Я прибыл к дому Амалии Шульц ровно в семь часов и, поднявшись на крыльцо, наполовину закрытое навесом из стекла и железа, нажал на кнопку звонка. Двухэтажное здание выглядело неповрежденным, как и все остальные на улице. Перед соседним домом стоял маленький черный «фольксваген» без колес, скорчившийся на тротуаре, точно умирающий пес.

Дверь приоткрылась. В образовавшейся щели я увидел сгорбленную, точно вопросительный знак, старушку и сказал ей, что ищу фрау Аннелизе Вагнер. Она велела обождать. Вскоре с лестничного пролета донеслись шаги, затем в дверях появилась невысокая женщина лет тридцати пяти и представилась как фрау Вагнер. Она повела меня на второй этаж. Поднимаясь по лестнице, я чувствовал на спине прожигающий взгляд старушки.

Мы вошли в маленькую старомодную гостиную, заставленную потрепанной мебелью и множеством безделушек, тускло освещенную люстрой на три лампочки, две из которых отсутствовали. Я снял пальто, и фрау Вагнер пригласила меня сесть на диван, а себе поставила стул напротив. В углу комнаты высились напольные часы рядом с чем-то похожим на алтарь: деревянным распятием на стене, маленькой табуреткой и подставкой для коленопреклонения. Вагнер заметила направление моего взгляда и покраснела.

– Вроде бы эта квартира принадлежала недавно умершей тете фройляйн Шульц? – спросил я.

– Она завещала ее Амалии, но та еще не закончила оформление документов.

– Фрау Вагнер, когда вы видели свою соседку последний раз?

Женщина выпрямила спину, уголки губ слегка опустились, что мгновенно добавило еще пару лет ее явно не юному лицу. Под глазами у Аннелизе залегали темные круги.

– После вашего звонка я переговорила со своим начальством. Мне посоветовали не обсуждать с вами Амалию.

Я сделал вид, будто удивился.

– В самом деле? Почему?

Женщина была напугана, но храбрилась.

– Могу я взглянуть на ваши документы? – спросила она.

Я достал из кармана и протянул ей свое журналистское удостоверение. Она внимательно его изучила и заметила:

– По телефону вы назвались военным по фамилии Джонсон. Но теперь я вижу, что вы журналист Хубер.

– Если вам нечего скрывать, почему вы просто не ответите? Вопрос вполне невинный. Когда вы последний раз видели Амалию?

– Мне нельзя с вами разговаривать, – вновь сообщила фрау Вагнер, собравшись с духом.

Она нервно ерзала на стуле, теребя заклепки на подлокотниках. Я заметил на ее левом безымянном пальце бледный след и спросил, замужем ли она.

– Я вдова. Муж погиб на войне.

– У вас есть дети?

– Да, мальчик и девочка. Они за городом, у моих родителей.

– Где вы провели выходные после исчезновения Амалии?

– Как я и сказала, мне нечего сообщить вам об Амалии.

Я протянул ей папку с увеличенными снимками.

– Раз уж я здесь, взгляните, пожалуйста, на эти фотографии.

– Что за фотографии?

– Это займет всего пару минут. Прошу вас.

Фрау Вагнер положила папку на колени, открыла и начала по очереди просматривать снимки. Сперва выражение на ее лице было отрешенным, словно она совершенно не осознавала, на что смотрит, затем с губ сорвался стон, она уронила фотографии на пол и закрыла лицо руками.

Я встал, собрал разлетевшиеся по ковру снимки и положил обратно в папку. Фрау Вагнер сквозь пальцы взирала на меня округлившимися глазами. Я сел и спросил:

– Вам не сказали, что с ней случилось, верно?

– Почему вы дали мне эти жуткие… жуткие…

– Они подтверждают смерть вашей подруги. Что бы вам ни наплели, правда такова: в тот вечер пятницы Амалию изнасиловали и убили. И поскольку тело спрятали, теперь ее даже нельзя похоронить должным образом.

Она покачала головой:

– Неправда! Вы лжете! Амалия уехала в Штутгарт!

– Вы видели фотографии. Ведь вы ее узнали? Вы солгали инспектору Бауэру, сказав, что общались с ней по телефону.

Вагнер ничего не ответила, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Глубоко вздохнув, она вытерла слезы, махнула в направлении папки на диване и упрямо повторила:

– Вы лжете. Это… это существо не может быть Амалией.

– Тут она обычно молилась? – кивнул я на алтарь.

Фрау повернула голову и уставилась на распятие.

– Разве вам не все равно, кто с ней так поступил, фрау Вагнер? Ей был всего двадцать один год. И она носила под сердцем ребенка, если вы еще не знали.

Вагнер тихо рыдала, на этот раз не пряча лица. Ее голова начала поникать, пока подбородок не уперся в грудь. Переплетенные пальцы легли на колени.

– Знаю, вы напуганы, – утешал ее я. – Вполне естественно. Но со мной вы можете быть полностью откровенны. Обещаю, я ни при каких обстоятельствах никому не раскрою ваше имя как источника информации.

На несколько бесконечно долгих мгновений воцарилась тишина. На кресте над импровизированной скамьей застыл в агонии деревянный Христос, старинные часы отсчитывали секунды, одну за другой, а Вагнер продолжала беззвучно плакать: слезы текли по лицу и капали на колени. С первого этажа послышался металлический скрежет, через несколько мгновений с лестничной клетки донесся запах жареного лука. С полки на меня рисованными глазками взирала фарфоровая кукла в нарядном зеленом платьице.

Наконец Вагнер достала из рукава носовой платок, высморкалась, утерла слезы и, не глядя на меня, начала рассказывать:

– Я знала, что у Амалии есть мужчина, поэтому не встревожилась, когда она не вернулась домой в тот вечер. Время от времени он забирал ее к себе. Последний раз я видела ее в пятницу. Они вместе ушли с работы около шести. В понедельник утром, не обнаружив ее в отделе, я спросила его о ней. Он выглядел очень встревоженным и велел мне взять выходной. Затем ко мне пришли из полиции, чтобы расспросить об Амалии, поскольку администрация подала заявление о ее пропаже. Неделю спустя он сказал, что Амалия в целости и сохранности в гостях у родственников в Штутгарте, дал мне номер телефона и попросил позвонить по нему. На том конце провода оказался полицейский инспектор. Я сообщила ему, что в тот день разговаривала с Амалией по телефону.

– Кто вас просил это сделать? Дюплесси?

– Нет, – покачала она головой, – мужчина по фамилии Бернар. Правая рука Дюплесси, он заправляет всеми делами в отделе.

– Вы ему поверили? Когда он сказал, что Амалия в Штутгарте?

– Не знаю. Пожалуй. Или, может, просто отчаянно хотела верить. Бернар попросил меня сложить все вещи Амалии в чемодан, а потом приехал Марсель, шофер Дюплесси, и забрал их.

– Когда это было?

– Точно не помню. На прошлой неделе. Кажется, в пятницу. Или же в четверг.

– Почему Амалия приняла ухаживания Дюплесси?

Вагнер горько усмехнулась:

– Оглянитесь, герр Хубер! Она видела в этом мужчине рыцаря на белом коне, готового ее спасти. По крайней мере, так ей казалось. Кроме того, она мечтала уехать из страны, особенно из-за истории с семьей.

– Какой истории? Насколько я знаю, ее семья погибла в Дахау. Мне даже сказали, что Амалия доложила в гестапо о еврейской девочке, которую укрывали ее родители в Штутгарте.

– Вот видите, именно поэтому Амалия так отчаянно хотела уехать из Германии, – вздохнула Вагнер. – Все обвиняли ее в том, чего она не совершала!

– Она не была осведомительницей гестапо?

– Разумеется, нет! Она обожала родителей! А в младшей сестренке души не чаяла, разве Амалия могла так с ней поступить? Переехав сюда, в Берлин, чтобы позаботиться о тетушке, она познакомилась с новым духовником в церкви Святого Иосифа на Фридрихштрассе. Людвигом Шмиттом. Он завоевал ее доверие, и какое-то время спустя Амалия рассказала ему о Джудит, еврейской девочке, которую прятали ее родители. Их арестовали на следующий же день. Амалия не сомневалась: в гестапо доложил Шмитт, пусть даже ей не хотелось верить, что священник способен нарушить тайну исповеди. Все винили Амалию, но не тетя, та знала, что племянница скорее умерла бы, чем причинила вред родным.

– Почему Амалия не попыталась после войны вернуть свое доброе имя?

– Как? Отец Шмитт покинул город, свидетелей никаких не было, ничего не докажешь. И порой люди верят в то, во что хотят верить. Священнослужитель, доносящий на своих прихожан, – весьма неприглядная правда, о которой лучше не знать.

– Вы в курсе, что Амалия была беременна?

– Да, она мне сказала. Бедняжка надеялась, что Дюплесси поступит как благородный мужчина и заберет ее с собой во Францию.

– Кто еще знал о ребенке, кроме вас и Дюплесси?

– Думаю, никто. Но погодите-ка… У нас есть французский врач. Герр Буше, Леонард Буше. Он осматривал ее несколько недель назад и подтвердил беременность.

А вот и информатор Тюльпанова: добропорядочный доктор Буше работает на Советы.

– Понятно. Пожалуйста, расскажите мне об Амалии. Какой она была?

– Ох, она была доброй и нежной, эта малышка! Как куколка. Весьма наивная в некоторых отношениях, но также очень стойкая. Ее старший брат Отто погиб в России в сорок третьем. И… – Она замолчала ненадолго и, глубоко вздохнув, продолжила: – Простите, герр Хубер, я не могу сейчас о ней говорить, тем более с вами. Ведь мы незнакомы.

– Ничего страшного.

Я записал свой адрес на визитке и отдал ей.

– Извините, фрау Вагнер, мне пора идти. Это мой берлинский адрес. Если что-нибудь случится или вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, смело обращайтесь.

Когда я подошел к двери, она спросила:

– Те фотографии, которые вы мне показали… они точно настоящие?

– К сожалению, да. Я сделал их тем вечером.

– Как она умерла?

– Вероятно, ее задушили.

– Ее убил он?

– Я так не думаю.

– Тогда кто?

– Это я и пытаюсь выяснить. Вы можете показать мне ее комнату? Хотелось бы взглянуть. Всего на пару минут.

– Хорошо.

Я вышел в коридор, Вагнер последовала за мной.

– Следующая дверь. Моя комната в конце коридора. Она больше, но Амалия боялась спать там, где умерла ее тетя, поскольку верила в привидений.

Она открыла дверь и нащупала выключатель на стене слева. Зажегся свет.

– Прошу.

Я ступил в комнатку, почти все пространство которой заполняли огромная старомодная кровать с балдахином, терракотовая печь и такой же огромный шкаф: открытые дверцы обнажали его пустоту. В углу стоял туалетный столик с зеркалом.

Личные вещи Амалии выглядели так, словно ее смерть совершенно лишила их смысла. Теперь они представляли собой лабиринт, нагромождение загадок, которые могли таить в себе истину о жизни девушки. Все эти предметы – огромный гобелен с изображением Иисуса на Елеонской горе, старинные ножницы, висевшее над кроватью распятие, маленькие серебряные четки на ночном столике – теперь они стали лишь ребусами.

Я попытался представить, как утром того дня Амалия просыпается, садится за туалетный столик и расчесывает перед зеркалом волосы, мечтая о материнстве и будущем во Франции, и не подозревает, что проживает свой последний день на земле. Однако перед мысленным взором застыла эта темная, холодная комната, в которой каждая вещица и каждый предмет мебели превратились в одну лишь хрупкую скорлупу, после того как их хозяйка покинула это место навсегда.

Поблагодарив Вагнер, я откланялся. У подножия лестницы меня ждала старушка, окутанная ароматами кухни. Челюсть у нее двигалась так, словно она пережевывала огромную резинку.

– Мой муж погиб при пожаре, – сообщила она.

– Соболезную.

– Вы любите картофельный суп?

– Извините, но я не ем картошку. В детстве переел.

– Вас ждут на улице.

– Знаю, но все равно спасибо.

– Амалия ведь больше не вернется?

– Не думаю.

Наш автомобиль пересек границу британского сектора, проехал по широкому, обсаженному деревьями бульвару Курфюрстендамм с его ярко освещенными кафе и ресторанами, затем миновал остроконечную башню церкви Кайзера Вильгельма и наконец остановился перед отелем «Савой». Взглянув на часы, показывавшие десять минут девятого, я вышел из машины. Водитель, джи-ай из Ньюарка по имени Клиффорд, сообщил, что ему велели ждать меня на парковке.

Я неспешно выкурил сигарету, присматриваясь к гостям, которые стекались в отель отовсюду. Наконец появился Лейтон. Он тоже меня увидел и подошел. На нас были одинаковые костюмы, и я невольно подумал, что мы похожи на пару неловких пингвинов человеческого роста.

– Так-так-так, только взгляните, кто тут у нас. – Он пригладил свою седую шевелюру, взъерошенную ледяным ветром.

– Рад вас видеть, – отозвался я.

– Холодина какая, идемте внутрь.

Мы поднялись по ступеням, устланным красной ковровой дорожкой, и вошли в огромный банкетный зал, украшенный праздничными флажками и разноцветными воздушными шарами. За тремя с лишним десятками высоких столиков уже толпились люди, их отражения мелькали на полированном мраморном полу. Большинство были офицерами, многих сопровождали жены, а не молодые немки, с которыми они кутили вне службы.

Подцепив двумя пальцами бокалы с шампанским, которые на серебряном подносе разносил официант в белых перчатках, мы с Лейтоном отошли в тихий уголок, откуда могли обозревать весь зал.

– Я здесь исключительно для того, чтобы взглянуть на Белфорда, – сообщил я.

– Призрака «Омахи»? – улыбнулся Лейтон.

– Ладно, возможно, он все-таки не призрак.

– Возможно?

– Я еще его не встретил.

– Идемте, поздороваемся с Селли, нашим мастером разведки. Я рассказал ему о вас.

Мы подошли к столику, за которым собрались три высокопоставленных офицера лет под сорок, все рослые и статные, с одинаковыми тоненькими усиками. Двое поздоровались и сразу же ушли, в то время как полковник Селли пылко пожал мне руку и представился. Он держал сигарету большим и указательным пальцами, как денди Эдвардианской эпохи, а на лбу у него виднелся бледный шрам. После краткого обмена любезностями он внезапно спросил меня:

– Скажите, Джейкоб, вы читали «Утопию» Томаса Мора?

– Ну-ну, старина, оставьте беднягу в покое, – вмешался Лейтон.

– Все в порядке, – возразил я. – Вообще-то, да, читал.

– Замечательно. И каково ваше мнение? Это шутливая фантазия? Или смелый проект по исправлению общественных недугов?

Я пожал плечами:

– Честно говоря, прочитав книгу в старших классах, я не знал, что и думать.

Селли кивнул:

– Я лишь хотел услышать о вашем общем впечатлении. Вы помните, что на острове держали рабов?

– Верно. Кажется, преступников и всякий сброд.

– Не только. Некоторые добровольно соглашались на рабство, приехав на остров в поисках лучшей жизни. Я бы назвал это противоречием в терминах, Джейкоб: рабство в утопии.

– Согласен, похоже на противоречие.

– Впрочем, при более глубоком обдумывании, не совсем так. Позвольте объяснить…

– Ну вот, началось, – вздохнул Лейтон. – Мне нужен новый бокал.

– Когда создаете фантастический мир, – продолжал Селли, не обращая на него внимания, – вы, по сути, черпаете вдохновение из собственных грез, а значит, и из собственных страхов, ибо они сотканы из единого материала. Вот почему утопия одного человека может быть антиутопией другого. Как говорят китайцы, постель одна, да сны разные. Вы отправляетесь на поиски утопии, а в итоге соглашаетесь на жизнь в рабстве или в тюремной камере. Убежище легко превращается в тюрьму, едва вы расплачиваетесь за него свободой.

– Зачем вы мне все это рассказываете, полковник?

– Потому что ему нравится выносить людям мозг, вот почему, – ответил за него Лейтон. – Как и вашему товарищу Гарднеру, который, кстати, вон там. Они одного поля ягодки.

– Не слушайте его, – бросил Селли и обвел зал рукой. – Я просто хочу объяснить вам, что здесь происходит. Наши собратья, янки, по одну сторону баррикад, и Советы – по другую, они изо всех сил пытаются построить собственные утопии на руинах рейха, в то время как немцы, насколько я могу судить, просто хотят забыть о войне и вернуться к жизни до появления Гитлера. Советские люди – фанатики: они считают, что построить коммунизм можно даже в такой стране, как Германия, с ее давними традициями милитаризма, консерватизма и частной собственности. Это их утопия. Американцы – яростные антифанатики: они хотят помешать русским и превратить Германию в оплот против них. Едва перестав сбрасывать бомбы на немецкие города, они ждут, что немцы в одночасье превратятся в их союзников и даже друзей, и все ради пресловутой жвачки и банок тушенки. Суть в том, что, когда утопия одного человека становится антиутопией другого, противостояние почти неизбежно. А эта страна – шахматная доска, на которой противники разыгрывают ходы.

– Вы забыли о французах, – напомнил я.

– Не забыл. Они не относятся ни к фанатикам, ни к антифанатикам, а представляют собой отдельный лагерь. Назовем его лагерем циников. Они пытаются построить свою собственную маленькую утопию: уютный протекторат, населенный трудолюбивыми, благодарными немцами, готовыми на них работать. И похоже, вполне преуспевают.

– А как насчет вашего лагеря, сэр?

Селли затушил сигарету в пепельнице и сразу же закурил новую.

– Мы – лагерь реалистов или, по крайней мере, хотим себя таковыми считать. У нас есть свои, сугубо личные неурядицы в Индии, на Ближнем Востоке и в других точках, и рано или поздно нам понадобится помощь заокеанских друзей. К счастью, мы давно привыкли мыслить широко. Скоро всем придется выбирать, на чьей они стороне, но мы уже сделали свой выбор. Поберегитесь, приближается тяжелая артиллерия.

К столику со стаканом скотча в руке и сигаретой в уголке рта вальяжной походкой подплыл Гарднер.

– Надеюсь, вы, лимонники[21], не пытаетесь завербовать моего парня, – подмигнул он Селли.

– Как знать, – отозвался тот.

– Руки прочь! Джейкоб, в вашем приглашении мой стол. Девятый. Но сперва я хотел представить вас парочке знакомых.

Он схватил меня под локоть и повел в сторону. Я помахал на прощание Лейтону и Селли, которые ответили тем же и продолжили беседу.

– Чудесно смотритесь в смокинге, – отвесил комплимент Гарднер. – Прямо юный магнат.

– Спасибо. Где Белфорд? Я его еще не видел.

– Пожалуй, его не назовешь общительным парнем. Но Смит мне сказал, что для интервью все готово. В половине десятого зайдите в комнату двести один на втором этаже.

– Отлично, спасибо.

– А завтра мы организуем ваше возвращение в Штаты. Слышали, что на самом деле произошло с той девушкой? Всех переполошила, но хотя бы оказалась жива и здорова.

– Не жива и не здорова. Вся история со Штутгартом – выдумка. Я почти не сомневаюсь, что Шульц изнасиловали в Митте, но ей удалось сбежать и перебраться в наш сектор. Там ее и убили. Вероятно, недалеко от дома, где я нашел тело.

– И кто же убил?

– Неизвестно.

– Отчего вы так убеждены, что она не в Штутгарте?

– У меня с собой фотографии, которые я сделал той ночью. Хотите на них взглянуть? Они в сумке, в машине.

– Нет-нет, не стоит. Не сейчас. Смотрите, генерал Клей.

Хор голосов в зале резко умолк, словно радиоприемник выдернули из розетки. На обтянутый голубым атласом подиум поднялся генерал и встал перед микрофоном.

После приветственной речи открылись две пары высоких дверей, гости хлынули в столовую и засуетились в поисках своих столов. Я попытался продолжить разговор с Гарднером, однако за нашим круглым столом собралась слишком большая компания, чтобы удержать его внимание. Я помалкивал, поглядывая на часы и слушая, как музыкант во фраке бренчит на белом рояле.

Позже Гарднер представил меня двум берлинцам за нашим столиком, подчеркнув мои немецкие корни. Первый, старик с благородными чертами лица и копной седых волос, был именитым хирургом, который теперь восстанавливал систему здравоохранения в городе. Второй, высокий и худощавый мужчина примерно того же возраста, стал новым директором Берлинского филармонического оркестра.

На лицах обоих читалась одинаковая смесь сдержанного удовольствия и вежливой грусти проигравших, вынужденных сидеть за одним столом с победителями. Никто не пытался давить на чувство вины берлинцев, хотя они явно ощущали себя на невидимой грани между темным прошлым и открывшимся неопределенным будущим.

В двадцать минут десятого я извинился, вернулся в уже почти опустевший парадный зал и поднялся по главной лестнице в широкий коридор второго этажа. Нужная комната оказалась первой слева. Я постучал и, не дождавшись ответа, провернул ручку и вошел.

В просторных апартаментах горел свет. Коридорчик вел в комнату с двумя удобными кожаными креслами и столиком посередине. В дальнем конце находилась открытая дверь в спальню. На столе стояли графин с виски, два хрустальных бокала и вазочка с тающими кубиками льда. В пепельнице дымилась сигара – ее словно только-только оставили там. Я быстро заглянул в спальню, затем в ванную, но нигде не было ни души. Кто бы ни зажег эту сигару, он вышел через главную дверь.

Я бросился обратно в коридор и в дальнем конце заметил человека в форме, спешно шагавшего к лестнице.

– Эй! Майор Белфорд! – крикнул я, однако мужчина не обратил на меня внимания и спустился.

Я побежал за ним, но, когда добрался до подножия лестницы, ведущей в бальный зал, его и след простыл.

Я выкурил сигарету, затем вернулся за свой стол. Гарднер удивленно вскинул брови:

– Ну и ну, шустро же вы.

– Его там не было, – отозвался я и осушил стоявший передо мной нетронутый стакан виски, затем наполнил его вновь. – Если это был очередной розыгрыш, то совсем несмешной.

– Давайте выйдем.

Мы взяли с собой в парадный зал бокалы и сели за один из высоких столиков. Прием подходил к концу, и самые нетерпеливые уже небольшими группками стекались в фойе.

– Что произошло? – спросил меня Гарднер.

– Белфорда там не было. Похоже, он ушел прямо перед моим появлением, или же кто-то обставил все так, чтобы создалось такое впечатление.

Гарднер нахмурился:

– Ничего не понимаю. Смит обещал, что он там будет. Правда.

Я закурил сигарету и сделал глоток виски.

– Знаете что? Забудьте. Я даже не знаю, существует ли Белфорд на самом деле. Но что я точно знаю, так это то, что мне надоели все эти игры и секреты. Пора возвращаться домой.

– Мне известно об Анне, – внезапно бросил Гарднер.

Его слова сразили меня, точно пуля, и я долго молча глядел на него.

– Что вы сказали?

– О вашей сестренке. Не сердитесь на меня, но после знакомства с вами Смит велел вас проверить. Досье пришло два дня назад. Вам было всего двенадцать. Вы пошли гулять с друзьями, и… В общем, видите ли, в полицейском отчете сказано, что по возвращении домой вы обнаружили тело сестры точно в таком виде, как вы описали предполагаемое место преступления в Кройцберге. Она лежала в коридоре, обнаженная и…

Я попытался взять себя в руки.

– Я забыл завести наручные часы. Они остановились, из-за чего я опоздал на полчаса. Отец подарил мне эти часы всего за пару недель до случившегося, на день рождения, и я еще не привык с ними обращаться.

– Вас никто не обвиняет. Вы…

– Если бы даже я вернулся домой вовремя, все равно ничем не смог бы ей помочь. Меня бы тоже убили.

– Знаю, знаю! Суть в том, что…

– Послушайте! Амалию Шульц лишили жизни тем вечером при обстоятельствах, которые полиции еще предстоит выяснить. Вы знаете это не хуже меня. Она не уехала в Штутгарт, она мертва, и убийца или же убийцы сумели избавиться от тела. Я мог бы взять машину напрокат и поехать в Штутгарт, но зачем? Это все факты, но они не имеют никакого отношения к случившемуся с моей сестрой.

– Я просто…

– Поэтому меня сюда пригласили? Рассказать о досье и выдать увиденное мной за галлюцинации?

Банкет завершился, и из дверей, словно из прорванной дамбы, в разных направлениях хлынул поток черных галстуков, зеленых, белых и синих мундиров.

– Простите, – Гарднер выставил перед собой ладони, точно сдаваясь невидимому врагу. – Я дал маху. Не нужно было упоминать о той трагедии. У вас есть все основания на меня злиться.

– Мне плевать! Можете засунуть мое досье себе в задницу. Не волнуйтесь, я уеду из города при первой же возможности. Спасибо за все, что вы для меня сделали, примите искреннюю благодарность, но я больше не желаю вас видеть.

– Ну же, приятель, не горячитесь. – Гарднер выглядел по-настоящему задетым.

– Прощайте.

– Я же сказал, это все Смит, не я!

Оставив его за столом одного, я забрал из гардероба свои вещи и вышел на улицу. На каждой ступеньке с красной дорожкой теперь лежало по маленькому сугробу. Ветер стих, и на землю падали мягкие пушистые хлопья, как в диснеевском мультфильме про Рождество.

Есть воспоминания, которые тревожат, но затем отпускают, а бывают такие, что с дьявольской силой разрывают вас на части. Я вспомнил слова двух бродяг, когда их судили: они вошли в дом, потому что входная дверь была приоткрыта. Им мог попасться любой другой дом, поскольку они всего лишь искали еду, одежду и немного денег, чтобы уехать из города. И вероятно, никто не поверил, когда я сказал, что запер дверь, перед тем как пойти гулять.

Рядом, как черт из табакерки, возник Лейтон, и я вздрогнул.

– Вас подвезти домой? – предложил он.

– Нет, спасибо, – покачал я головой, – мне выделили машину с водителем.

– А что же интервью? Как прошло?

– Белфорд так и не объявился.

– Возможно, вы все же были правы: он призрак.

– Я уезжаю домой, поэтому, вероятно, мы больше не увидимся. Еще раз спасибо за все.

– Вы точно хотите уехать?

– Точно.

– Что ж, как знать, может статься, мы еще увидимся в лучшем месте и при лучших обстоятельствах. Мир тесен.

Мы пожали друг другу руки, он развернулся и спустился по заснеженным ступенькам, но потом вновь подошел ко мне:

– Полагаю, вам уже все равно, но я слышал, что русские намерены арестовать этого вашего немецкого легавого, Бауэра.

– За что?

– Из-за случившегося на востоке, на границе Украины с Польшей, еще в сорок третьем. Подробностей не знаю. Селли завтра расскажет мне больше. Берегите себя.

Мне не терпелось вернуться домой и выбраться из костюма, в котором я ощущал себя шутом гороховым. Закурив, я отправился на парковку, где меня ждал парень из Ньюарка. В свете ближайшего фонаря машина выглядела так, словно ее покрыли блестящим слоем сахарной помадки.

Когда я забрался в салон, водитель взглянул на меня с любопытством:

– Все в порядке, сэр?

– Да, а что?

– Вы так бледны.

– В зале было душно.

Я дал ему сигарету, и он закурил.

– Вы воевали? – спросил я.

– Нет, меня перевели сюда полгода назад. А вы?

– Я учился в колледже.

– Что ж, пожалуй, нам обоим повезло. Один парень мне рассказывал, что его ранили в Арденнах и ему пришлось три дня лежать в собственных испражнениях и пить свою мочу, чтобы не умереть от жажды.

– Да, наверное, нам повезло.