Забрав фотографии, я сел на трамвай, потом на другой и наконец прибыл в полицейский участок, по дороге размышляя, есть ли хоть малейшая вероятность, что неожиданный поворот событий – это не подлая уловка. Может, девушка, которую я видел той ночью, все-таки не была мертва и, пока я искал телефон, очнулась и ушла?

Сотрудник за стойкой сообщил, что Бауэр еще не пришел, но должен явиться с минуты на минуту. Ожидая его на скамейке во дворе, я открыл папку и изучил увеличенные снимки, по-прежнему мутные и зернистые. Каждый изображал отдельную деталь: голову, грудь и так далее. При тусклом послеполуденном свете я внимательно рассматривал лицо девушки: полуприкрытые глаза, рот, похожий на зияющую рану, челюсть в синяках. Нет, невозможно представить, чтобы Амалия Шульц была еще жива. Я убрал снимки в папку и закурил, дрожа от холода, от которого не спасало даже новое пальто. Неподалеку двое мужчин выгрузили из тележки кирки и лопаты и принялись раскапывать замерзшую землю.

Бауэр появился минут через двадцать вместе с агентом в форме. Оба шли медленно, слегка сутулясь, словно участники невидимой похоронной процессии. Когда инспектор поднял глаза и увидел меня, его и без того мрачное лицо потемнело еще больше. Он велел своему спутнику зайти внутрь и спросил, что мне нужно.

– Говорят, вы решили закрыть дело Амалии Шульц, – начал я, и он кивнул. – Вы общались с ней по телефону? Лично?

– Она звонила нам позавчера. Да, я сам с ней беседовал.

Я предложил ему сигарету и прикурить.

– Что она сказала?

Мы сели на скамейку, и, куря, он рассказал, что, по словам девушки, представившейся Амалией Шульц, в пятницу вечером ее избили и ограбили в советском секторе, однако она сумела добраться до дома, а на следующее утро покинула город. Она не заявляла в полицию, поскольку все произошло очень быстро и ей не удалось разглядеть лица двух нападавших.

– Она сказала, кто напал? Военные или гражданские?

– Гражданские.

– И они бросили Амалию в том доме, где я ее нашел?

– Фройляйн Шульц сказала, что вы приняли за нее другую девушку, поскольку после нападения она направилась прямиком домой.

– Почему вы уверены, что говорили с настоящей Амалией?

– Я попросил говорившую позвонить во французскую военную администрацию, чтобы кто-нибудь удостоверил ее личность. Полчаса спустя со мной связалась фрау Аннелизе Вагнер, коллега Шульц и ее соседка по квартире, и подтвердила рассказ.

– Значит, тем вечером фройляйн Шульц вернулась домой, собрала вещи и на следующее утро уехала, а живущая с ней женщина не знала об этом? Как так вышло?

– Я задал тот же вопрос. Фрау Вагнер утверждает, что в вечер нападения она была в гостях и вернулась домой только в воскресенье вечером. По субботам девушки не работают.

– Вы проверили эту информацию?

– У меня нет времени бегать повсюду из-за таких мелочей. Лишь вчера в этом округе произошло изнасилование и три кражи со взломом. Как вам известно, у нас катастрофически не хватает сотрудников.

– Даже если слова Вагнер правдивы, она, вернувшись домой в воскресенье вечером, должна была заметить, что вещи подруги исчезли.

– Очевидно, все же не заметила.

– Можете дать мне ее адрес? – спросил я.

– Нет, – покачал головой Бауэр.

– Почему?

– Как я уже сказал, дело закрыто.

Я протянул ему папку.

– Что это? – спросил он.

– Загляните внутрь.

Он открыл папку и изучил снимки, один за другим. Затем со вздохом закрыл папку и отдал мне.

– Значит, вы все-таки сфотографировали тело в ту ночь.

– Да.

– Почему же не сказали мне сразу?

– Потребовалось несколько дней, чтобы их проявить, потом я заболел и попал в больницу.

– Нельзя с уверенностью утверждать, что на фотографиях фройляйн Шульц. Они нечеткие.

– Разве вы не заметили родинку?

– Похоже на ушиб.

– Это Шульц! Сравните эти снимки с портретом из вашего досье. Говорю вам, виновные пытаются замести следы. И только вы можете открыть дело заново.

Я рассказал Брауэру о том, что узнал от Тюльпанова в «Феминине», не упоминая подполковника по имени, а затем о разговоре с Дюплесси.

– Ресторан называется «Аусшпанне». Это в Веддинге. Дюплесси и Шульц уехали в половине восьмого. Дюплесси остановился в Митте и высадил ее на улице около восьми. По крайней мере, так он мне сказал. Вам следует допросить его официально.

– У меня нет полномочий, – неловко поморщился Брауэр.

– Что?

– Согласно регламенту, если в расследовании как-либо фигурируют военнослужащие, у немецкой полиции нет законного права их допрашивать. Нам требуется сначала изложить властям союзников причины, по которым мы считаем крайне необходимым допросить данное лицо, и затем дождаться ответа. Запрос могут одобрить, могут отклонить, а могут просто не ответить.

– То есть как это «не ответить»?

– Если сочтут причины безосновательными. Такое уже случалось. Нам даже не позволено носить оружие.

– Получается, по сути, Дюплесси сам решает, есть ли у вас основания его допрашивать?

– Совершенно верно.

– Тогда хотя бы еще раз поговорите с соседкой Шульц. Она немка, а значит, вы можете вызвать ее на допрос. И отправьте коллег в Штутгарте проверить, там ли Амалия.

Работники выкопали яму и теперь готовились прокладывать трубу. Появилась женщина, села на деревянный ящик и начала нарезать буханку хлеба.

– Штутгарт находится во французской зоне. Местную полицию контролируют французы. Если дело сфабриковано, они мне не помогут, – сказал Бауэр.

– Значит, пошлите туда сотрудника, чтобы он лично во всем разобрался, – настаивал я.

– Прекратите указывать, как делать мою работу, герр Хубер!

– Ладно, простите. И еще кое-что: мой источник сообщил, что, проживая в Штутгарте, фройляйн Шульц была осведомительницей и донесла в гестапо на собственных родителей. Можете проверить достоверность этой информации?

– Слишком сложно, – покачал головой Бауэр. – Гестапо уничтожило все документы, а ее связной офицер наверняка мертв либо в тюрьме или скрывается.

Он встал, чтобы уйти, и я спросил, нужны ли ему фотографии.

– Пока нет. С вами они будут в большей сохранности.

– Может, все-таки дадите мне адрес фрау Вагнер?

– Нет, – покачал головой инспектор. – Официально вы не участвуете в этом расследовании.

– Пока что я узнал гораздо больше, чем вы.

Удар ниже пояса, я тут же пожалел о сказанном. Однако Бауэр не рассердился, а лишь бросил на меня грустный взгляд, развернулся и, понурив голову, ушел.

На следующий день ударили заморозки; пустое небо заблестело, словно разбитое зеркало.

Я составил план того, как раздобыть адрес соседки: пришлось идти в клуб для прессы в Целендорфе – место, которое я до сего дня старался избегать. Выпросив десять минут на специальной внутренней телефонной линии, я позвонил во французскую военную администрацию. По соображениям безопасности все американские специальные линии в Берлине, независимо от назначения, были подключены к одному и тому же телефонному коммутатору, поэтому люди на другом конце провода обычно предполагали, что каждый звонок исходит от военных властей.

Оператор ответил на французском, я по-английски представился как лейтенант Джонсон из отдела капитана Гарднера и попросил домашний адрес миссис Аннелизе Вагнер, сотрудницы отдела подполковника Дюплесси.

Теперь вам нужно понять кое-что о сложной экосистеме послевоенного Берлина, которая быстро стала очевидной даже для гостя вроде меня.

В то время как немецкие мужчины находились в самом низу пищевой цепочки – во всех возможных отношениях, американские военные были на вершине, причем даже выше, чем два других западных союзника. Война истощила Францию и Британию, так что американские грузовые самолеты воспринимались всеми как неиссякаемый источник изобилия. Нам принадлежали лучшие больницы, клубы и рестораны в городе, в наших конторах устраивались лучшие столовые для персонала, даже для немецкого. Мы были единственными оккупантами, способными предоставить обнищалому местному населению экзотические товары: жевательную резинку, синие джинсы, шелковые чулки, душистое мыло, консервы из настоящего мяса, кофе, апельсины и, конечно же, море сигарет.

Более того, если по какой бы то ни было причине у немцев возникали проблемы с Советами, американские власти становились единственными заступниками – они способны были уберечь от ареста, депортации или даже казни, если только успеешь укрыться в американском секторе. Теоретически в этом отношении французы и британцы были равными нам – всемогущими правителями своих секторов. Тем не менее они прекрасно понимали, что наша поддержка – их единственная надежда на спасение от Красной армии и ее грозной разведки, способной проглотить всех с потрохами.

Именно поэтому, назвавшись американским офицером, я избежал дальнейших расспросов и уже через пару минут записывал в блокноте берлинский адрес Амалии Шульц. Затем меня соединили с женщиной, которая испуганным голосом поздоровалась и представилась как фрау Аннелизе Вагнер.

Перейдя на немецкий, я сказал, что мы расследуем событие, произошедшее в округе ее проживания, и хотим с ней поговорить при первой же возможности, предпочтительно у нее дома. Как и запуганный оператор ранее, она не стала ни о чем спрашивать и незамедлительно согласилась со мной встретиться. Прежде чем повесить трубку, она добавила, что вернется с работы в семь часов вечера.

Получив желаемое, я сел на трамвай до Кройцберга. Когда мы миновали гигантские руины варьете «Винтергартен», я вышел из вагона и заметил того же однорукого мальчишку, который следил за мной в день моей встречи с инспектором Бауэром. На нем были все те же потасканные шорты и куртка. Он помахал мне.

Я поманил его к себе, и мальчик приблизился мелкими, осторожными шажками мудрого кота, столкнувшегося с потенциальной опасностью.

– Опять ты.

– Я следил за вами все это время, а вы только сейчас заметили, – хихикнул он. – Вы лежали в больнице. Хотел бы и я там полежать. Наверняка там очень тепло.

Открытые колени у него посинели, личико было перепачкано, а шрам выделялся особенно четко. Я вспомнил историю Лейтона о страхе перед оборотнями и о детях-сиротах, пытающихся выжить среди руин.

– Как тебя зовут?

– Дитер.

– Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

– Где ты живешь?

Он неопределенно махнул в сторону дома Марии. Я спросил, знает ли он ее, на что он кивнул.

– Это фрау Экхарт попросила тебя за мной следить?

– Нет. Я следил и за ней. Дайте мне что-нибудь. Что угодно.

Я дал ему шоколадный батончик. Он зубами сорвал обертку и набросился на лакомство, словно голодный щенок.

– Не я один за вами слежу, – сказал он, облизывая пальцы. – Смотрите!

Обернувшись, я заметил неподалеку мужчину в серой куртке и черной матросской бескозырке. Он стоял, попыхивая сигаретой.

– Он тоже? – удивился я. – С каких пор?

– С тех пор, как вы вышли из больницы. Шпионов трое. Они меняются.

– Ты не скажешь, кто попросил тебя за мной следить?

– Не могу, простите, – покачал головой мальчик.

Мы оба пошли в сторону моего дома, дрожа на холодном ветру.

– Будь у тебя деньги, ты бы знал, как достать одежду потеплее? – спросил я.

Его лицо стало серьезным, и он некоторое время обдумывал вопрос.

– Зависит от того, сколько денег и что мне придется для этого сделать.

– Разумный ответ. Союзные марки сойдут? И не волнуйся, тебе ничего не придется делать. Я просто хочу отблагодарить тебя за то, что ты сказал мне о слежке.

– Всякая валюта хороша. Но лучше всего – сигареты.

– Я дам тебе сигарет, но только если пообещаешь, что при нашей следующей встрече будешь одет в нечто получше этих лохмотьев. Договорились?

– Хорошо.

Я достал из сумки пачку сигарет и протянул ему. Он взвесил ее на ладони с выражением лица человека, который только что наткнулся на золотой самородок, а затем спрятал куда-то в складки куртки.

– Увидимся, – попрощался он и ушел.

Тем временем следивший за мной мужчина исчез. Кто же его отправил? Дюплесси? Или Тюльпанов?

Как бы то ни было, подобная игра влияет на охотника больше, чем на добычу, пока та не подозревает о происходящем. Ей не нужно менять свои привычки, вкусы и внешность, в отличие от охотника: добыча диктует ему, что делать, а не наоборот. Она вынуждает его посещать места, где он никогда раньше не бывал, ходить по улицам, куда в противном случае он бы и шагу не ступил и где он в конце концов делает то, чего обычно никогда бы не стал делать.

Я вернулся домой, растопил печь и проверил, на месте ли пистолет. Сразу после этого произошло два важных события.

Сперва в дверь постучал морской пехотинец в форме и с официозом вручил мне приглашение от самого генерала Люциуса Д. Клея, главы американской военной администрации. Вечером в отеле «Савой» в Шарлоттенбурге пройдет торжественный ужин.

– С наилучшими пожеланиями от полковника Смита. – Морпех протянул мне большую коробку, аккуратно завернутую в глянцевую бумагу. – Водитель заедет за вами в восемь, сэр.

Я вспомнил, что собирался в семь навестить Аннелизе Вагнер, и спросил, может ли водитель забрать меня из другого места. Морпех ответил, что это не составит труда. Я записал ему адрес, он отдал честь и был таков.

Внутри коробки оказались лакированные туфли, смокинг, накрахмаленная белая рубашка с серебряными запонками и элегантное черное пальто – все точно моего размера.

Лишь распаковав подарок, я заметил на обратной стороне приглашения написанное от руки послание: «Майор Белфорд будет рад встретиться с вами для интервью сегодня вечером». Герой «Омахи-бич» все-таки был настоящим.

Я перекусил, лег на кровать и принялся обдумывать вопросы, которые задам Белфорду. Вскоре в дверь вновь постучали. Я открыл, ожидая увидеть морпеха, однако передо мной оказался Тюльпанов, на этот раз в форме Красной армии и с коричневым бумажным пакетом в руках.

Не дожидаясь приглашения, он уверенно вошел, положил пакет на кухонный стол и сел, закинув ногу на ногу. Его черные сапоги были начищены до зеркального блеска, и, несмотря на массивную фигуру, форма сидела на нем отлично. Пристроив фуражку рядом с пакетом, он начал:

– Я принес вам небольшой гостинец: бутылку водки и банку икры. Настоящие, а не суррогат, которые толкают на черном рынке. Слышал, вы болели. Нет лекарства лучше, чем хорошая водка.

Я взял с прикроватного столика пепельницу, и мы закурили.

– Вы ведь понимаете, что мне придется сообщить об этом визите нашим парням? – спросил я.

– Разумеется, – кивнул он. – Так заведено. Кстати, сегодня вечером вы встречаетесь с нашим общим другом на пирушке у Клея, верно? – Тюльпанов указал на смокинг, разложенный на кровати. – Красивый костюмчик.

– Вы знаете о праздничном ужине?

Он махнул рукой, и тлеющий кончик зажатой в ней сигареты очертил в тусклом свете узор.

– Как же иначе? Приглашены все в городе, даже несколько немецких клоунов из вашей труппы марионеток. Все, кроме нас. Более двухсот тысяч советских солдат погибли в битве за этот город[20], и теперь старый пердун хочет прямо заявить, что нам здесь не рады. Вы когда-нибудь слышали о генерале Карбышеве? Дмитрии Карбышеве?

– Нет.

– Нацисты взяли его в плен, он кочевал по концлагерям, но до конца отказывался сотрудничать. В ночь на восемнадцатое февраля сорок пятого года в Маутхаузене его раздели догола, облили ледяной водой и оставили на морозе. Он умер от переохлаждения. К сожалению, палач, ответственный за его смерть, покончил с собой, предварительно убив жену и детей, и нам не представилось возможности привлечь его к суду. А теперь люди, совершавшие подобные зверства, – ваши друзья, а мы – ваши враги. Кстати, тем вечером вам удалось обмолвиться парой слов с нашим французским товарищем?

– Удалось.

– Что же он сказал?

– Сперва о главном: не поделитесь, кто эти люди, которые следят за мной с тех пор, как я вышел из больницы?

– Какие люди? – вскинул брови Тюльпанов.

– В штатском, примерно моего возраста.

– Они не из наших, даю вам слово. Любопытно. Хотите совета? Не обращайте внимания. Тут каждый следит за каждым. Может, им поручили вас защищать? Забота вашего американского друга. Или вас просто держат на коротком поводке.

– Он бы мне сообщил.

– Ладно уж, расскажите лучше, что разболтал вам лягушатник.

– Он признался в романе с Амалией Шульц, но заявил, что высадил ее в Митте, в советском секторе, около восьми часов, после чего поехал домой.

Тюльпанов улыбнулся и затушил сигарету в пепельнице. Я заметил, что он курит «Пэлл-Мэлл», а не эти странные русские картонные трубочки.

– Как удобно. Оставил ее в нашем секторе. Тогда как, черт возьми, она оказалась в Кройцберге, где вы нашли ее тело?

– Это еще не все. Мне сообщили, что позавчера Шульц позвонила в местную полицию и сказала, будто жива-здорова и уехала в Штутгарт.

– И вы поверили?

– Я пытаюсь проверить информацию. Скажите мне вот что: правда ли, что троих ваших людей, патрулировавших в ту ночь Митте, на следующее утро отправили в Дрезден?

Тюльпанов закурил еще одну сигарету и выпустил в воздух облако дыма. У него были почти прозрачные сероватые глаза, напоминающие две ледышки.

– Вам это рассказал ваш друг Гарднер?

– Какая разница?

– Он должен знать, что на военной службе так всегда: сегодня ты здесь, а завтра уже едешь туда, где в тебе нуждаются. Даже если эта информация верна, что тут плохого?

– Три человека, которые могли видеть Амалию Шульц в вечер ее смерти, исчезли и, следовательно, не в состоянии дать показания. Так что ничего хорошего.

– Но она жива, как вам сказали.

– Вряд ли это правда.

– Не в нашем секторе вы ее нашли, помните?

– Возможно, над ней надругались в Митте, ей удалось вырваться и дойти до американского сектора, по пути разодрав стопы в кровь. Или за ней погнались, изнасиловали и убили в Митте, а потом ваши люди скинули ее тело в наш сектор.

Выражение его лица резко стало очень серьезным.

– Довольно! Сейчас на карту поставлено нечто более важное. Помните, о чем я попросил вас в клубе?

– О чем же?

– Организовать мне встречу с вашим другом. Чем скорее, тем лучше. Я бы предпочел нейтральную территорию, например во французском секторе. Где-нибудь в укромном месте, рестораны и клубы не подойдут. Пусть он сам выберет. Только без фокусов. Скажите, что я настаиваю на вашем присутствии, но больше никого быть не должно.

– Моем? Почему?

– Потому что вы американец и журналист. Гарднер не станет рисковать и устраивать засаду, чтобы вы не погибли под перекрестным огнем. Ему потом придется многое объяснять.

– Не думаю, что в Берлине жизнь журналиста имеет большую ценность.

– Не беспокойтесь на этот счет. Она имеет большую ценность. Вы сделаете ему предложение сегодня вечером, на банкете. Мне нужен точный ответ завтра. Определившись с местом и временем, направляйтесь в «Феминину», попросите позвать человека по фамилии Григорьев и передайте сообщение от вашего друга.

– Ничего я делать не намерен.

– Почему? – Тюльпанов выглядел ошеломленным.

– Не нужно втягивать меня в ваши игры. Я умываю руки, извините.

Он затушил сигарету и взглянул на меня с неподдельным любопытством зоолога, наткнувшегося на представителя ранее не известного науке вида.

– Уверены?

– Уверен.

– Это ваш окончательный ответ?

– Да.

– Вы мне обещали, разве не помните?

– В тот вечер вы обвели меня вокруг пальца. Мне следовало дважды подумать, прежде чем обещать вам что-либо, но я был уставшим и больным. Простите.

Мы встали. Тюльпанов выглядел таким разъяренным, словно был готов размозжить мне голову. Однако быстро взял себя в руки и надел фуражку.

– Я с вами свяжусь. Когда вы исполните мою просьбу и передадите сообщение в «Феминину», все вернется на круги своя. Теперь это в ваших руках.

– В каком смысле? Как свяжетесь?

Не утруждая себя ответом, он направился к двери. На верхней площадке лестницы добавил:

– Удачи вам сегодня с Белфордом.