у тяготившейся жизнью Анны Коляйчек, что повсюду остались одни крысы, даже в Винете, ворота которой всегда должны быть открыты для женщин, ведь палтус клялся в этом у меловых скал Мёна, снова и снова, каждый раз, когда его звали?

Тогда сказала Анна Коляйчек, на самом деле желавшая молчать и умереть: Ну и нет больше никакого палтуса. И никаких больше сказок. Да и с людьми все кончено. Чего они только не наворотили, не натворили! Вечно все плохо было. А теперь вообще ничего не осталось, все пропало, потому что Бог наказал. Ох, лучше бы меня никогда и не было!

Но даже если бы я написал, что она мертва, мертва, она все равно не могла бы умереть; как я не мог перестать вращаться вокруг Земли раз за разом.

Йосиф-Мария! кричала Анна Коляйчек, везде все кончено.

Ответьте! кричал мужчина в космическом кресле. Неужели, черт возьми, все пошло прахом? Не могли же вы все погибнуть…

Теперь больше нет раненого отверстия рта. Женщины испустили последний вздох. Моя воля не могла их удержать. Я не придумал, как отсрочить их конец. Только сейчас – или снова – обломки «Ильзебилль» унесло в открытое море под дымно-черным небом.

И снова Анна Коляйчек, тихо: О боже ж мой, о боже ж мой. Ох, только бы все поскорее закончилось…

И я слышал, как я сокрушался: Что же мы натворили? Что привело нас к такому завершению? Больше никаких женщин, никакого палтуса, никаких сказок, ведь даже лес, который до последнего кричал о спасении, стал дымом…

Словно желая меня утешить, крысиха сказала: Но ведь мы же остались. И дым уже давно рассеялся. Сильные ветры разнесли пепел, чтобы даровать сияющее благословение всей жизни. Долго вращалась Земля, не согретая светом. Даже нас после холода и тьмы было совсем немного. Но вскоре не только мы начали размножаться, жизнь пробуждалась повсюду: в лужах и реках, на мелководье озер. Старые виды обрели новую форму, а новые, ранее невиданные, удивляли даже нас. Не унывай, друг! Жизнь снова охватит все вокруг. Старая земля обновится. И новые сказки, в которых чудесным образом выживают старые, будут передаваться от выводка к выводку.

Поскольку все удалось, веретено укололо до крови Спящую красавицу, чары высвободились, канцлер и министры, все эксперты и полицейские, даже телеведущие и журналисты со своими последними нацарапанными словами погрузились в глубокий сон Спящей красавицы, теперь, едва колючая изгородь сплелась и уплотнилась, все сказочные персонажи бегут прочь: оставив позади место происшествия в мертвом лесу и высеченный из камня памятник, они держат путь в невредимый лес, пока не достигнут своего пансиона, пряничного домика, в котором при волке осталась лишь Бабушка Красной Шапочки.

Гензель и Гретель держат братьев Гримм за руки. На одной ноге впереди скачет Румпельштильцхен. В старом «форде» едет Злая мачеха, держа в руках волшебное зеркало, а на заднем сиденье – Белоснежка с гномами, одержимыми вожделением; отрубленные руки девочки сжимают руль.

Рапунцель манит своими волосами плачущего Принца, который снова и снова оборачивается, складывая губы для поцелуя, словно у него на уме лишь одно, словно он может делать только это и ничего больше, словно на него была возложена эта обязанность, это принуждение укоренилось в нем, будто он вечно должен пробуждать поцелуем, если она спит, свою Спящую красавицу. Он колеблется, замирает, вырывается из волос Рапунцель, стремится к колючей изгороди, чтобы рассечь ее изящным мечом, подняться по лестнице разрушенной башни и склониться над спящей… Тут в полом дереве его подстерегает Ведьма. Она хватает его за затылок и целует, пока у него не развяжутся шнурки. С криками он бежит за остальными, Ведьма преследует его по пятам. Позади всех Рюбецаль гонит перед собой опечаленную пару, потому что Йоринда и Йорингель снова и снова хотят от тоски превратиться в окаменевший мох.

В пряничном домике царит пансионное оживление. Румпельштильцхен в роли официанта подает голубую, красную и зеленую выпивку. Братья Гримм предпочитают напиток из лесной земляники. Выпив, Король-лягушонок укладывает страдающую от мигрени Даму рядом с колодцем, ныряет в него и тут же выпрыгивает оттуда лягушкой, чтобы усесться ей на лоб. Затем Гретель, словно тоже нуждаясь в охлаждении лба, ложится рядом с Дамой. Лягушка, только что размеренно дышавшая, объята смятением: она прыгает с дамского лба на детский и обратно, снова и снова меняя место. Янтарные глаза Ведьмы наблюдают за всем этим. Когда она в порядке эксперимента ложится рядом с Дамой, лягушка запрыгивает и на ее ведьмовской лоб. Никакой передышки, у каждого лба спрос на прохладу.

Постояльцы пансиона, забавляясь, наблюдают за этими вызывающими одышку стараниями. Семь гномов непристойными жестами намекают на смысл этого прыганья. Гензель сердится на Гретель: «Да у нее не все дома!» Гриммы воспринимают эти скачкообразные вариации с легким недоумением. Вильгельм говорит Якобу: «Видишь, брат, наши сказки живут своей жизнью».

Воспользовавшись отсутствием Ведьмы, Злая мачеха начинает показывать братьям Гримм музей. Она говорит: «Все в хорошем состоянии. Косточки, отравленное яблоко, гребень, пояс. Только веретена нет. Господа наверняка догадываются, где оно».

Теперь все дамы стараются угодить Гриммам, особенно Красная Шапочка и Бабушка Красной Шапочки, которые хотят показать им свою сказку. Но едва в волшебном зеркале начинается их черно-белый фильм, как их вытесняет Рапунцель, решившая подбодрить печального Принца своим фильмом о Рапунцель. После короткой ссоры – вот уже Красная Шапочка и Рапунцель готовы драться – вмешивается Злая мачеха: «Давайте немного отвлечем Принца. Бедняга. Посмотрите, как он страдает!»

Все вместе с Гриммами, которые тронуты и одновременно сбиты с толку, смотрят этот старомодный фильм с мерцающими кадрами.

Там все настолько печально, что даже девочка без рук вынуждена расплакаться. Она грызет ногти своей левой отрубленной руки, которую держит правая. Румпельштильцхен шмыгает носом. В слезах Йоринда и Йорингель.

Принц Спящей красавицы глядит на принца в фильме несколько тупым взглядом и неуместно смеется над его призывом «Рапунцель, Рапунцель, спусти косы свои вниз!», который отражается на экране волшебного зеркала в виде субтитра.

Красная Шапочка в гневе выбегает из дома, Бабушка – вслед за ней. В последний момент она видит, куда спряталась Красная Шапочка. Старуха садится рядом с наевшимся волком, живот которого набит так, что молния на брюхе натянута, и начинает читать ему слова из гриммовского словаря, начинающиеся на ab: abartig, abbitten…[45]

Лягушка все еще перепрыгивает со лба на лоб, хотя теперь несколько вяло.

Рядом с домом Рюбецаль яростно складывает дрова в поленницы.

Перед пряничным домиком семь гномов играют в карты.

Никто больше не хочет смотреть на счастливую развязку фильма о Рапунцель; только она сама, закутавшись в длинные волосы, сидит и самозабвенно наблюдает за своим счастьем.

Принц, пробуждающий поцелуем, беспокойно ходит по дому и хочет целовать, целовать… Когда он целует девушку без рук, отрубленные руки дают ему пощечины слева и справа.

Обеспокоенные Гриммы, поддерживаемые Гензелем, обратились к Злой мачехе. (Сейчас, как это предлагал наш господин Мацерат, не стоит начинать дискуссию об аутентичной версии сказки о Белоснежке, согласно которой злой должна быть родная мать, а не мачеха, как в более поздней версии Бехштейна; главное, чтобы история двигалась дальше.)

Якоб Гримм говорит: «Нельзя оставлять это так! В конце концов, республика лишилась правительства».

Вильгельм Гримм обеспокоенно произносит: «Может разразиться хаос!»

Гензель кричит: «Точно! В Бонне они определенно спятили. Чрезвычайное положение и все такое!»

И Злая мать (по Гриммам) Белоснежки, Злая мачеха (по Бехштейну) говорит: «Тогда давайте скорее все разузнаем».

Решительно нажав на кнопку, она выключает затихающую программу о Рапунцель и кричит: «Слушайте! Все слушайте! Сейчас мы переключаемся на Бонн».

После чего Бабушка расстегивает молнию, Красная Шапочка выскакивает из волчьего брюха, Рюбецаль перестает складывать дрова, а гномы – играть в карты. Из последних сил лягушка спрыгивает со лба Гретель в колодец и, превратившись в короля, помогает своей Даме, Ведьме и, наконец, Гретель подняться на ноги. Король кажется ослабевшим, перенапряженным. Дама терпеливо улыбается. В улыбке Гретель больше нет ничего детского. Лечение лежанием на воздухе пошло Ведьме на пользу.

Она снова всецело хозяйка и хочет всем руководить сама. «Я не потерплю таких помех! – восклицает она. – В моем доме я решаю, когда нужно слушать».

Обменявшись с Ведьмой быстрыми взглядами, Злая мачеха кричит: «Вы бездельничаете, играете в карты или развлекаетесь со своими любовниками, пока на широких просторах и в городах все идет кувырком. В Бонне нет правительства. Мы, сказки, захватили власть!»

Поскольку все смотрят на нее с недоверием, не желая считать себя способными на действительный захват власти, они слышат, как Злая мачеха произносит: «Зеркало, зеркало, покажи нам, что творится в немецких землях!»

После быстрого калейдоскопа изображений волшебное зеркало показало серию сменяющих друг друга кадров: взволнованные люди, демонстрации, грабежи, военные и полицейские операции, люди в масках, жестокое сопротивление. В Бонне и других местах выкрикивают газетные новости. В кадре появляются заголовки: «Сначала исчезли дети, теперь – канцлер!» – «Канцлер с кабинетом пропали в лесу!» – «Федеративная Республика без управления!» – а затем водометы. Дубинки наготове! Паника в магазинах. Черные флаги. Признаки надвигающейся гражданской войны.

В пряничном домике все сказочные персонажи, собравшиеся перед волшебным зеркалом, затихли. Отчасти горды, отчасти смущены. Даже Злая мачеха не готова доверять своему зеркалу.

Гриммы, испуганные, осознают, какая сила до сих пор исходит от сказок. Вильгельм шепчет на ухо Якобу: «Это наше творение, брат. Как собиратели и издатели, мы истинные зачинщики всего этого».

Якоб шепотом отвечает: «Наши простые домашние сказки были восприняты слишком буквально».

Тогда кричат Гензель и Гретель: «Это наш час! Покажите, на что вы способны. Заколдуйте, одурманьте, заговорите или свяжите! Ведьма! Ну, давай же»

Впервые она смеется своим ведьминским смехом, леденящим душу: «Мы принесем им в города лес!»

«Да, конечно! – восклицает Румпельштильцхен. – Прорастай, разрастайся, пускай корни, заполни собой все вокруг, плетись, цвети и зеленей!»

Гриммы пытаются всех успокоить: «Однако, однако. Мы не хотим преувеличивать. Мы не должны воспринимать написанное столь буквально».

Гномы, все семеро, противостоят Гриммам: «Здесь мы не будем мелочиться, здесь мы будем делать все по-крупному!» и «Вся власть сказкам!» – скандируют они и топают своими сапожками.

Между тем Ведьма отворила сундуки и шкафы, бочки, шкатулки и мучные ящики. Перед пряничным домиком она, не нуждаясь в поясняющих субтитрах (ведь она призывает то, что прибывает из леса и воздуха), громко зовет: добрых и злых фей, ворон и воронов, гномов, лесовиков и прочих маленьких существ, известных волшебников и диких людей, вяхирей и крыс. Напоследок, совершая магические жесты, она призывает своих сестер, всех ведьм, умеющих летать на метлах или пылесосах; бабский слет, пропитанный феминистским духом.

Широкие жесты, сердечные встречи, бесконечные приветствия. Среди сказочной, но преимущественно буржуазной элегантной публики выделяется волшебник Мерлин. Король Дроздобород радостно приветствует Короля-лягушонка, а затем Гриммов, которые чувствуют себя в толпе довольно потерянно и не знают, что делать.

Благодаря бейджикам, как это принято на конференциях, мы узнаем госпожу Метелицу и Храброго портняжку, Золушку и Распрекрасу, Счастливого Ганса и – поскольку камера на нем особенно сосредоточена – Мальчика-с-пальчика, который привел с собой великана, в ухе которого он сидит.

Конечно же, вместе с козой-матерью на месте и семеро козлят. Но не только то, что собрали братья Гримм, Людвиг Бехштейн и Иоганн Карл Август Музеус, обрамив это своими украшениями, но и милые вымыслы Андерсена (по желанию нашего господина Мацерата, который, если бы не застрял в Польше, с радостью сам бы принял участие в качестве горбатого человечка) присутствуют на большой встрече: Стойкий оловянный солдатик и – хотя и непилотируемый – сундук-самолет. По причине умирания Шварцвальда мог бы присутствовать и господин Стеклянный человечек из сказки Вильгельма Гауфа «Холодное сердце».

Теперь Ведьма раздает всем призванным кульки и мешочки, бутылки и банки, полные волшебных зерен и волшебных соков. В наличии волшебная мазь и чудодейственные зелья. Она доверху наполняет сундук-самолет. Добрые и злые феи обмениваются хитростями и секретами. Великий Мерлин любезно одалживает несколько волшебных палочек довольно привлекательным, но все же небогатым сказочным персонажам. Золушка наполняет зобы вяхирей зернышками, которые должны творить чудеса. Волшебную пищу, которую разбрасывают низшие ведьмы, съедают крысы, чтобы она могла подействовать в других местах. Руки девочки старательно раздают всем, кому еще не досталось, бутылочки и кульки. Гензель и Гретель слишком усердствуют в помощи Ведьме: даже помпезному королю Дроздобороду они суют полный набор; и даже Мальчик-с-пальчик в ухе великана получает солонку, чтобы он мог быть полезен.

И когда все ларцы, сундуки, шкатулки, ящики и шкафы опустели, возражения братьев Гримм – «Вы не должны этого делать! Такая сказка плохо закончится!» – остались неуслышанными, ведь теперь Ведьма отправляет всех собравшихся зверей и лесовиков, волшебников и фей, маленьких существ и диких людей, госпожу Метелицу с ее пуховой подушкой и наполненный до краев сундук-самолет на все четыре стороны света.

Распуская собрание, она делает колдовские знаки и выплевывает ведьмовские слова. Храбрый портняжка вооружился чудо-иглами и волшебными нитками. Объевшиеся и тяжело нагруженные семеро козлят и семеро гномов отправляются в путь. Отбывают пешком и по воздуху. Мерлин, великий волшебник, растворяется в небытии.

Якоб Гримм обеспокоен, нет, объят ужасом: «Что вы затеяли? Это восстание, анархия!»

Вильгельм говорит: «Разве мы не знали всегда, брат, какую власть имеют над людьми наши сказки?»

С тревогой они оба глядят вслед своим персонажам, которых они когда-то – во времена Наполеона – с таким усердием собирали и считали навеки сохраненными в своей книге детских и домашних сказок.

Нет, пробуждающему поцелуем Принцу не разрешают уйти. Ведьма хватает его за шиворот. Злая мачеха тоже остается, но Белоснежке позволено наложить румяна и отправиться вслед за своими гномами. Вместе с Рюбецалем, надсмотрщиком, исчезают Йоринда и Йорингель. Рапунцель должна остаться из-за Принца. Но отрубленные руки девочки улетают, правая держит кулек, а левая – бутылку. Девочка с отрубленными руками машет своими культями. С корзинкой в руках Красная Шапочка отправляется в путь. А Бабушка Красной Шапочки читает волку словарь…

Мы знаем и научились

В старых словарях встречаются лишь

Прежде всех животных – даже прежде свиньи —

Словно воплощая голод, крысиха мне снилась истощенной, лохматой, образ бедствия. Я видел, как они грызли жесть, металлолом, камни. Лишь это, говорила она, еще осталось. Из-за беспрерывно растущих зубов нужно постоянно что-то грызть, хоть стальной ключ или остатки колючей проволоки, как можно видеть. По крайней мере, тут и там попадались сморщенные тела, но это была отвратительная пища.

Затем я увидел ее во сне вновь упитанной и с гладкой шерстью. Сытая, она рассказывала о голодных временах, не объясняя причин вновь обретенного благополучия. Тогда, сказала крысиха, когда голод научил нас молиться, а набожность приносила лишь ожесточенные споры, одной из наших территорий была пустынная сельская местность, но все же особенная, поскольку посреди хижины, чья каменная кладка еще кое-как держалась, слабо дышала и бормотала без умолку древняя женщина, которой по человеческим меркам было уже много лет и которая тебе, друг, должна быть знакома по старым историям.

В любом случае и мы ее почитали. Какое терпение она проявляла к нам и нашему любопытству. Что бы она ни бормотала и как бы близко мы ни подходили, никогда ни одного плохого слова о нас. Однажды мы услышали: Йосиф-Мария! Пусть меня избавят крысы…

Но мы не могли этого сделать, потому что, кроме твоего отрешенного, сбереженного в космической капсуле существования, древняя была единственным оставшимся для нас человеком. Мы хотели оберегать ее и заботиться о ней, сберечь для нас. Когда после долгой холодной темноты она почти перестала дышать и бормотать, мы стали группами ходить к ее месту. Не только сельские, но и городские народы посылали делегации. Поскольку древняя становилась все меньше и, хотя дышала, казалась иссохшей, мы поили и кормили ее пережеванной пищей, без которой мы, несмотря на нехватку еды, могли обойтись. Молодые крысы всегда были у нее на службе. Мы не только поклонялись ей, но и ухаживали за ней.

И я увидел то, что рассказала крысиха о постчеловеческих голодных временах. Я увидел Анну Коляйчек, сжавшуюся до размеров гнома и утонувшую в своем теперь слишком просторном воскресном платье, окруженную поклоняющимися ей старыми крысами и обегаемую тощими молодыми крысами. Я видел, как о ней заботятся, видел, как ее запавший рот открывается, чтобы дежурные молодые крысы могли впрыскивать ей влагу и заталкивать предварительно пережеванную кашицу в беззубую полость рта.

Отвратительно! кричал я.

Старая песня, отвечала крысиха.

Но она хочет, чтобы это закончилось.

Ей это еще вкусно. Только послушай, как она причмокивает.

Что ей вкусно, что?!

Нам пришлось пожертвовать несколькими детенышами, естественно, из здоровых выводков…

Почему, черт возьми, ты не позволяешь ей умереть! прокричал я и услышал, как мой крик затихает.

Ответ крысы пришел с опозданием, словно она желала намекнуть мне на утекающее время: Она была для нас священна еще при жизни. Все, что принадлежало ей, вместе с ней стало объектом нашего поклонения, столько всего лежало у ее ног. И гораздо больше, чем эти золотые монеты, разбросанные вокруг ее кресла, то с изображением чисел, то с орлом, то с портретами некогда коронованных голов, – гораздо больше нас восхищали эти фигурки, разбросанные повсюду среди развалин. Воссоздавая человека и его многообразную деятельность, они напоминали нам о человеческом роде. Как только мы их очистили, они стали бело-голубого цвета. Их инструменты и прочие приспособления, освобожденные от сажи, снова стали красными, зелеными, коричневыми, серебристыми и желтыми. Как мило они выглядели. Как забавно они выпячивали свою трудолюбивость. Нам бы хотелось с ними поиграть, если бы каждая фигурка, как и та древняя, не были для нас священны.

Это тоже стало наглядным: крысы среди золотых дукатов и смурфиков. Вокруг валялось еще многое: разбитая фарфоровая лошадка, кованый металлический знак, нож для писем с янтарной ручкой, часы с кукушкой, циферблат которых показывал время конца в без пяти минут двенадцать, то и это, помятый электрогриль и зубной протез Анны Коляйчек, который она, должно быть, потеряла во время Большого взрыва; розарий она все еще держала в руках.

Да, сказала крысиха, она давала нам опору. Она призвала нас вновь объединиться, ибо времена нужды сопровождались спорами об истинной вере. Ты вспомнишь: мы подражали человеческому роду, преследовали, пытали, распинали друг друга, так что нас, крыс, можно было бы принять за ярых еретиков и ревнителей, преследовавших еретиков. В конце концов немалое меньшинство так фанатично придерживалось ложных учений, что мы стали опасаться за благополучие древней. Если проводить сравнение с человеческими религиозными войнами и искать в истории человечества подобные жестокие заблуждения, то можно вспомнить вальденсов, гуситов, анабаптистов и троцкистов, которые силой семи крысиных народов неоднократно пытались захватить место древней, наш священный, тщательно охраняемый участок, чтобы, как гласил их лозунг, положить конец идолопоклонству. Случались сражения, ослаблявшие нас. Возможно, голод сделал нас вдобавок кусаче-неистовыми…

После чего я увидел сражающихся крыс, вцепившихся друг в друга. Битвы происходили вокруг исхудалого домика Анны Коляйчек, окрестности которого – то, что некогда было садом и прилегающим картофельным полем, – превратились в пустырь, пригодный лишь для того, чтобы выдерживать вражду и ненависть крысиных народов, битву, скажем, католиков против гуситов.

Перед руинами дома я смог разглядеть среди неузнаваемого металлолома разбитый «мерседес» нашего господина Мацерата. Звезда на смятом капоте осталась до смешного целой. За нее шли особенно ожесточенные бои. Как они нападали друг на друга, вцеплялись друг в друга. Как их зубы, способные разгрызть стальную пластину, находили горло противника. И, переплетаясь друг с другом, они пожирали друг друга до последнего судорожного вздоха. Они рылись друг в друге. Запутавшись в чужих и собственных внутренностях, их зуб мог случайно поразить собственное сердце.

Затем я увидел, как крысы сражаются в бывшей гостиной Анны Коляйчек, очевидно, из-за смурфиков, потому что те тоже были искусаны. Когда битва переместилась на ее нарядное воскресное платье, на ее лежавшие на коленях руки, которые не хотели отпускать четки, и, наконец, охватила воротник платья, когда одна, а затем и вторая крыса из так называемой гуситской партии вцепилась в сморщенное, доброе личико Анны Коляйчек, я закричал и прогнал этот образ, но не сон, который снова, как будто никакого зверства не произошло, захватила крысиха.

Она сказала: Позже сражения прекратились, но голод – нет. Одержало верх большинство. Мы снова стали едиными в вере и молились, наконец примирившись, вместе.

Что? закричал я, она все еще жива?

Некоторые раны, сказала крысиха, нанесенные ей в пылу битвы, мы терпеливо залечили, но левое ухо она потеряла…

И что еще?!

К чему это возбуждение? предостерегла крыса. Немного больше смирения, пожалуйста. Вскоре после этого древняя умерла. И когда мы нашли ее бездыханной после одной из последних пыльных бурь, мы не стали использовать ее кадавр в качестве пищи, хотя все еще были неисправимые группки, ненависть и ненасытный голод которых нам приходилось сдерживать.

После паузы, во время которой она пожелала опустить подробности последних смертоносных сражений, крысиха сказала: Ну ладно, она высохла и сморщилась до такой степени, что стала совсем легкой. Мы подумали, что теперь ее можно будет перенести. В этой ветхой хижине ей больше не место. Вскоре все крысиные народы определили подходящее для нее место. Поэтому мы осторожно помогли древней соскользнуть с ее стула. Ничего не должно было сломаться, порваться, треснуть, потеряться. И когда мы сдвинули ее, из-под многочисленных юбок, надетых одна поверх другой, выпало иссохшее дитя, которое, возможно, родилось в час Большого взрыва; удивительно маленькое, но одетое в красивые, слишком большие для него одежды, с бело-желтыми туфлями и множеством колец на пальцах, а также в очках в золотой оправе. Штаны и куртка позволили нам догадаться, мы уверились: старуха в конце концов родила мальчонку. Мы с трудом закрепили его кольца и очки, которые не уменьшились в размерах, ведь мы хотели перенести и его. Таким образом, крысы, сменяя друг друга, несли не только легкую святую, но и ее сыночка через пустынные земли. Это заняло немало времени.

То, во что ты не хочешь верить, должно предстать перед тобой в образах, сказала крысиха. Только посмотри, как медленно и продуманно происходило перемещение.

И я видел, как крысы, сменяя друг друга, несли по безлесной, лишенной всякой растительности Кашубии бренные останки Анны Коляйчек и нашего Оскара, снова ставшего крохотным. Длинная процессия, поскольку все больше и больше крыс тащили вслед за двумя мумиями сине-белых смурфиков и даже осколки китайской фарфоровой лошадки. К слову, внука несли впереди бабушки. На некотором расстоянии от них следовали крысы, тяжело нагруженные: они несли часы с кукушкой, циферблат которых навечно показывал конец времени, и с трудом тащили кованый металлический знак. Другие крысы в одиночку несли в зубах мелкие предметы: кольцо с рубином, соскользнувшее с безжизненного пальца Оскара, и ордена с платья Анны Коляйчек, которыми ее наградила Польша. Парами крысы несли серебряный нож для писем с янтарной ручкой, ее зубной протез, ее очки; даже звезду «мерседеса», из-за которой были споры, они посчитали нужным перенести. Замыкали процессию в длинной цепочке крысы, каждая из которых несла в зубах золотую монету.

В хижине Анны, возможно, еще остался хлам: например, помятый австралийский гриль, телевизор и бронзовая голова, которая должна была быть похожей на американца Джо Колчика, в прошлом Иосифа Коляйчека. В общем: тяжелая перевозка, настоящий подвиг в постчеловеческие времена голода. Некоторые крысы, лишенные сил, оставались лежать, чтобы, если того требовала нужда, сразу же быть съеденными. Кроме того, по бокам процессию сопровождали крысы-надсмотрщики, укусы которых внушали страх навьюченным животным. Наконец вдали я увидел башни города.

Мы сделали это, мы добрались! воскликнула крысиха. Посмотри, мы возвысили ее на алтарном пьедестале церкви Святой Марии. Под крестом, глубоко утопленным в своде, – место наших святых. У ног Сына Человеческого, прибитого тремя гвоздями, она восседает на ящике, который в человеческие времена называли реликварием, и бережно прижимает к себе своего нарядно одетого сыночка. А вокруг ее места и сиденья – поскольку она иссохла для нас в сидячем положении – мы разложили все, что принадлежало ей и было достойно поклонения: золотые монеты и перстень мальчишки, тяжелую железную надпись и те самые милые фигурки, которые, к сожалению, сильно пострадали в скверное время религиозных войн. Но посмотри: они все еще бело-синие и очаровательные. Они по-прежнему являют собой забавное отражение трудолюбивого человеческого рода, только у них на один палец меньше, чем насчитывает человеческая рука и чем было дано нам. Посмотри, как забавно!

Это все – до смешного. На алтарном пьедестале, на котором возвышались мумии, я увидел всех смурфиков, стоящих поодиночке и группами. Тех, что с мастерками, смурфика с гаечным ключом. С топором, семерых жнецов с косами. Музицирующих смурфиков, среди них того, что с барабаном. Безработного и смурфика с бутылкой у губ. И того, и этого. Я пересчитал: ни один не пропал, но все были отмечены следами укусов.

Затем моим сном снова завладела крысиха. Она сказала: Как бы мы ни старались насытиться созерцанием святой и ее сыночка, фигурок, монет, гложущий голод не утихал. Нам пришлось сократить наши выводки вдвое. Казалось, наши крысиные народы, как прежде человечество, обречены на гибель, но тогда несколько фигурок, сгруппированных на высоком алтаре, навели нас на спасительную мысль, или, скорее, так: от левой руки древней, сжимавшей четки, отломился палец, упал на колени и остановился там, где стояли в ряд семеро парнишек с косами, в то время как другие держали бело-голубые снопы. Этот многозначительный знак расшевелил наши мысли, но сытости он не принес.

После чего она молча заиграла усиками, словно подчеркивая чрезмерно долгую обремененность новой мыслью. Наконец она произнесла: Нет. Никакой случайности. Мы, крысы, не верим в случайности. Дело в том, что у нас остались запасы семян, спрятанные в самых глубоких камерах наших убежищ еще до последня. Эти семена, тщательно упакованные и хранимые в сухом месте, не пострадали. Когда мы попытались воплотить в жизнь указание древней и, подобно бело-голубым фигуркам, взрыхлили несколько участков земли, которые были поражены дикой редькой и снытью, но при этом выглядели здоровыми и обещали урожай, когда мы очистили эти испытательные поля от сорняков, провели борозды и засеяли семена, а затем присыпали их землей, когда мы уже почти потеряли надежду, наши сохраненные семена чудесным образом проросли. И поскольку с весенними дождями почти не выпадали вредные вещества, не было больше пыльных бурь, а постчеловеческий климат стабилизировался, став влажным и теплым, все, что взошло, росло и созревало.

Крысиха сообщила, что земледелие словно бы всегда было у них в крови: С конца лета до осени мы смогли собрать первый урожай. И посмотри: мы посадили чечевицу и кукурузу, тут – ячмень, там – свеклу. Особенно хорошо росли на поле подсолнухи. Это неприхотливое и при этом обильно плодоносящее растение быстро стало нашей основной культурой благодаря маслянистым семечкам. Новый климат позволял собирать два урожая в год. Не только кашубские холмы, но и грязевые валы вокруг городских районов оказались благоприятными для выращивания подсолнухов. Мы, прежде деятельные лишь по ночам, теперь трудились днем. Мы, закоренелые ночные твари, выращивали подсолнухи. Только погляди, хозяин, как обширно…

Отлитые из окрашенной пластмассы,

Это утешает. Ведь они были созданы по нашему образу,

Ничто не может испортить им настроение.

Останется их безмолвная ухмылка

И вот она снова пахала, внушая мне: Нет, картофеля больше нет! Этот насытитель скончался вместе с человеческим родом. Но мы чередуем культуры: сажаем кукурузу, свеклу, ячмень и огромные поля подсолнухов. Погляди, как они стоят рядами и ярко светятся. Тебя удивляет, что мы, ночные твари, преобразились? Чтобы перечеркнуть эти дурные слова: мы больше не боимся света. Мы сделались поденщиками, занятыми заботой о пропитании.

Она позволила мне все осмотреть и изумиться. Затем крысиха сказала: Может быть, именно сияние цветов, этот желточный ореол, отучил нас от ночной жизни и привил любовь к дневному свету? Вздор! Именно нужда вытолкнула нас на свет и изменила; в то время как человеческий род погиб, потому что, несмотря на все острые нужды, не хотел меняться. Но мы стали другими.

Крысиха молчала, но я уже видел холмистые поля подсолнухов среди кашубских промоин, которые вновь превратились в лужи, пруды или озера, отражающие небо, пушистые белые облака, а также молодые ольховые, березовые, ивовые рощи и густые заросли камыша. И я видел крыс, работающих на полях, как они ряд за рядом валили высокие, тяжелые подсолнухи, прогрызая в стеблях полости, словно они имели дело с деревьями. Как быстро они укусами обрезали стебли. Как усердно они трудились, как осторожно. Ни одно зернышко не терялось. И как умело они срывали корзинки с семенами, чтобы выложить их рядами на краю поля для просушки. Отлично сработавшиеся колонны, но никаких погонщиков или надсмотрщиков больше не было видно. Однако они выставили охрану, словно их урожай был под угрозой – от кого или от чего? – словно нашлись бы посторонние извлекатели выгоды из их трудов, словно, кроме крыс и якобы кормящих молоком навозных мух, другие достойные упоминания твари пережили Большой взрыв.

Ну что ж, сказала крысиха. То, что говорилось о летающих улитках, подводных пауках и живородящих мухах, конечно, не соответствует истине. Просто чтобы развлечь тебя, ведь ты любишь небылицы, мы придумали вот таких ужасных существ и извращенных монстров. Но послушай, хозяин, как щебечут и воркуют. Не только воробьи, но и полевые голуби, как ты знаешь, присутствуют в постчеловеческом настоящем. Они стремительно плодятся. Они могли бы, особенно воробьи, стать настоящим бедствием. Что еще? Полевая мышь снова здесь: глупая, но вкусная. Иногда кролики. Воробьи серебристо-белые, перьевые наряды голубей играют розовым, а мыши – смехотворно желтые. Все это породил Большой взрыв: так и нам пришлось отказаться от нашего серо-коричневого окраса. Наши выводки цинково-зеленые. Со временем появляется землистый оттенок. Нас, старых крыс, облачает умбра. Во всяком случае, ты видишь, как наши легкие, еще цинково-зеленые крысята старательно охраняют от птиц тяжелые плодовые корзинки, пока те созревают на стволе.

И я увидел, что каждая теневая сторона большого, только-только созревшего подсолнечника была занята крысенком; очевидно, я видел цветной сон, потому что цинково-зеленая шерстка едва заметно отличалась от зеленой подкладки плодовых корзинок. Затем я видел снова и снова, как ловко крысята хватали зубами нападающих воробьев, даже с полевыми голубями им удавалось расправиться: они вгрызались им в горло, поднимались вместе со взлетающими голубями, летели с ними вверх, чтобы после быстрого истощения птицы упасть с добычей на землю. Несколько раз: резкий взлет, воздушный бой над полем подсолнухов, падение, словно падает камень; я видел, как эффективно защищался урожай. И, как собранные плоды, на краю поля лежали в ряд пойманные голуби и воробьи. Согласно крысиной природе, все должно было быть поделено; ведь именно крысы, когда мы, люди, еще искали собственную выгоду, были известны как склонный делиться вид, хотя и не ставший для нас примером.

С тех пор крыса, птица и подсолнух стали для меня единым образом. То, что во сне было связано друг с другом, стало для меня естественным, когда я бодрствовал. Впредь я не смогу смотреть на подсолнухи, когда они по-прежнему кланяются за садовыми изгородями, как на безобидные цветы, не подумав тотчас о птице в зубах крысы.

Крысиха же, которая мне снится, оставаясь серьезной, продолжала: Мы не позволяли, чтобы наш урожай зерна уменьшался из-за паразитов, как, например, было до взрыва, когда мы, как опытные сотрапезники, часто сокращали индийские урожаи риса и пшеницы, а также мексиканские урожаи кукурузы на тридцать процентов и более. Не говоря уже о наших набегах на склады, в которых, чтобы поддерживать высокие рыночные цены, хранилось огромное количество добра.

Однако затем она вознесла все полевые культуры до уровня мистических умозрений. Крысиха сказала: В сравнении с кукурузой, ячменем и нашим насытителем, брюквой, в сравнении с любой другой полевой культурой, подсолнух стал для нас очень важен. Более того, он превратил нас, ночных тварей, боящихся света, в жаждущих света, обращенных к нему созданий, которые с тех пор в молитвах наделяют солнце божественной силой; вот почему в церкви Святой Марии, нашем месте вечного плача по минувшему человеческому роду, у нас есть еще одна причина быть благочестивыми, как это свойственно крысам.

И снова образ расширился, стал пространственным. Я увидел издалека, а затем, словно по зову, вблизи алтарный пьедестал и то, что с недавних пор его украшало. Теперь он должен был служить не только последним пристанищем иссохшей на воздухе Анны Коляйчек и ее сморщенного внучка: его дополнили полевые культуры. Согласно новому алтарному порядку смурфики были вынуждены сжаться в тесную кучку. Золотые дукаты, словно подсчитанные кассиром, выросли в башни. Кованая надпись скрыла безжизненные часы с кукушкой. Зубной протез, очки, кольцо и орден вместе со звездой «мерседеса» составили натюрморт миниатюрного формата. Освободившееся место заняли пышные венки из фруктов и изысканные трофеи. Теперь я заметил, что и ранее пустовавшие внешние части алтарного пьедестала были заполнены: могучие репы, пучки кукурузных початков, колосья ячменя – все это было принесено в жертву. Но еще более значимым мне показался спелый подсолнух, лежащий на коленях Анны Коляйчек и скрывающий ее руки, левая из которых, лишенная одного пальца, наверняка все еще сжимала четки. У ног, рядом с крошечным Оскаром, я увидел сложенную в кучку высушенную чечевицу.

Но что все это значит?! воскликнул я. Разве вы, крысиха, забыли о католицизме? Разве вы больше не поклоняетесь распятому Сыну Человеческому? Разве для вас старуха с мальчиком стали божественными, она стала для вас богиней плодородия? Куда подевался ваш здравый смысл?

Крысиха показалась мне немного смущенной, когда она вновь захватила мой сон, играя с семечками подсолнечника.

Отвечай, крысиха! закричал я. Она еле слышно зашипела на своем крысином языке, в котором появилось много новых, еще непонятных мне звуков.

Я ничего не понимаю. Говори нормально!

Крысиха сказала: Ну что ж. Как-то обходимся. Все еще преданные людям, мы выражаем таким образом нашу благодарность за урожай. Пока что. Может быть, появится что-нибудь еще. Что-то другое. И именно разумное…

Что еще? воскликнул я. Неужели сверхкрыса, эта суперкрыса!

Нет-нет, хозяин! сказала она, распрямляя усики. Нечто более возвышенное. Нечто, чего никогда не существовало, но могло быть придумано во времена человека. Образ, нет, несколько образов, выходящих за рамки крысиного, каким оно стало, и за рамки человеческого рода, каким он был…

Она с удовольствием слушает лютневую музыку, новостные сводки – с умеренным интересом, отголоски дня ее не трогают, а новости и вовсе: она спит. Моей рождественской крысе по-прежнему больше всего по душе школьные радиопередачи для всех. Вчера проводилось различие между налогами, сборами и другими податями. В одном радиорепортаже шла речь об исторических тяготах, таких как десятина: о том, как крестьяне страдали под гнетом фогтов, как много они должны были отдавать и как им часто не хватало зерна даже для посева. Моя рождественская крыса взволнованно сновала, с интересом принюхиваясь.

Сегодня в школьной радиопередаче рассказывали о прошлых и нынешних методах ведения сельского хозяйства. В виде радиоспектакля повествовали о подсечно-огневом земледелии, затем о трехпольном севообороте, о монокультурах и, наконец, о биодинамическом возделывании почвы, о компосте, отварах из крапивы и так далее. Тихо, погруженная в себя, она сидела, обратившись к радио, навострив круглые уши и растопорщив все усики. Даже «Веселый земледелец» в качестве завершающей передачу композиции ей понравился.

Третья программа замолчала. Ни она, ни я не хотим слушать, по каким критериям брюссельские власти ограничивают производство молока или устанавливают новые квоты на вылов трески. То, что, по данным ФАО, каждые три с половиной – четыре секунды в мире умирает от голода один ребенок, мы уже знаем. Я согласен со своей рождественской крысой: несмотря на все заверения – «Все становится лучше! Мы можем снова надеяться!» – все катится, скользит, ползет под откос к неизбежному, статистически определенному концу.

А может, и так: конец уже был. Нас больше не существует. Мы живем только по инерции – рефлекс и барахтанье, которое скоро затихнет.

Или, возможно, нас кто-то видит во сне. Бог или какое-то еще высшее существо, сверхсущество, продолжает видеть нас во сне, потому что любит нас или находит нас забавными, поэтому не может от нас отвязаться, не может насытиться нашим барахтаньем. В своих воспоминаниях, благодаря медийным желаниям божественного принципа, мы продолжаем существовать, хотя последнее представление, или, как говорит крысиха, последень, уже давно состоялось: нас незаметно не стало, потому что поведение людей, их повседневные дела, договоренности и обязательства, их милые привычки и ужасные принуждения – даже если бы они случайно заметили конец в какой-нибудь июньский воскресный день – не изменились бы и не были бы отменены, настолько неизменным был или есть человеческий род.

Как будто мы все еще существовали, я сказал своей рождественской крысе: Слушай внимательно! Прямо перед полуденными новостями Третья программа часто транслирует хоровую музыку, а ты ведь любишь мотеты. Так вот, пока ты будешь слушать Шютца, я поднимусь наверх, на строительные леса к Мальскату. Он проделал хорошую работу. После более чем пятидесяти фигур в нефе скоро в хорах появятся святые, двадцать одна штука, стоящие в группах по трое, с готическими взорами.

Я одолжил обувь для работы на строительных лесах. Я поднимусь к нему наверх, буду льстить, хвалить его мощные контуры, смеяться вместе с ним над глупыми священниками и искусствоведами-пустословами, но, беседуя и беседуя с ним, я хочу добиться кое-чего другого: убедить его разместить если не в орнаменте капителей, то в пустых полях подсолнухи, защищаемые крысами от голубей. Я называю эту эмблематику очевидной, ведь голубь не отстает от крысы: в будущем они окажутся одинаково выносливыми…

Мальскат не против. Я предлагаю ему сигарету, разумеется, марки Juno. Мы болтаем о фильмах с Ханси Кнотек, которые оба смотрели в молодости. Невольно мы вновь возвращаемся к разговору о голубях и крысах. Он говорит: Этот высокоготический мотив легко можно связать с чумой, той самой чумой, которая с середины четырнадцатого века благодаря черной домашней крысе и вымершей породе полевых голубей распространилась по всей Европе и, считаясь бичом Божьим, учила христиан всего мира тому, что конец света близок, также и в Любеке, где чума унесла девять жизней из десяти…

Нет-нет! кричу я и спускаюсь со строительных лесов. Мы справимся без крыс и голубей. Нам не нужна чума в качестве бича Божьего. Человек с высокоготических времен Мальската усовершенствовался. Совершенно самостоятельный, самовластный, наконец-то совершеннолетний, он может сам устроить себе конец, и притом основательно, чтобы не осталось ничего, подверженного мучениям. Поэтому он уже сейчас докучает природе и ее прорастаниям. Ведь лес должен уступить место человеку, а вместе с ним и весь этот сентиментальный подлесок, не поддающиеся здравому смыслу лазейки, непредсказуемое царство короля Дроздоборода…

Пока Бабушка Красной Шапочки, которой пришлось остаться, зачитывает вслух из словаря забытые слова, столь любимые волком, а Гриммы обеспокоены тем, что в ходе начавшихся действий сказочных персонажей могут возникнуть преувеличения и неконтролируемое буйство природы; пока Рапунцель играет в домино с Принцем, который пробуждает поцелуем, а Ведьма на время занялась игрой в мельницу[46] со Злой мачехой; пока девочка размышляет о своих улетевших руках, добрые и злые феи, во́роны и воро́ны раскидывают волшебные семена над городом и сельской местностью, над высотными домами и бетонными взлетно-посадочными полосами. Высоко над обширными промышленными комплексами беспилотный сундук-самолет сбрасывает семена.

Даже на твердой земле промышленные пейзажи встречают неожиданных гостей. Семь гномов подмешивают волшебные соки в топливные колонки: всего несколько капель. На станциях метро корзинка Красной Шапочки становится все легче и легче. Отрубленные руки девочки ловко перемещаются по мачтам высоковольтных линий, разбросанных по всей стране. На вокзалах, под мостами можно увидеть лесовиков, гномов и прочих крошечных существ: они заняты своим делом. На светофорах семеро козлят кое-что роняют. Нет ни одного пункта управления, где не было бы следов крысиного помета; ни одного раструба, в который бы голуби не опорожнили свои зобы.

Волшебники спешат по оживленным площадям. Великий Мерлин повсюду. Теперь он сопровождает короля Дроздоборода, чтобы перед ними открывались все двери. Они посещают угольные и атомные электростанции, заводы красителей «Хёхст» и «Байер-Леверкузен». Словно высокосостоятельные боссы, окруженные услужливыми господами, они осматривают конвейеры в Вольфсбурге, Кёльне, Неккарзульме. Сейчас они осматривают сборочную линию танков «Леопард» на заводе «Краусс-Маффей». Мерлин заучивает кельтские заклинания, а Дроздобород отдает приказы, диктует сроки поставки.

Между тем в Рейн-Майнском аэропорту с толпой жаждущих путешествий людей смешались красиво одетые ведьмы и экзотические дикие люди: мы видим их на эскалаторах, регистрирующимися на рейс и даже в качестве стюардесс. В магазинах самообслуживания по воле госпожи Метелицы тут и там разлетается пух из разноцветных подушек в пестрый цветочек. А с высотных зданий, по этажам которых рассыпались иголки, Храбрый портняжка разматывает свою огромную катушку ниток.

Одним словом: везде, где просыпается жажда наживы, обнаруживается ниша на рынке, где можно разжечь спрос и повысить валовой национальный продукт, там подспудно действуют силы, которые сеют смуту и подрывают систему изнутри. Ни одна трещинка в системе не остается незамеченной. Редко когда механизм свободной рыночной экономики обслуживался столь внимательно.

Безмолвно, без нужды в поясняющих субтитрах, бормочутся заклинания и скрещиваются пальцы. Меняя мундиры, Стойкий оловянный солдатик проникает на военные объекты бундесвера и союзных сил. Благодаря внезапному повышению в звании его встречают командиры баз. Он гладит танки, пушки, ракетные шахты, гостит на скоростных военных кораблях. В качестве второго пилота он поднимается на борт сверхзвуковых самолетов. Даже в секретные досье ему разрешают заглянуть, и везде, даже в министерстве обороны, он оставляет крошечные детальки величиной с крупинку: настолько рассеян этот Стойкий оловянный солдатик.

И вот противодействующая сила уже действует: сначала робко, словно новая весна, которая не решается наступить, затем стремительно и неожиданно. Изначально удивляют лишь изменения в растительности, а затем необузданное разрастание приводит к скоплению людей.

Из дымовых труб и опор мостов прорастают растения, разрастаются и оплетают все вокруг. Автобан трескается, давая дорогу быстрорастущим лианам. Из конвейеров, двигателей, эскалаторов, шахт лифтов, автоматов и касс магазинов пробивается зелень. Градирни атомных электростанций покрываются мхом и лишайником, так же как готовые к бою танки и сверхзвуковые самолеты. Водоросли покрывают фрегаты и ракетные крейсеры вплоть до радаров, словно все военные корабли, следуя своей судьбе, уже давно затонули. Вьющиеся растения взбираются по опорам линий электропередач и телевизионным башням. Из орудийных стволов растут почки, а затем появляются ветви с множеством листьев. Вокзалы превращаются в оранжереи. Аэропорт Франкфурта-на-Майне тонет в буйной зелени. Все окна министерств и кабинетов начальников исторгают зелень, как будто только она способна бесконечно разрастаться.

Разрастание! Природа лезет отовсюду. Вторгаются странные, ранее неизвестные растения, способные разрушать бетон, пробивать стены, гнуть стальные трубы, пожирать карточки и даже стирать своими присосками данные. Мхи и лишайники взрывают банки. На паркетных полах разрастаются грибы. Огромные буквы, составляющие названия компаний, пускают отростки и становятся неразборчивыми. Неудержимая природа берет верх. Никакого движения, ни в каком направлении. Ни дыма из труб. Ни выхлопных газов, никакого смога. Люди, которые сначала были напуганы, теперь веселы и имеют вдоволь времени.

Между заброшенными производственными объектами, превратившимися в ботанические сады, и заросшими зеленью автомагистралями люди бродят большими и малыми группами. Одни собирают здесь цветы, другие обнаруживают необычайно сладкие фрукты. Мальчики и девочки лазают по вьющимся растениям. Влюбленные пары устраивают свои гнезда в гигантских кустах клубники. Эта ягода повсюду приглашает к играм со скрытым смыслом. Сад наслаждений открыт для всех.

Поэтому на заросших травой площадях женщины и мужчины, дети и старики держат плакаты с надписями: «Вся власть сказкам!» – «Дыши глубоко, это снова того стоит!» – «Пусть нами правят братья Гримм!» – «Наконец-то настоящий рост!» – «Мы требуем сказочного правительства!»

Пока мы видим, как люди вокруг предаются праздности, изображение сужается до размера экрана волшебного зеркала. В пряничном домике тоже царит радость. Рука в руке: Злая мачеха и Ведьма. Гензель и Гретель могут, как никогда раньше, вести себя по-детски. Некоторые персонажи возвращаются после завершения своих дел. Не только девочка без рук, даже Йоринда и Йорингель улыбаются. Только братья Гримм обеспокоенно качают головами. (Наш господин Мацерат, когда вернется из Польши, наверняка тоже выразит свои опасения.)

«Это ведет к хаосу и распутству! Должен быть определенный порядок. Установленный государством или Богом. Так продолжаться не может!» – восклицают по очереди Якоб и Вильгельм Гриммы.

После некоторого колебания Король-лягушонок вместе с Дамой, Белоснежка и пробуждающий поцелуем Принц соглашаются с Гриммами. Ободренный Белоснежкой, Принц говорит: «Я думаю, настало время пробудить поцелуем мою Спящую красавицу».

Рюбецаль грозится дать Принцу пощечину. Ведьма и Гретель горько разочарованы Королем-лягушонком. Когда Принц пытается убежать, Румпельштильцхен подставляет ему подножку. Как и злые феи, Ведьма заставляет руки подниматься из могил. Прежде чем эти руки схватят его, по совету Гензеля гномы связывают Принца прядью волос Рапунцель и кладут рядом с куклой, сделанной из соломы, мха и лохмотьев, которая должна изображать Спящую красавицу; он тут же целует куклу. Теперь гномы нападают на Белоснежку и пытаются утащить ее в кусты.

Братья Гримм возмущены. Насилие и психологическая жестокость всегда были им противны. «Вам должно быть стыдно!» – восклицает Вильгельм. И Якоб Гримм добавляет: «Вы что, хотите еще и нам помешать пройти?»

Семь гномов отступают от Белоснежки, но топают на месте и трясут кулаками. Рюбецаль раздувается, превращаясь в яростного горного духа. У Ведьмы желтеют глаза. Тогда Гензель и Гретель говорят: «Отпустите Гриммов». – «Они учредят новое и хорошее правительство».

Об этом спорят сказочные персонажи, которые тем временем все вместе собрались перед пансионом. Семь гномов, поддерживаемые злыми феями, агитируют против этого. Добрые феи, Король-лягушонок и его Дама, госпожа Метелица и, наконец, король Дроздобород – за. В то время как в волшебном зеркале все чаще появляется надпись «Власть – братьям Гримм!», в пряничном домике, благодаря голосу Злой мачехи, такая позиция получает одобрение большинства. Лишь Румпельштильцхен, Храбрый портняжка, гномы и злые феи выступают против. Многие еще не определились. Руки девочки без рук играют в камень-ножницы-бумага. Ведьма бросает кости. Рюбецаль ковыряется в носу. Бабушка Красной Шапочки, склонившись над словарем, кричит: «Здесь написано: голосовать!»

Таким образом, большинство голосует за «отпустить». Добрые и злые феи советуются. Наконец, три добрые феи окровавленными пальчиками пишут требования сказочных персонажей на лепестках кувшинки: «Чистый воздух! Чистая вода! Здоровые фрукты!» Как просто, как скромно это звучит.

Феи танцем демонстрируют свои требования. Братья Гримм берут листья кувшинок как документы и обещают учредить хорошее новое правительство. «Отныне сказки должны иметь право голоса!» – восклицает Вильгельм.

Ведомые тремя добрыми феями, они покидают поляну возле пряничного домика. Некоторые сказочные персонажи машут им вслед. Другие задумчивы. Король-лягушонок прыгает в колодец. Дама ложится. Король-лягушонок прыгает ей на лоб, затем хочет перепрыгнуть на детский, на ведьмин лоб, но Ведьма все еще бросает кости, а Гретель мрачно стоит в стороне.

Руки девочки снова начинают играть в камень-ножницы-бумага. Пробуждающий поцелуем Принц, словно выживший из ума, целует куклу. Бабушка Красной Шапочки зачитывает волку слова из прошлого. Все надеются, что эта сказка закончится хорошо.

«Протестую! Этот фильм обречен на провал. История, – кричит он, – слишком катастрофична. Что за немотивированная терпимость! Никогда нельзя просто так отпускать Гриммов».

Вот и он, вмешивается в разговор. Он снова хочет быть боссом и продюсером. Но поездка в Польшу ему повредила. Она его состарила. Уже не такой подтянутый, с вывернутыми внутрь коленями, он избегает зеркала. Его печальный взгляд полон внутреннего страдания. Хотя он всегда носит одежду, сшитую на заказ, теперь она на нем висит. Что же могло случиться за время пути с нашим господином Мацератом?

Едва отправившись в обратный путь, он почувствовал недомогание. Частые позывы к мочеиспусканию, возникающие каждые пятьдесят километров, а затем все чаще при виде кустов у обочины, заставили нашего господина Мацерата предположить: «Это от волнений, от встреч, от прощаний, что-то такое бьет по мочевому пузырю». Однако когда после полудня их «мерседес» приблизился к западной границе Польши, к реке Одер, и мочеиспускание превратилось в мучительную процедуру, сопровождаемую болью и скудными результатами – едва капало, несмотря на постоянные позывы, – Бруно, не только как шофер, начал тревожиться: «Нам придется обратиться к врачу, господин Оскар, как только мы окажемся на Западе, в Брауншвейге или, самое позднее, в Ганновере».

Несмотря на то что он сидел удобно и на мягком, наш господин Мацерат мучился во время поездки по ГДР: пот катился по лбу. Его пальцы барабанили по дрожащим коленям или сжимали их. Этот настойчивый позыв, этот страх намочить штаны.

Кроме того, частые остановки «мерседеса» на обочине, отчаянные попытки укрыться от взглядов проезжающих, чтобы хоть немного облегчиться за кустами, не оставались незамеченными народной полицией. Патруль останавливал машину, и допрос затягивался надолго: постовые никак не могли поверить, что пассажир «мерседеса», пусть на нем и недоставало звезды, мог страдать столь банальным недугом. Тщательно оформив протокол, включив в него кражу эмблемы в Польше, они, однако, после недолгого колебания пожелали нашему господину Мацерату счастливого пути, когда тот попросил протоколиста засвидетельствовать его недомогание.

Как хорошо, что пограничный контроль был пройден так легко. И, даже не доехав до Брауншвейга или Ганновера, уже в Хельмштедте, глубокой ночью, начали искать городскую больницу и – благодаря чутью Бруно – нашли ее без долгих блужданий. Пациент был беспокоен и плаксив, когда дежурный врач ощупал его живот и немедленно вызвал уролога, который, защитив палец, провел экстренное ректальное обследование.

Все это я знаю из первых рук. Он сам неоднократно рассказывал мне о своей неприятности. Едва вернувшись из Польши, он сразу же разыскал мое ухо: «Я считал себя веселым и здоровым, а тут такое. Болезнь пожилых мужчин. Стариковская хворь. Уролог сказал, что у меня сильно увеличена простата, понимаете: предстательная железа. Нужно оперироваться, и как можно скорее. Либо соскабливая и уменьшая с помощью петли через мочеиспускательный канал, либо радикально, разрезав брюшную полость».

В Хельмштедте нашему господину Мацерату поставили только одноразовый катетер, что, конечно, принесло ему огромное облегчение, хотя сам процесс и был для него очень неприятным.

Ровно тысяча четыреста семьдесят миллилитров мочи наполнили, вернее, переполнили его мочевой пузырь. Уролог – «молодой, но опытный» – был поражен таким объемом, однако объяснение пациента: «Дело в переживаниях в Польше, доктор, сто седьмой день рождения моей бабушки, эта трогательная встреча» – не убедило его. Это не просто временное явление, характерное для торжественных периодов, а хроническое заболевание, поэтому простату необходимо уменьшить в ближайшее время.

«Ни в коем случае не раньше моего шестидесятилетия!» – кричал еще недавно наш господин Мацерат. Сейчас же его снабдили постоянным катетером. С тех пор он практически свободен от страданий, за исключением этого уродливого свисающего чужеродного тела. Тем не менее он не упустил возможности обратиться к нескольким врачам – «Крупным специалистам!», как он их называет, – безуспешно ожидая от каждого оправдательного приговора. Он дает мне советы, отговаривает от кофе, алкоголя, особенно от белого вина и холодного пива, но стоит мне спросить у него о подробностях поездки в Польшу, как он становится неразговорчивым.

Из отдельных фраз я улавливаю лишь что-то вроде: «Эта трагедия Solidarność не хочет прекращаться… Ссоры даже внутри семьи… Постоянно политика… Кашубам это не по душе… Все это заканчивается плохо… И постоянно упоминается Дева Мария… Видимо, судьба Польши ударила меня по мочевому пузырю».

Когда я спросил его об этом более прямо и непринужденно, он ответил очень кратко. Да-да, бабушка чувствует себя хорошо. Все подарки, особенно смурфики, доставили ей детскую радость. Она даже подумывает – представьте себе! – о поездке. Шестидесятый день рождения внука, сказала она, «заманил меня».

Конечно, я не скажу нашему господину Мацерату, что его больше нет; пусть продолжает делать вид, что он все еще босс. Ведь и другие, и даже я сам, тоже верят, что все как-то продолжается. Поэтому он не должен знать, как на самом деле обстоят дела в Кашубии. Достаточно и того, что он вернулся домой с катетером.

Лучше мы поговорим о «Лесах Гриммов» и о фальшивых пятидесятках, когда с помощью Мальската все подделки взлетели в цене. Нет-нет! Ни в коем случае он не должен узнать, что он, крошечный и мумифицированный, остался лишь алтарным украшением, перед которым благоговеют разве что крысы. Ведь все врачи говорят: «Никаких волнений! Нашего господина Мацерата нужно беречь».

То, что мы музыкальны, должно быть известно; однако ложным и глупым суеверием было широко распространенное до Большого взрыва и вновь возникающее, словно сорняк, мнение, будто мы особенно любим звук флейты, будто от поперечной или блокфлейты исходит какая-то притягивающая нас сила, будто достаточно, чтобы кто-то ловкими пальцами и тренированными губами взялся за свою флейту, извлекая из нее трели и быстрые пассажи, и мы уже готовы последовать за ним, за часто призываемым Крысоловом, и слепо броситься в нашу тщательно подготовленную погибель, например, жалким образом утонуть в реке Везер.

Это было еще во времена домашней черной крысы. Голубчик, сказала мне крысиха, которая в последнее время зовет меня господином или хозяином. Ее новая манера говорить делает ее крысиный язык более понятным для меня, потому что обычное нашептывание теперь сглажено и она говорит просто, на деревенский манер. Голубчик, сказала она, про Гамельн и все такое мы поговорим позже. В этой легенде нет ничего правдивого. Но правда то, что мы, крысы, можем издавать высокие звуки, которые никогда не слышало человеческое ухо и которые не может издать ни одна флейта и ни одна скрипка. Эти звуки способны передавать сообщения на большие расстояния, и, кстати, исследователи на закате человеческих времен с помощью ультразвука измерили их последовательность. Это было сделано в Бостоне, США.

Крысиха немного хвасталась: Наша информационная система! Но можно также сравнить наши звуки – если ты хочешь, господинчик, – с тем монотонным пением, которое твои женщины – она сказала: бабенки – слышали, когда плыли на корабле в поисках затонувшего города. Хотя они и говорили о пении медуз, но также упоминали музыкального папу римского в качестве образца для этого медузьего пения. Поэтому наши звуки, если их перевести в слышимый для человека диапазон, можно сравнить с григорианским пением, тем более что сакральная музыка всегда была любима человеческим родом.

Мне показалось, что я слышу нарастающее пение псалмов, пока крысиха говорила со мной. Еще во времена раннего христианства мы пели вместе с ними – хотя они нас не слышали – в их убежищах, катакомбах. Вместе с ними мы разработали наше Kyrie. Вместе с ними мы были благочестивы. И вместе с ними нас веками преследовали. Было бы хорошо, если бы эта гармония сохранилась: мы бы пели вместе с ними, а они – с нами. Ах, их слаженные хоры! Ах, их многоголосие! С особой страстью пели до самого взрыва проживавшие здесь поляки, поэтому наше пение, которое все чаще заполняет главную церковь Святой Марии вплоть до самого купола, не лишено определенной страстности, приписываемой польскому народу.

Нет-нет, господинчик! Не стоит опасаться националистических подтекстов. Хотя мы и знаем, что по-польски крыса звучит как szczur – и иногда мы так в шутку называем друг друга или ласково: szczurzyca, – мы, конечно, не польские крысы. Таких крыс никогда не существовало, как не было и португальских или венгерских крыс, хотя человек, следуя своему стремлению все классифицировать, – никто не знает почему – назвал нас Rattus norvegicus. Но немного польского в нас все же есть, особенно в этом регионе. Например, наша любовь к кисло-сладкому и тминному вкусу объясняется преобладавшими здесь ранее предпочтениями. Поэтому мы, помимо основных сельскохозяйственных культур, с успехом выращиваем огурцы, тыквы и тмин; семена для этого мы нашли в наших убежищах. Мы выращиваем плесень и грибы. Добавляя нежную гниль, мы получаем кисло-сладкий вкус. И по характеру мы тоже впитали в себя польские черты. В отличие от крысиных народов, эмигрировавших на Запад, нет, точнее, переселенных, которые всегда стремятся все систематизировать, мы живем более беззаботно, но при этом не лишены глубокой, некоторые говорят, упрямой серьезности. Мы на что-то надеемся. Наши молитвы полны тоски. Нечто высшее, чего еще нет, но что уже близко – поляки в свое время называли это свободой, – витает над нами как нечто осязаемое…

Какой вздор! Противное здравому смыслу! прервала себя крысиха. Конечно же, нет никаких польских и немецких крыс. Для этого различия между нами слишком малы. Только на поверхности нашего крысиного существа мы иногда противопоставляем себя друг другу, как, например, во время голода, когда мы спорили о вере. Конечно, они избалованны и любят перечислять все, что имели и потеряли на богатом Западе. Они жалеют нас и слишком часто и слишком громко хвалят нашу скромность. Их беспокойство не знает границ. Также они не могут избавиться от привычки поучать других; но кое-что, например как организовать хранение зерна, они знают лучше нас. Поскольку свобода для них не так важна, они более аккуратны, чем мы, иногда даже до педантичности. То, что они начали проявлять профессиональный интерес к верфям, еще куда ни шло, но вот когда они принялись сортировать и очищать от ржавчины болты, гайки, подшипники и прочие металлические детали, а также заговорили о создании собственного склада запчастей, вся эта возня выглядит довольно смешно. Особенно учитывая, что они насмехаются над нашим, пусть немного легкомысленным, но не лишенным изобретательности обращением с найденными металлическими предметами, ведь те художественные конструкции, которые мы создаем из этих предметов и выставляем на всеобщее обозрение перед Артусхофом или на террасах вдоль Фрауэнгассе, они часто нарочно разрушают.

Не стоит относиться к этому так серьезно, бросил я. По сути, немецкие крысы страдают от своей потребности в порядке. Они восхищаются вашей легкостью, этим даром импровизации, вашим врожденным художественным чутьем. Ваши фигурки из металлолома действительно заслуживают внимания!

Ах, что ты! ответила крысиха, лишь забава, баловство. Но и наши серьезные усилия остаются незамеченными. В конце концов, мы же заботимся о старых зданиях, которые им совершенно безразличны. Без нашей методики создания водостойкого раствора из ракушечника и песка, который постоянно наносит ветер, исторические здания Гданьска пришли бы в упадок еще быстрее. А они все время говорят о Данциге как о своем. Если бы не постоянный приток крыс из России, где, по всем сообщениям, все по-прежнему очень плохо, местные конфликты, скажем прямо, польско-немецкие противоречия, могли бы обостриться еще сильнее. Хорошо, что есть еще русские, а не только они и мы. Мы же знаем, к чему это приводило во времена человеческого рода и даже во времена постчеловеческие; ведь в период голода, когда мы сами друг на друга нападали, речь шла не только о вере, но и звучали оскорбления: Пшеки! Пруссаки!

Ах, как хорошо, господинчик, воскликнула крыса, что нас всех, с тех пор как мы занялись земледелием и перестали бояться дневного света, объединяет передвижение согласных. Наш язык изменился, приспособившись к новым занятиям и привычкам. Скажи, голубчик, не замечаешь ли ты, что мы стали говорить мягче, более задненёбно? Никакого свиста, никакого шипения. Даже глубокие и широкие звуки нам поддаются. Окончания на -кайт и -хайт, ранее незнакомые слова, такие как семя, навоз, огурец, зерно и, наконец, подсолнечник, звучат теперь мелодично и привычно. Наши бывшие острые, шипящие звуки стали более насыщенными, но и более плоскими, они становятся шире. Это происходит потому, что мы столь часто говорим об урожае, посадке семян и постоянно о погоде. В сельской местности говорят особенно протяжно и грубовато. В городских районах возникают промежуточные тона. Там благозвучны А, О и У. Мы упражняемся в произношении слов: тоска, мак и закат.

И я слышал, как крысы говорили на городском наречии, смешанном с деревенским говорком. И в деревне, и в городе они называли хвост цоагель или цагель. Когда речь заходила о периоде холода после Большого взрыва, они говорили: Даас вар ман инне хуббрихькайт, даас виэ хэдден алль обьефреетен. Рейен означало дождь, арфте – горох. А древнюю они звали ольше или ольшке. Звучало это уютно, по-домашнему, словно бы речь Анны Коляйчек поспособствовала передвижению согласных в речи городских и деревенских крыс. Крысиха сказала: Ну-ка, голубчик, не хочешь ли ты послушать в церкви, что говорят в благодарность за урожай?

После того как она показала мне, помимо нескольких металлических скульптур, созданных по образу человека и выставленных на Длинном рынке, рабочие бригады, задача которых состояла в том, чтобы стабилизировать разрушающиеся стены исторического центра с помощью известкового раствора, крысиха повела меня внутрь церкви Святой Марии, словно я должен был снова и снова возвращаться в это готическое зернохранилище души, которое каждое слово возвышает до чего-то значимого.

Каменные плиты пола и встроенные в них надгробия старых гданьских патрицианских родов были скрыты, настолько плотно теснились собравшиеся крысиные народы. Нечто, наполненное поначалу страданием, поднялось, а затем разразилось ликованием: глубоко-органное и высокое серебристое пение, по-видимому исполняемое несколькими хорами, поскольку оно было искусно сплетено, заполнило зал церкви до самого сетчатого свода высоких, устремленных вверх колонн, ищущих свой замковый камень.

Крысиная месса в церкви Святой Марии уже началась; или у нее не было ни начала, ни конца? От западного портала до исчезнувшего из поля зрения главного алтаря, на котором, как я знал из предыдущих снов, располагались, достойные преклонения, сморщенная Анна Коляйчек, а у ее ног, окутанный лохмотьями юбки, – ее внук Оскар, двигались крысиные народы, подчиняясь ритму песнопений. И вдруг единый в вере крысиный народ выпрямился. Каждая крыса поднималась вслед за другой. Они стояли на задних лапах, подняв к своду крысиные морды с вибрирующими усиками, но не сложили передние лапки в молитвенном жесте, а протянули их, тонкочленистые и когтистые, вперед, словно охваченные какой-то тоской, в то время как их многоголосый хор также терялся в этой тоске. Даже их хвосты стояли прямо, устремляясь к небесам. Затем они снова опустились на четыре лапы и, протянувшись вдоль трехнефного зала, показали круглые крысиные спины. Хвосты все до одного были поджаты. Они преклонялись, чтобы снова подняться многотысячным крысиным народом, совершая умоляющие, полные тоски жесты.

И когда я видел, как они молили и молились – старые, землисто-зеленые крысы – позади, молодые, еще цинково-зеленые – у алтаря, – мне казалось, что они молятся уже не католически, а с языческим подтекстом, как те полевые плоды, что лежали кучей на алтаре в качестве жертвенных даров, покрывали все религиозные предметы, такие как розарий Анны Коляйчек и кованая железная надпись. Видны были лишь смурфики и золотые дукаты. Кроме привычного, на этот раз были еще огурцы и тыквы. Но больше всего было подсолнухов. И даже висящий над алтарем крест настолько зарос плодами, что распятый Сын Человеческий был едва различим.

Нет! прокричал я. Этого вы не можете делать! Это язычество, идолопоклонство, богохульство…

Крысиха прошептала: Тише, господинчик. Разве ты не видишь, как они молят солнце…

Но я прошу тебя, крысиха, разве вы не хотите снова стать христианами, а если не христианами, то хотя бы снова католиками…

Ваши зальные храмы, сказала она, предназначены для самых разных верований и как раз созданы для нас…

Но я не хочу этого! закричал я. Больше не могу слышать эти стенания и плач. Вера никогда не была моей сильной стороной. На ваши надежды мне плевать. Кроме того, нашему господину Мацерату будет очень трудно, будучи таким маленьким и иссохшим, служить вам, крысиному народу, в качестве алтарного украшения, ведь он только что вернулся из Польши. Путешествие сказалось на нем, встречи, прощания. Слишком большое давление, от которого никуда не деться, мучает его. С тех пор ему приходится постоянно носить катетер. Это доставляет ему неудобства, он стесняется этого. Но его бабушка хочет навестить его, когда ему исполнится шестьдесят. Слышишь, крысиха, она хочет навестить своего Оскара во плоти…

Да-да, сказала она, ты все еще выдумываешь свою продолжающуюся историю.

А потом, а потом?

Потом пришла денежная реформа.

А после, что было после?

То, чего раньше не хватало, чудесным образом появлялось понемногу,

большей частью в рассрочку.

И как все продолжалось, когда все появилось?

Мы приобрели детей и комплектующие изделия.

А дети, что делали дети потом?

Задавали глупые вопросы о том, что было до этого,

и потом, и после.

И? Вы все распаковали?

Мы вспоминали

о погоде для купания летом тридцать девятого.

О чем еще?

Трудные времена после.

А потом, а после?

Потом пришла денежная реформа.