На следующее утро я отправился в клуб для прессы, чтобы обратиться за помощью, и два часа спустя стал счастливым обладателем билета в один конец на британский пароход до Нью-Йорка, который выходил из Гамбурга через четыре дня. Тем же рейсом отбывали еще пара человек, и, поскольку в машине оставалось свободное место, они предложили довезти меня до Гамбурга бесплатно. Мы решили выехать из Берлина на день раньше – просто на всякий случай.

Рассчитавшись с хозяином квартиры, я сложил костюм и туфли от Смита обратно в коробку и отправился в Дом Америки, чтобы вернуть ему подарок вместе с бутылкой водки и икрой от Тюльпанова.

Однако перед отъездом я хотел еще раз повидаться с двумя людьми: с Марией и инспектором Бауэром. Поэтому сел на трамвай, затем на другой и в половине двенадцатого прибыл в полицейский участок. Дежурный за стойкой сообщил, что Бауэр взял отгул на пару дней. В обмен на пачку сигарет «Плейерс» он выдал мне адрес инспектора. Словно по мановению волшебной палочки, прямо у участка остановилось такси, и через полчаса я уже подъезжал к трехэтажному многоквартирному дому из красного кирпича в Темпельхофе.

Бауэр жил на втором этаже, в конце коридора, заполненного различными звуками и запахами. Инспектор открыл дверь, мгновение рассматривал меня, затем жестом пригласил войти, не поинтересовавшись причинами моего визита. Я снял пальто, которое хозяин повесил на вешалку в прихожей, и мы направились в гостиную.

– Это вам, кофе и сахар, – сказал я.

Он молча взял подарки и отложил в сторону. Я оглядел комнату: в центре стоял стол на шесть персон, у двери – диван с двумя креслами в одном стиле, а под окном – стеклянный шкафчик, заполненный всякими безделушками. Учитывая страшный холод в помещении, терракотовая печь, видимо, служила лишь украшением.

Когда я сел на диван, Бауэр спросил:

– Чем могу быть полезен, герр Хубер?

– Я пришел попрощаться, инспектор. Послезавтра отбываю в Гамбург.

Бауэр сел за стол. Предложенную мной сигарету сунул в нагрудный карман рубашки.

– Очень любезно с вашей стороны.

– Мне нужно рассказать вам кое-что еще.

Он взглянул на часы в стеклянном шкафу.

– Пора обедать. Моя жена любит есть в одно и то же время. Не желаете к нам присоединиться?

– Спасибо, я не голоден.

– Я тоже, но жену нужно покормить. Идемте. Поговорим, пока она ест.

Мы прошли на кухню, где за столом сидела женщина с белой как снег кожей, закутанная в одеяло, из-под которого выглядывал голубой ситцевый халат. Когда мы вошли, она не двинулась с места, ее взгляд оставался устремленным в пустоту. Каштановые волосы были тщательно причесаны и перевязаны красной лентой.

– Schatzi [22], у нас гости, – сообщил Бауэр. – Присаживайтесь, герр Хубер.

Я сел напротив женщины. Бауэр достал из буфета глубокую тарелку, налил супа из стоявшей на плите кастрюли и начал кормить жену из ложки, время от времени вытирая ей рот салфеткой. Совершенно отстраненная, она машинально глотала, словно не осознавая собственных действий, – на лице отсутствующее выражение, руки неподвижно лежат на коленях. Сквозь облака на небе пробился луч бледного солнца и на мгновение осветил лица мужа и жены, придав им вид двух неподвластных времени фигур с картин Караваджо.

– У нас было двое детей, – начал Бауэр, не глядя на меня. – Уолтер и Эдит. В тот день София повезла их к бабушке с дедушкой в Нойкёльн. Она одна пережила бомбежку, но с тех пор вот такая. Врачи говорят, что у нее поздний кататонический синдром, а на мой взгляд, она просто решила покинуть этот бренный мир. Еще говорят, она может прийти в себя завтра, а может – вообще никогда.

– Сочувствую.

– Я рад, что София выжила. Если честно, мне нравится о ней заботиться. Она по-прежнему моя жена, а не обуза, и я уверен: однажды она поправится.

В тот момент мне хотелось оказаться где угодно, только не там, в этой холодной кухоньке. Я не представлял, как сообщить Бауэру о том, что услышал от Лейтона. Наконец набрался смелости и сказал:

– Инспектор, мой друг упомянул, что вас разыскивают русские.

Бауэр оставил ложку в тарелке и вытер губы жены салфеткой.

– Ваш друг объяснил причину?

– Не вполне. Из-за чего-то, что произошло в Польше или на Украине три года назад.

– Понятно.

Он встал, положил тарелку в раковину и вновь сел за стол. Затем вытащил спичку, чиркнул и выпустил облако дыма, прикуривая сигарету, которую достал из нагрудного кармана.

– Вы не спросите, что там произошло?

– Я лишь хотел вас предупредить, – ответил я. – Но можете рассказать.

– Рассказывать особенно нечего. Я выполнял приказы. После поступления в военное училище в возрасте четырнадцати лет я всегда старался подчиняться приказам и отдавать свой долг родине. Три года назад нашу полицейскую бригаду отправили на задание: послужить буфером между враждующими украинскими националистами и польскими поселенцами, чтобы они друг друга не поубивали. Однако мы никак не могли остановить резню. Теперь, когда обе страны находятся под советским крылом, им удобнее винить во всем немцев.

– Хотите сказать, что не сделали ничего плохого?

– Вовсе нет, – покачал головой Бауэр. – Герр Хубер, на войне вам приказывают только одно – убивать людей по той лишь причине, что они носят другую форму и считаются врагами. И вы убиваете, потому что привыкли выполнять приказы, не подвергая сомнению их моральные или даже юридические последствия. Однако я понял, что этот день настанет, едва вы пришли ко мне в участок. А затем вы узнали ту девушку на фотографии, и я почувствовал: грядут неприятности.

– Как продвигается расследование?

– Да, что касается расследования… После нашего разговора я попросил полицию Штутгарта проверить адрес, который дала мне женщина по телефону. Вы оказались правы, фройляйн Шульц никогда там не появлялась. Однако без трупа у меня руки связаны. Требование на допрос подполковника Дюплесси отклонили, и мне сообщили, что он скоро покинет Германию. И, как вы сами сказали, у меня осталось не так уж много времени.

– Русские не могут арестовать вас в американском секторе.

Бауэр заправил прядь волос жены за ухо, затем ласково погладил ее щеку тыльной стороной кисти.

– О нет, могут. Они могут многое, поверьте. – Он встал. – Теперь ей пора вздремнуть. Извините.

Бауэр проводил меня до двери и пожал руку.

– Спасибо, что пришли, герр Хубер. Весьма благородный поступок. Хорошо, что вы скоро уезжаете.

– Как вы намерены поступить?

– Не знаю, – пожал плечами Бауэр. – Уехать из города не получится, тем более с женой. Ей нужен покой. И я не хочу всю жизнь бегать. Подожду и посмотрю, что будет. До свидания.

Когда я прибыл к Марии, небо уже заволокли тучи и полуразрушенные здания выглядели так, словно их окунули в чернильницу. Улица, как обычно, была пустой и тихой. Я долго стучал в дверь, однако никто так и не открыл. Мне оставалось лишь достать блокнот, написать короткую прощальную записку и просунуть ее под дверь. Уходя, я услышал зовущий меня голос и увидел женщину, которая, кутаясь в дубленку, махала мне рукой.

– Вы герр Хубер? – прошептала она.

– Да. Вы знаете, где Мария?

– Прошу, обождите здесь. – Она опасливо огляделась. – Мне нужно вам кое-что передать.

Женщина вошла в дом и через несколько мгновений вернулась с маленьким коричневым конвертиком в руках, на котором красными чернилами было выведено мое имя. Внутри оказался лишь чистый лист бумаги.

– Кто вам его дал?

– Русские, которые забрали Марию сегодня утром, где-то часа три назад.

– Русские?

Женщина кивнула:

– Один из них попросил меня передать вам это, если вы заглянете.

– А Лиза? Ее тоже забрали?

– Нет, она со мной.

– Можно с ней поговорить?

– Вряд ли она согласится выйти на улицу, дитя очень напугано. Входите.

Женщина исчезла в глубине дома, а я остался ждать в коридоре у двери. Через пару минут она вернулась, ведя девчушку за руку.

– Лиза, – начал я, – ты меня помнишь?

Девочка кивнула и, вскинув головку, взглянула на меня с упреком. Я присел перед ней на корточки.

– Не волнуйся, мама скоро вернется. Обещаю. Просто подожди здесь с этой милой тетей, она о тебе позаботится. Как поживает мальчик Карл, за которого ты хотела выйти замуж?

Лиза пожала плечами:

– Он ненастоящий. Я его выдумала. От вас пахнет сахаром.

Я поднялся и жестом пригласил женщину выйти со мной на улицу, где сунул ей в руку несколько купюр и пачку сигарет.

– В этом нет нужды, – проговорила она. – Я все равно о ней позабочусь.

– Как вас зовут?

– Мюллер.

– Фрау Мюллер, я постараюсь все исправить. Я точно знаю, как вернуть Марию. Это не займет много времени.

Она горестно покачала головой:

– Бедняжка столько всего пережила.

Я нашел ближайший отель и попытался дозвониться до Тюльпанова, но тщетно. Сперва я говорил по-английски, однако каждый раз русский диспетчер без слов обрывал связь. Затем перешел на немецкий – результат тот же. В конце концов я сдался. Но мне было известно, чего ждет от меня Тюльпанов.

Следующие несколько часов я гонялся за Гарднером по всему американскому сектору и только ближе к вечеру наконец нашел его в ресторане на втором этаже отеля в Штеглице, где он вместе с другими офицерами праздновал чей-то день рождения. Гарднер уже подвыпил, и потребовалось некоторое время на то, чтобы уговорить его на уединенную беседу в каком-нибудь тихом месте.

– Если вы переживаете, что я затаил на вас обиду, то не стоит, – заявил он. – Знаю, вы говорили не всерьез. Так что не нужно извиняться. Идемте выпьем по рюмочке.

– Я не извиняться пришел.

Выслушав мой рассказ о произошедшем с Марией, он разозлился:

– Советам запрещено производить аресты в нашем секторе! Сейчас же позвоню Смиту. И кажется, я велел вам держаться от русских подальше?

– Нет, Смит сможет разве что подать официальную жалобу, на рассмотрение которой уйдут дни или даже недели. Тем временем русские уволокут Марию глубже в свою зону или за пределы страны.

– Что же вы предлагаете?

– Вы должны согласиться на встречу с Тюльпановым, как он и просил.

– Ни за что! – нахмурился Гарднер. – Встретиться с крокодилом посреди его болота, предварительно не уведомив начальство и не получив одобрения? Отправиться туда без прикрытия? Вы, верно, спятили!

– Только так Марию отпустят.

– Давайте-ка сядем в баре на первом этаже и пораскинем мозгами. Не так-то все просто. Сперва нужно убедиться, что нет оснований ее задерживать. А если есть, надо выяснить, насколько все плохо.

– Не важно, какие основания, арест произвели незаконно, только это сейчас имеет значение. Ее не арестовали, а похитили.

– Согласно чему?

– Согласно закону, насколько я могу судить.

– Забудьте о законе! Мы в Берлине, помните?

– Мы обязаны что-то предпринять! Ее забрали из-за меня!

– И почему вас это заботит?

– Потому что заботит, вот почему!

Гарднер помешкал.

– Ладно, к черту! Позвоню кое-куда.

В последующие полчаса он висел на телефоне у барной стойки, опрокидывая в себя одну чашку кофе за другой, в то время как я расхаживал взад-вперед по вестибюлю отеля, пытаясь придумать альтернативный план на случай, если Гарднер откажется встречаться с Тюльпановым. Я чувствовал, как лихорадка возвращается: голова раскалывалась, будто в черепе поселился бешеный дикобраз. Каждый входящий в отель или выходящий из него казался подозрительным, ведь последние несколько дней за мной следили.

Наконец Гарднер поманил меня к себе, и я уселся на табурет рядом с ним.

– Советы заявляют, что Мария Экхарт покинула их сектор и переехала в наш полгода назад без требуемого разрешения, – сообщил он. – Вы знали об этом?

– Ложь. До переезда в Кройцберг она жила в Целендорфе, он тоже в нашем секторе.

– Это она вам так сказала. Что, если она солгала?

– Не думаю. Как бы то ни было, не имеет значения. Это вовсе не простое совпадение, что Марию арестовали после того, как я отказался от просьбы Тюльпанова организовать встречу с вами. Он уже к ней заходил и велел присматривать за мной.

– Расскажите еще раз, о чем он вас просил.

– Договориться о встрече. На нейтральной территории, во французском или британском секторе. Если вы согласитесь, я просто должен сообщить время и место.

– Сообщить кому?

– Какому-то типу по фамилии Григорьев, который работает в «Феминине».

– И все?

– Еще кое-что: на встрече должны быть только мы.

– Вы сказали «мы»?

– Он настаивал на моем присутствии.

– Почему?

Я затушил сигарету в переполненной пепельнице и закурил новую.

– Понятия не имею. Может, потому, что я журналист?

– Та женщина для вас что-то значит?

– Не уверен.

– Не уверены? Она ваша любовница? Вы в нее влюблены?

– Нет, ничего подобного.

Гарднер какое-то время вглядывался в мое лицо, и я распознал в капитане то же чувство, что и у Тюльпанова накануне: глубокое любопытство при взгляде на некоего зверька, о существовании которого прежде никто не знал.

– Вы просите меня рискнуть карьерой и, возможно, даже жизнью ради той, с кем едва знакомы, и при этом понятия не имеете, что она для вас значит? – подытожил он.

– Полагаю, мне небезразлична ее судьба, вот и все.

– Она немка, не забывайте.

– Немцы тоже люди.

– Эти люди, за которых вы ратуете, развязали войну, погубившую десятки миллионов жизней. Они отправляли невинных в концентрационные лагеря, заставляли их пахать до смерти, убивали в газовых камерах.

– Эти злодеяния совершали эсэсовцы.

– А где же были в то время остальные, на Луне? Что они сделали, чтобы их остановить?

– Возможно, их нельзя было остановить.

– Послушайте, я не верю в коллективную ответственность, но не верю и в коллективную невиновность. Вы понимаете, что если мы отправимся на встречу одни, без прикрытия, то на следующий же день можем оказаться в поезде до Москвы или даже хуже?

– Зачем это Советам?

– Затем, что я работаю в разведке. Или затем, что допущен к информации, которая их интересует, либо они лишь так думают. Или просто затем, чтобы иметь надежный рычаг давления на случай, если кого-то из их людей поймают на чем-то незаконном.

Гарднер был прав, аргументов в мою пользу не нашлось. Я мельком увидел наше отражение в зеркале за почти пустыми полками в баре, и возникло странное чувство, что, какой бы выбор ни сделал Гарднер, он навсегда изменит нашу жизнь.

– Вы журналист, – наконец сказал он. – У вас должны быть с собой ручка и бумага.

– Есть. – Я достал необходимое из кармана.

– В Шпандау, – сказал он, – в британском секторе, недалеко от нашей демаркационной линии, есть кофейня. Называется «Бергманн». Если русские выкинут какой-нибудь фортель, мы в одночасье перепрыгнем через забор. Завтра в два часа. Лучше встретиться средь бела дня. Я заеду за вами примерно в час. И захватите с собой пистолет.

– Спасибо.

– Не стоит. Я делаю это не для вас и тем более не для женщины, которую никогда даже не встречал. Как знать, может, Тюльпанов сообщит нечто важное.

Гарднер велел водителю отвезти меня в «Феминину», и через полчаса я уже стоял перед клубом. На входе путь мне преградил охранник в форме и на ломаном немецком сказал, что в клубе проходит частное мероприятие, для которого требуется приглашение.

Я ответил, что у меня важное сообщение для Григорьева, и мужчина удивленно вскинул брови:

– Я не знать никаких Григорьев. Он здесь работать?

– Да, работает.

– Я его не знать. Вы должны уходить.

Перед рестораном остановилась большая черная «Волга», из нее вышли три высокопоставленных советских офицера и поднялись по ступенькам.

– Теперь уходить, – враждебно сказал мне охранник.

Я отступил, пропуская офицеров, и они прошли мимо, бросив на меня равнодушные взгляды.

– Я не уйду, пока не поговорю с Григорьевым. – Я достал из кармана удостоверение и показал охраннику. – Американец, журналист.

– Американец?

– Да. Мне необходимо поговорить с Григорьевым. Это важно, понимаете?

– Все в порядке, этот джентльмен со мной, – раздался голос у меня за спиной.

Я обернулся. Мне улыбался маленький, почти лысый мужчина средних лет, одетый в смокинг и элегантное пальто.

– Вы, должно быть, герр Хубер?

– Верно.

– Пройдемте, пожалуйста.

Охранник немедленно отступил, пропуская нас, и мы вошли в вестибюль. Однако вместо того, чтобы пройти в главный зал, мужчина открыл дверь слева и жестом пригласил меня следовать за ним.

– Вы меня знаете? Мне нужно увидеться с Григорьевым, – сказал я, и мужчина кивнул:

– Я прекрасно знаю, зачем вы здесь, герр Хубер, не переживайте.

Мы поднялись на несколько лестничных пролетов и, повернув налево, прошли по тускло освещенному коридору, в конце которого располагалась красная дверь.

– Прошу, – сделал приглашающий жест коротышка.

Комнату освещал лишь огонь в мраморном камине, перед которым сидел мужчина в инвалидном кресле. На нем была голубая шелковая пижама, и он выглядел древнее египетских пирамид.

– Товарищ Григорьев, к вам человек, которого вы ждали. – Коротышка почтительно склонил голову, затем подвинул стул, приглашая меня садиться у камина.

Сняв пальто, я бросил его на пуфик и сел.

Григорьев, или как бы там по-настоящему ни звали старика, напоминал куклу вуду из костей и высушенной кожи. Испещренное темными пятнами лицо бороздили глубокие морщины. На почти безволосой макушке виднелся большой шрам, похожий на корявую алую букву. Из уголка рта стекала струйка слюны, поблескивающая на свету, подобно оставленному улиткой следу.

– Он ждал вашего сообщения, – сказал мне коротышка. – Прошу, герр Хубер.

– Вы уверены, что он поймет?

– Внешность обманчива. Разумеется, поймет.

В комнате было жарко, и у меня по спине уже бежали струйки пота.

– Герр Григорьев, мой друг согласился встретиться с вашим другом завтра, – начал я. – Время – два часа дня, место – кофейня под названием «Бергманн». Это в Шпандау, в британском секторе.

Коротышка перевел послание на русский, Григорьев кивнул и что-то пробормотал.

– Товарищ Григорьев благодарит вас за помощь и спрашивает, сражались ли вы на войне.

– Нет, я учился в колледже. Вы уверены, что он понял послание?

– Конечно понял, не волнуйтесь.

Они обменялись еще парой фраз на русском, затем коротышка сказал мне:

– Товарищ Григорьев интересуется, чего вы боитесь больше всего на свете.

Опасаясь словом или делом скомпрометировать нашу договоренность и тем самым подписать Марии смертный приговор, я ответил как можно вежливее:

– Я лишь посыльный. Даже не знаю. Пожалуй, я боюсь змей.

Григорьев закрыл глаза, и на пару мгновений мне показалось, что он заснул. Наконец веки старика поднялись, он взглянул на коротышку и пробормотал несколько фраз.

– Товарищ Григорьев считает, что люди боятся одного и того же, а именно – смерти, потому что мы до сих пор не имеем ни малейшего представления о том, что происходит после, – перевел коротышка. – Остальные страхи – лишь производные самого большого страха из всех. Однако, как бы парадоксально это ни звучало, вы начинаете жить по-настоящему, только поборов страх смерти. Нам пора идти. Товарищу Григорьеву нужно отдохнуть.

Мы покинули комнату и отправились обратно тем же путем.

– Что все это значило? – спросил я своего спутника, и он улыбнулся:

– Вы передали свое послание, герр Хубер. Теперь можете не сомневаться, что ваш друг и друг товарища Григорьева встретятся завтра в назначенное время в назначенном месте.

Водитель Гарднера отвез меня домой. Не успел я войти в здание, как откуда ни возьмись появился мужчина в форме и по-немецки попросил разрешения со мной поговорить. Уже стемнело, и мне с трудом удалось разглядеть его черты. Когда он закурил сигарету, я заметил на форме нашивку с французским флагом и именем: «Капитан Анри Бернар».

– Поговорить о чем? – спросил я.

– Полагаю, вы уже и сами догадались.

– Ладно. В таком случае не желаете зайти в дом?

Он покачал головой:

– Я на машине и знаю уютное местечко, где можно посидеть и спокойно пообщаться. Оно недалеко.

Я целый день ничего не ел и к тому времени едва держался на ногах.

– Не откажусь от ужина.

– Славно. Машина вон там.

Он сел за руль, и я, расположившись на пассажирском сиденье, заметил рядом с коробкой передач черепашку и спросил о ней у капитана.

– О, вы о Лоретте? – рассмеялся тот. – Я подобрал ее несколько часов назад на парковке у работы. У нее ласты и плоский панцирь, а значит, она, скорее всего, морская, и это только добавляет вопросов к ее загадочному появлению на парковке. Хочу выпустить ее в реку по дороге домой, иначе она закончит свою жизнь в виде декоративной пепельницы.

– Откуда вы знаете, что это самка?

– Загляните ей в глаза! Шучу, я понятия не имею, просто в старших классах у меня была подружка по имени Лоретта, которая походила на черепаху.

Тучи рассеялись, и на студеном небосводе показался полумесяц. Я посадил Лоретту себе на колени и погладил указательным пальцем по головке.

– Полагаю, вы хотите обсудить со мной Амалию Шульц? – спросил я.

Капитан кивнул, глядя через ветровое стекло на дорогу впереди.

– Мне вчера позвонила Вагнер и сообщила о вашем визите. Вы ее напугали.

– Я лишь сказал ей правду.

– И в чем же она заключается?

– Фройляйн Шульц не в Штутгарте. Ее убили одиннадцать дней назад. Если хотите, могу показать вам фотографии, сделанные на месте преступления.

– Да, Вагнер упомянула некие фотографии, – вздохнул капитан.

– Это вы увезли тело той ночью?

Он оторвал глаза от дороги и возмущенно воззрился на меня:

– Как вы можете спрашивать о подобном? Я военный, а не преступник. Вы должны знать, что подполковник Дюплесси не имеет никакого отношения к случившемуся с той девушкой. Мы прибыли, – сообщил он, паркуясь на обочине. – Идемте.

Маленькое, почти пустое заведение представляло собой нечто среднее между кафе и рестораном. Мы сели за столик рядом со стойкой, из-за которой вышел мужчина примерно моего возраста в изношенном черном костюме и завел с Бернаром веселую беседу по-французски. Когда он вернулся за стойку, мой спутник объяснил:

– Вильгельм работал у нас переводчиком до тех пор, пока пару месяцев назад мы не помогли ему открыть это заведение. Он принесет нам мясное рагу.

Капитан закурил французские сигареты «Голуаз» и выпустил клубы ароматного дыма. К нам подошла пожилая официантка с бутылкой красного вина и наполнила бокалы. Невольно я обратил внимание на сломанный нос Бернара и сильно выступающие надбровные дуги и полюбопытствовал, не был ли он прежде боксером.

– В детстве я занимался саватом, – ответил он. – Это французский бокс. Помимо перчаток также надевают специальные ботинки, чтобы можно было пнуть противника. Затем я перешел на обычный бокс и однажды даже выходил против Сердана. Но в конце концов сломал руку и мне пришлось закрыть эту главу своей жизни. – Он поднял бокал. – За здоровье!

– Никогда не слышал о боксере по фамилии Сердан. Он чемпион Франции?

– А то. В среднем весе. И рано или поздно он нокаутирует вашего Тони Зейла[23]. Вот увидите.

– Где вы воевали?

– В пехотном полку. Мы несколько месяцев несли службу на линии Мажино, пока немцы не подкрались к нам сзади. Меня демобилизовали, я уехал в Лион и в сорок втором присоединился к Сопротивлению. Через год меня арестовали вместе с Муленом[24] и остальными. Оказалось, коммунисты сдали нас гестапо. Парочку наших, выживших в камере пыток, отправили сюда, в Германию.

– Вы здесь выучили немецкий?

– Нет, я из Эльзаса. Родители французы, но я выучил немецкий еще в детстве, общаясь с друзьями и соседями.

Официантка принесла рагу, и Бернар принялся за него с большим аппетитом, словно совсем позабыв обо мне. Я едва притронулся к своей тарелке, а он наконец очистил свою и заметил на себе мой взгляд.

– Вы когда-нибудь были голодным? – спросил он. – Я имею в виду, по-настоящему голодным. Настолько, что готовы были съесть слона.

– Даже не знаю. Во время Великой депрессии нам пришлось довольно туго, но, наверное, не настолько, или же я был слишком юн, чтобы в полной мере ощутить лишения.

– Что ж, однажды почувствовав животный голод, вы уже никогда его не забудете. Никогда. Поверьте. По прибытии в Германию меня вместе с несколькими русскими военнопленными отправили работать на ферму в Саксонии. Нас все равно что держали в рабстве. Думаю, владелец фермы по имени Уолтер Кноп был сумасшедшим – и я не утрирую. Он потерял на войне двух сыновей, жена умерла от тифа – вот, скорее всего, и свихнулся. Он запирал нас на ночь в сарае и кормил объедками со стола. Мы ели кукурузные початки, кору деревьев, траву и даже жуков. Заключенного, который попытался бежать, загнали и застрелили в лесу, точно животное.

– Что стало с фермером после войны?

– Он всадил в себя пулю, когда узнал о приближении к деревне Красной армии. Русские сожгли ферму дотла, едва мы ушли оттуда свободными людьми.

– Зачем вы привезли меня сюда, Бернар?

– Зовите меня Анри, пожалуйста.

– Хорошо, Анри. Так зачем? Я уезжаю из Германии послезавтра.

– Не знал. – Казалось, он испытал облегчение. – Думал, вы работаете над статьей об Амалии Шульц.

– Я никогда не писал о ней статью. Причина моего приезда – взять интервью у американского военного. Я совершенно случайно наткнулся на ее тело и начал задавать вопросы.

– Рад слышать. Я лишь хотел убедиться, что вы не станете смешивать имя моего начальника с грязью.

– Он соблазнил фройляйн Шульц, сделал ей ребенка, а затем выкинул из машины посреди ночи. Он бросил девушку прямиком в ад. Отвези он ее домой, она была бы сейчас жива.

Анри вздохнул и оперся локтями о стол.

– Откуда, черт возьми, ему было знать, что с ней произойдет? Откуда, скажите?

– Я забыл упомянуть, что Дюплесси выкинул ее в советском секторе во время комендантского часа. Не нужно иметь дара предвидения, чтобы догадаться о возможных последствиях.

– Ладно, он совершил ошибку. Но вы должны кое-что понять и, прошу, поверьте мне: он не имеет никакого отношения к тому, что случилось с ней после. Никакого.

– Где тело девушки?

– Откуда мне знать? Его нашли вы.

– Ладно, допустим, ваш начальник непричастен к случившемуся с Амалией Шульц после того, как он бросил ее в Митте. Но разве ему не хочется выяснить, кто изнасиловал и убил его возлюбленную? Почему он не попытался найти виновных?

– Разумеется, он пытался! Он велел мне заняться этим лично. К сожалению, ни мне, ни полиции не удалось ничего выяснить.

В кафе появился одноногий мужчина на костылях в старом плаще-палатке. Пожилая официантка спешно вышла из-за стойки, поцеловала его в щеку и помогла сесть.

– Если ваш начальник невиновен, как вы говорите, тогда зачем выдумал историю об отъезде девушки в Штутгарт? Почему попросил ее соседку солгать полиции?

– Чтобы приостановить расследование, которое рано или поздно привело бы к нему. Он хотел выиграть время, пока мы выясняем, что произошло на самом деле. Видите, я с вами кристально честен. Разумеется, мои слова не для печати. Вы точно не будете писать обо всей этой истории?

– Об убийстве, вы хотите сказать? Именно так подобное называют во всем мире, на всех известных языках, включая немецкий. Убийство при отягчающих обстоятельствах.

– Вы утверждаете, что ее убили. Но не забывайте, тело так и не нашли.

– Ну вот опять… Мы возвращаемся к этому вновь и вновь. Я видел тело тем вечером и готов показать фотографии, если вы мне не верите.

– Я знаю про фотографии. Вагнер говорила, что они размытые, засвеченные. Она даже не уверена, что там Амалия.

– Ладно, давайте покончим с этим. Спасибо за ужин. И передайте своему начальнику, что я не собираюсь писать об убийстве. Он может спокойно возвращаться в «Феминину» и вновь напиваться до бесчувствия. Что касается меня, то я уезжаю домой.

С явным облегчением Бернар протянул мне визитку:

– Тут мой берлинский номер. Звоните в любое время. Как насчет интервью с Жаном Габеном? Могу договориться. Он будет в Берлине завтра.

– Кто это?

– Жан Габен? Вы никогда о нем не слышали? Это один из величайших актеров в мире! Не смотрели «Человека-зверя»? «Пепе ле Моко»?

– Я редко хожу в кино и, как уже упомянул, скоро уезжаю из города. Все равно спасибо. И еще один вопрос: есть ли у вас доктор по фамилии Буше?

– Да, он мой друг. А что? Вам нужно выписать лекарство?

– На вашем месте я бы расспросил его о советских друзьях. Но я не на вашем месте, так что это не мое дело.

Капитан недоверчиво уставился на меня, затем почесал нос, отвел взгляд и пробормотал что-то себе под нос по-французски.

– Вы уверены?

– Нет. Думаю, в таких вопросах никогда нельзя быть полностью уверенным.

– В любом случае спасибо.

– Пожалуйста.

Одноногий ел рагу – то же, что подали нам. Официантка наблюдала за ним, сидя рядом. В темном углу уединился лысый мужчина в очках, он разговаривал сам с собой перед пустой бутылкой, жестикулируя и хихикая.

Меня охватил жар, и я мечтал лишь о том, чтобы вернуться домой и хорошенько выспаться. Меня физически тошнило от того, что все, так или иначе связанные со смертью Амалии Шульц, пытаются умыть руки, как будто ее никогда и не существовало. Мне не терпелось оказаться за несколько тысяч миль от этого места.

Бернар оплатил счет, и мы направились к машине. Лоретта спряталась в своем панцире, маленьком желтовато-зеленом овале, и мне пришлось пересадить ее назад, прежде чем устроиться впереди. По дороге к моему дому мы с Бернаром не обмолвились ни словом, будто уже расстались и теперь оба по отдельности неслись через морозную ночь, отягощенные собственными мыслями, понимая, что наши пути вряд ли когда-нибудь вновь пересекутся.