Берлин изобиловал секретами, однако, казалось, ни один из них не хранился долго. Не успела миновать ночь, как Гарднер узнал о моей встрече с Тюльпановым в «Феминине» и уже утром барабанил в мою дверь, чтобы вытрясти из меня все подробности разговора. Настойчивость, не позволившая ему уйти, когда я не ответил, вероятно, спасла мне жизнь. В конце концов он выломал дверь и нашел меня на кровати без сознания, с температурой 108 градусов[15], вызванной двусторонней пневмонией.

Он выхлопотал мне койку в американском военном госпитале в Целендорфе, где последующие пять дней я проходил курс лечения ударными дозами пенициллина. В палате со мной лежало еще семеро пациентов: все военнослужащие, все молодые. Пытаясь убить время, они резались в карты, заигрывали с медсестрами и травили байки о войне. Только один был женат – парень из Нью-Йорка, который участвовал в боевых действиях во Франции и теперь страдал от камней в почках. Помимо него, никто не хотел демобилизовываться и уезжать из места, где пачка сигарет и пара чулок могли на ночь превратить лягушку в принца.

На третий день меня навестил Гарднер и вернул мои часы, бумажник и остальные ценные вещи, которые он припрятал, чтобы в мое отсутствие их не украли.

Я спросил его о блокноте, что лежал на кухонном столе.

– Не обратил внимания, – ответил он. – Вероятно, там и остался.

Я накинул на плечи одеяло и вышел в холл, где мы сели на скамейку и выпили кофе из термоса, который Гарднер принес с собой. Я рассказал капитану о беседе с инспектором Бауэром, о том, как Тюльпанов обманом заманил меня в «Феминину», и о произошедшем затем в клубе. Гарднер попросил пересказать каждый разговор, при возможности дословно.

– Итак, теперь вы знаете имя девушки, – подытожил он, когда я закончил. – Амалия Шульц.

– Да.

– Зачем Тюльпанов слил вам информацию о ее романе с французом?

– Не знаю, но вся эта история явно на руку Советам.

– И вы сделали именно то, что он от вас хотел: загнали Дюплесси в угол.

– Только так я мог с ним поговорить.

– Дьявол всегда знает, чего вы жаждете больше всего.

– К слову о дьяволе: как это вы так быстро обо всем разнюхали?

Он огляделся, прежде чем ответить:

– Мы присматриваем за этим заведением. На следующий день Дюплесси отправился в межсоюзническую комендатуру и пожаловался на вас, мол, вы его донимаете. Французы – наши друзья.

– Он признался, что крутил роман с Амалией Шульц и что она от него забеременела. Разве это не против устава?

– Вы прямо как старая бабка. Ну да, у Дюплесси была интрижка, что с того? Это вовсе не значит, что он убил девушку.

– Как и то, что не убивал. Сейчас он – главный подозреваемый.

– Вы дали Смиту обещание, что перестанете совать нос в это дело. Обещание, к которому отнеслись очень легкомысленно.

– Я пошел в клуб на встречу с Белфордом. Меня заманили в ловушку.

– А перед этим вы обратились в полицию. Туда вас тоже заманили? Что ж, теперь позвольте рассказать вам, почему русские поднимают шум. В тот вечер между восемью и десятью часами район патрулировали шестеро их парней. Ночью трое испарились в воздухе. Двое солдат и младший офицер. Судя по всему, их направили на задание в Дрезден, дальше в советскую зону, хотя, скорее всего, они уже на полпути в Россию или глубоко под землей.

– И что с того?

– Вероятно, это они изнасиловали и убили девушку, поэтому командиры от них избавились. Поскольку полицейский участок, отвечающий за расследование, находится в нашем секторе, вне досягаемости Советов, они решили сыграть в бильярд: ударили шаром по вам, а вы загнали в лузу Дюплесси. Теперь французы боятся, что их втянут в скандал, и вынуждены действовать. Но как? Самое очевидное решение – заставить нас надавить на полицейских в нашем секторе. Понимаете? Мы просим полицию прекратить расследование, затем Тюльпанов вновь дает вам наводку, на этот раз обвиняя в убийстве наших ребят, и теперь замести следы пытаемся мы. Умно, ничего не скажешь.

– Что вы намерены предпринять?

Гарднер пожал плечами:

– Пока мы не хотим вмешиваться, поэтому просто позволим полицейским делать свою работу. Тела нет, а значит, нет и убийства. Девушка официально числится пропавшей без вести.

– Вот только она была убита, и я видел тело.

– Вот только вы один утверждаете, что видели тело. Больше никто не может это подтвердить.

– Если ваша теория верна и Амалию убили русские, то как она оказалась в Кройцберге?

– Вероятно, ее скинули нам, чтобы поставить под удар нас.

– А как же наши патрули? Той ночью они ничего не видели?

– Не видели.

– Точно?

Гарднер выбросил бумажный стаканчик в мусорку.

– По-вашему, я лгу?

– Все как-то нелогично, – покачал я головой. – Зачем русским рисковать и переносить тело в наш сектор?

– Я не полицейский, но, с моей точки зрения, все вполне логично. Хотите, поделюсь своим ви`дением? После того как Дюплесси уехал, бросив девушку на произвол судьбы в советском секторе, ей оставалось лишь идти домой пешком. По пути она столкнулась с советским патрулем, солдаты ее изнасиловали и в конце концов убили, после чего решили избавиться от тела, перекинув через забор. Поэтому отвезли Шульц в Кройцберг и бросили там. Я не удивлюсь, если остановившие вас в ту ночь патрульные и были теми самыми негодяями, убившими бедняжку.

– Но почему она оказалась голой? Что сделали с одеждой, обувью, сумочкой?

– Она была голой, потому что перед изнасилованием ее раздели.

– Если вы в самом деле думаете, что за убийством стоят русские, то почему хотите замять это дело?

– Потому что оно меня не касается. И вас тоже.

– Вот только по крайней мере одна деталь не вписывается в вашу теорию.

– Какая деталь?

– На ступнях Шульц остались следы флуоресцентной краски, а это говорит о том, что она пересекла демаркационную линию пешком.

– Следы белой краски?

– Да. Я почти не сомневаюсь: краска была той же, которую Советы несколькими днями ранее использовали для обозначения границ сектора.

– Там повсюду строительные площадки. Она могла наступить на мокрую краску, проходя мимо любой из них. А линия, о которой вы говорите, должна была давно высохнуть.

– Возможно, ее перекрасили.

– Что, черт возьми, с вами не так?! – Гарднер потерял терпение. – Если вы себя ведете подобным образом, то понятно, почему Тюльпанов пытается перетянуть вас на свою сторону!

– Мне лишь интересно.

– Тогда перестаньте интересоваться! Выполняйте свое чертово задание и уезжайте домой!

– Почему русские просто не выбросили тело в реку? Во время дежурства трое военных полицейских насилуют и убивают случайно проходящую мимо девушку, затем оставляют свой пост и вторгаются в наш сектор, чтобы свалить улики на нас. А если бы они наткнулись на один из наших патрулей, пока волочили по улице мертвое тело?

– Вероятно, оказались бы в отчаянном положении. И их заметил пьяница, который написал адрес на витрине.

– Я по-прежнему считаю, что Амалия Шульц самостоятельно пересекла демаркационную линию между советским и нашим секторами. А значит, убили ее уже в Кройцберге.

Гарднер несколько мгновений обдумывал мои слова.

– Разве вы не видите, что играете на руку Советам?

– Никому я не играю на руку. Я лишь хочу разобраться в произошедшем.

– С другой стороны, Тюльпанов сказал вам, что Шульц была осведомительницей гестапо.

– И что же?

– Вероятно, во время войны она донесла не только на своих родителей, как вы думаете? Возможно, одна из ее жертв выжила, отправилась на поиски предательницы и той ночью воспользовалась прекрасным шансом ее убить. Сейчас по всей Германии сплошь и рядом случается подобное. В любом случае мне уже пора идти. Проводите меня к выходу, я хочу вам кое-что передать.

Когда мы подошли к двери, он сунул в карман моей пижамы пистолет.

– «Вальтер ППК». Отлично стреляет. Вот разрешение на хранение, пока вы в Берлине.

Мельком взглянув на маленький кусочек картона с моим именем, я сунул его в тот же карман и кончиками пальцев почувствовал тяжелый холод оружия.

– Я даже не знаю, как с ним обращаться.

– Вы чикагский парень, это у вас в крови. Снимите с предохранителя, прицельтесь и нажмите на спусковой крючок. Все очень просто. Пистолет полностью заряжен. Восемь патронов.

В холл вошли два санитара, несшие на носилках человека, и мы их пропустили. Голову молодого пациента охватывала широкая повязка, а лицо было залито кровью.

– Почему вы считаете, что мне понадобится пистолет? – спросил я.

– Всякое бывает. Вокруг вас вертятся настоящие головорезы, и я не хочу, чтобы вы были легкой добычей. Скажите, кто такая Анна?

– Кто?

– Анна. Кто она? Ваша девушка?

– Почему вы спрашиваете?

– Когда я вез вас в больницу тем утром, вы все время повторяли ее имя. И упоминали какие-то часы.

– Я знал только одну Анну, мою младшую сестру, она давно умерла. Видимо, я бредил.

Два дня спустя я уговорил врачей меня выписать. Они предупредили, что мое состояние оставляет желать лучшего, а значит, рецидив не просто возможен, но и весьма вероятен.

Когда я наконец вышел на улицу, под ногами лежал грязный снег, а небо нависало над головой подобно гранитной плите.

Дома все выглядело нетронутым: блокнот лежал на кухонном столе рядом с кружкой, на дне которой засох недопитый кофе. Конверт с фотографиями остался за зеркалом над раковиной, а негативы – под матрасом. После больницы с отапливаемыми, чистыми палатами арендованная комната производила впечатление склепа.

Я затопил печь и отнес постельное белье и одежду в прачечную, расположенную через две улицы. Засунув негативы в карман и завернув в старую газету пять кусков угля, я отправился в парикмахерскую, на витрине которой в тот вечер пьяница написал адрес, и попросил побрить меня и подстричь. Уголь предназначался парикмахеру, пожилому мужчине с несколькими седыми прядями, прилипшими к макушке, чтобы он нагрел воду для бритья.

Я спросил его, нет ли поблизости какой-нибудь фотолаборатории, и он назвал магазин на Вильгельмштрассе, в четырех трамвайных остановках отсюда.

Затем я пошел в отделение «Вестерн юнион» в Целендорфе, однако получить отправленные мне редактором деньги стало настоящим испытанием: клерку за стойкой, худому мужчине с залысиной, мое имя показалось недостаточно американским, а немцам запрещалось отправлять или получать деньги из-за рубежа. Он долго изучал мой паспорт и журналистское удостоверение, а затем с подозрением сказал:

– Выглядят совершенно новыми.

– Они и есть совершенно новые. Я впервые выехал за границу, поэтому паспорт мне выдали всего несколько недель назад, а удостоверение я получил по прибытии.

Я поинтересовался, откуда он родом, и он ответил «из Коннектикута» с таким видом, будто это может каким-то образом усложнить мне дело. Затем клерк решил проконсультироваться с начальством и исчез вместе с моими бумагами в недрах конторы. Получив разрешение на выдачу денег, он вернулся разочарованным и с величайшей неохотой отсчитал мне банкноты, а в ответ на пожелание доброго дня промолчал.

Пообедав в приличном гостевом доме неподалеку, я отправился обратно в Кройцберг, пытаясь по дороге найти магазин, где можно приобрести пальто потеплее, однако ничего не попалось. Когда я добрался до проявочной, пошел снег, а небо потемнело, хотя была всего половина третьего. Снежинки падали хлопьями, словно россыпь конфетти.

Внутри магазина стены были увешаны множеством старых фотоаппаратов, наверняка сломанных. За прилавком сидела женщина средних лет со светлыми волосами и, в отличие от аптекаря на Шарлоттенштрассе, она обрадовалась, услышав, что я американец. В качестве платы за увеличение фотографий она потребовала целую пачку сигарет.

– Очень трудно найти фотобумагу такого большого формата, – объяснила она.

На ней был вязаный синий свитер, обтрепавшийся по краям, и брюки размера на два больше необходимого, однако ногти оказались аккуратно накрашены, а лицо сияло от румян.

Женщина взяла один из негативов и, склонившись над прилавком, внимательно изучила его через увеличительное стекло. Несколько мгновений спустя выпрямилась и заметила:

– Она обнажена.

– Верно. – Я положил рядом с негативами пачку «Лаки страйк».

– Что ж, возможно, вас заинтересует кое-что еще.

Она вытащила из-под прилавка большой толстый альбом в розовой обложке и передала его мне.

– Ну же, загляните. Можете не спешить. Если вам кто-нибудь понравится, скажите мне.

Я пролистал альбом: каждая страница содержала по шесть фотографий размером с пачку сигарет, на них изображались обнаженные женщины в непристойных позах. Некоторым было, вероятно, под сорок, а другим явно не исполнилось и восемнадцати. Я уже собирался закрыть альбом, когда заметил фотографию Марии: в одной лишь широкополой шляпе, украшенной перьями, она поставила ногу на табурет. Закрыв альбом, я оттолкнул его подальше от себя.

– Это только образцы, – сказала продавщица. – Они выпускаются полными наборами по двенадцать штук, по десять сигарет за каждый.

– Вы меня неправильно поняли. Негатив, на который вы смотрите, был сделан на месте преступления. Я помогаю полиции в расследовании.

Казалось, мои слова не произвели на нее никакого впечатления.

– Значит, вас ничего не заинтересовало?

– Нет. Когда можно прийти за фотографиями?

Продавщица убрала альбом под прилавок.

– Около четырех. Вас устроит?

– Да, спасибо. Скажите, кто эти женщины на снимках?

– Обычные женщины. Когда нужно быстро подзаработать, они приходят сюда. У меня в задней части магазина есть небольшая фотостудия со световым оборудованием, реквизитом и остальным. Мы все вынуждены продавать то, что нам легче всего достать, согласитесь? Американцы – мои лучшие клиенты.

Когда я вышел из магазина, снегопад уже закончился, поэтому я отправился к Марии пешком. Она пригласила меня войти, удивленная моим возвращением, поскольку решила, что я уехал в Штаты. Пока она вешала мое пальто, я рассказал ей о своей болезни. Затем мы сели на два почти новых деревянных стула, которые вдруг появились в доме вместе с маленьким столиком из красного дерева. Я вспомнил об альбоме и не стал спрашивать, откуда у нее новая мебель, новые ботинки и чай, который Мария заваривала для меня. Однако, когда она отошла за пепельницей, я понял, что ошибся.

Разговор не клеился, поскольку она отвечала на вопросы весьма сжато, словно была поглощена мыслями о чем-то другом.

– Где Лиза?

– У соседки. Дочка приболела.

– Ей нужен врач?

– Нет.

Мы затушили сигареты, и Мария поспешила вновь выбросить содержимое пепельницы в мусорное ведро. Когда она села, я поинтересовался, навещал ли ее полицейский инспектор по фамилии Бауэр.

– Да, на следующий день после нашей поездки на рынок.

– О чем вы ему сообщили?

– Сообщила о произошедшем тем вечером, о чем же еще? – ответила Мария резко, даже враждебно. – Что вы зашли, когда меня не было дома, поговорили с Лизой, а позже вернулись с несколькими русскими солдатами, утверждая, будто видели здесь тело.

– И что он сказал?

Она заправила за ухо прядь волос.

– Ничего особенного. Полицейские сделали несколько фотографий и ушли.

– Он разговаривал с Лизой?

– Нет. Ее здесь не было. И ради бога, не впутывайте ее сюда! Она всего лишь ребенок.

Закуривая очередную сигарету, я заметил, что у меня дрожат пальцы.

– Кто еще к вам приходил? Тюльпанов или мужчина, с которым вы познакомились тем вечером?

– О чем вы?

– Могли бы по крайней мере оставить вам обычные сигареты в довесок к мебели, чаю и всему остальному. Русский табак, пожалуй, слишком крепок для вас. Почему вы не упомянули, что разговаривали с ними тоже?

Мария выпрямила спину.

– Не знаю, чего вы от меня ждете.

– Мне ничего от вас не нужно.

– Вы поняли.

– Нет, не понял.

– О, прошу вас!

– Вы ошибаетесь. Я просто пытался вам помочь.

– Ну, как скажете.

– Что насчет русских? Они бы не пришли к вам, не будь у них своего интереса. Так в чем он заключается?

– Они хотели, чтобы я убедила вас продолжить писать статью об убийстве, если вдруг вы уже потеряли к ней интерес.

Я затушил сигарету в пепельнице и встал.

– Извините за недоразумение. Я больше сюда не вернусь и не побеспокою вас.

Надев пальто, я попрощался.

– Вы их сюда привели! – воскликнула Мария.

– Верно. Мне не следовало так поступать. Берегите себя.

– Сделали мне подачку в виде пары пачек сигарет с шоколадом и возомнили, будто мы теперь друзья? – Она повысила голос. – Ваши бомбы убили моих родителей! Ваши солдаты убили моего мужа, отняли у меня дом и вышвырнули на улицу!

Я почувствовал, будто за один миг постарел на десятилетия.

– Что же, по-вашему, мне было делать, когда русские вернулись? – продолжила Мария. – Скажите на милость? Попросить их уйти и захлопнуть дверь у них перед носом? Меня трижды насиловали! Трижды! Один раз на глазах у Лизы, прямо здесь, в этом доме!

– Очень жаль.

– Всегда только это от вас и слышно! Больше сказать нечего? Жаль – и все?

– А что мне остается? Я понимаю, через что вам пришлось пройти, и мне жаль.

– Нет, вы не понимаете!

– Вы правы. Вероятно, не понимаю. Но вы живете в американском секторе. Вы могли рассказать мне о произошедшем и попросить о помощи.

– Кто захочет хоть пальцем пошевелить ради меня? Ради вдовы эсэсовца? Очнитесь! Американский солдат изнасиловал меня прямо здесь, в этом доме!

Я открыл дверь и вышел. На улице две женщины разгребали лопатами свежевыпавший снег. Они прервали свое занятие и уставились на меня.

– Простите, – проговорила Мария, выйдя следом за мной. – Я не хотела.

– Все в порядке, – ответил я.

– Не в порядке. Пожалуйста, вернитесь в дом. Не обижайтесь. Я приготовлю кофе.

– Может, в другой раз.

– Я еще кое-что вам не сказала.

– Что?

– Прошлым вечером сюда приходил мужчина. Велел подумать о дочери и держать рот на замке.

– Он назвал свое имя?

– Нет. На нем была военная форма.

– Опишите его.

– Примерно на десять лет старше вас, выше ростом. У него была машина, я увидела на улице. Военная.

– Вы заметили на ней флаг или эмблему?

– Было темно.

– Вероятно, вас больше не побеспокоят. – Достав из кармана блокнот, я записал свой адрес, вырвал листок и отдал Марии. – На всякий случай. Берегите себя.

Я связался по телефону с Лейтоном, и мы встретилась в клубе «Винстон», где я воспользовался возможностью подобрать одежду потеплее. Примерив несколько вещей, я выбрал темно-синее пальто с алой подкладкой. Также купил шарф, кофе, сигареты и шоколад. Когда я сложил свою добычу в сумку, мы вдвоем отправились в офицерскую столовую, располагавшуюся на втором этаже.

Она выглядела точно так же, как в любом другом военном клубе Берлина: за столиками по двое и по трое сидели высокие, худощавые мужчины в форме и поглощали обед так, словно ели последний раз в жизни, настораживаясь при любом внезапном звуке или движении.

Мы сели за свободный столик, сразу заказали напитки и взяли меню. Я поведал ему о своей болезни, и Лейтон отметил, как мне повезло: в городе постоянно не хватает пенициллина, потому что больше половины импортных препаратов в конечном счете пропадает и оказывается на черном рынке.

– Пенициллин с морфием – главные сокровища барыг, – объяснил он. – Флакон пенициллина или дозу морфия можно продать за пятьдесят долларов. Преступные сети проникли во все больницы, и комендатура практически ничего не может с этим поделать. Все хотят поскорее забыть о войне и заработать немного легких денег.

– Но только не вы, – заметил я. – Выпьем же за это.

– И не вы. За все неудобства, сопряженные с работой здесь, мне платят неплохую зарплату. Дома в Англии я считаюсь весьма состоятельным человеком. От своего достопочтенного отца я унаследовал большой дом в Лондоне и еще один за городом, недалеко от Оксфорда. Вдобавок ко всему мне шестьдесят один. Старость, мой дорогой друг, – это иная страна, с иными вкусами, запахами и мечтами. Но вы-то молоды, и непохоже, что купаетесь в деньгах, простите мою прямолинейность. Всего за месяц вы могли бы заработать здесь больше, чем за целый год в Штатах.

К нам подошел официант, чтобы принять заказ, и это позволило мне сменить тему после его ухода.

– Вы слышали о некоем майоре Белфорде?

– Разумеется. Все о нем слышали. Кровавая «Омаха»[16], Первая пехотная дивизия. Настоящий американский герой.

– Вы когда-нибудь его видели? Я имею в виду, во плоти?

– Нет, насколько я помню. Почему вы спрашиваете?

– Я начинаю сомневаться, что он существует на самом деле.

– В каком смысле? – удивился Лейтон.

– Создается впечатление, будто он меня избегает, – ответил я. – Он словно призрак: неосязаемый, постоянно ускользает. Мог ведь с самого начала просто отказаться от интервью. К тому же странно, что он не уехал из Европы сразу после войны вместе со всеми действующими военнослужащими.

– Говорят, специально попросил оставить его здесь.

– И оставили – так легко?

– Вспомните вашего друга капитана Гарднера. Он воевал в Италии и Франции, а потом его перевели сюда.

– Он служит в разведке, это совсем другое.

– К чему именно вы клоните?

– Можете считать меня сумасшедшим, но кажется, Белфорда придумали во время войны пропагандисты, и теперь я гоняюсь за призраком.

– Зачем его выдумывать? – недоуменно спросил Лейтон.

– Однажды в клубе я разговорился с пьяным офицером, и он мне рассказал, что «Омаха-бич» – это грязный секрет высадки в Нормандии. Разведка союзников не выявила реорганизацию береговой обороны, которую провел в марте Роммель[17]. К примеру, генерал Брэдли[18] понятия не имел, что пляж теперь защищает триста пятьдесят вторая дивизия, элитное немецкое подразделение. Результатом стала кровавая бойня.

– Послушайте, Джейкоб, вы журналист, а не писатель-фантаст. Вам следует обуздать воображение и придерживаться фактов. Уверен, Белфорд столь же реален, как мы с вами. Когда-нибудь вы с ним встретитесь. А теперь давайте обмоем ваше новое пальто.

Официант принес нам заказ, и я «умял» его, как сказал бы британец Лейтон, тот же погрузился в раздумья и едва притронулся к своей тарелке. Но при этом он опрокинул еще пару стаканов скотча. Под глазами у него висели отечные мешки, а на носу и щеках виднелась сеточка красных капилляров. Лейтон переводил взгляд с одного столика на другой и время от времени приветственно кивал знакомым офицерам. Он походил на моего профессора в колледже, Николаса Биггса, который пытался убедить меня после окончания учебы стать ассистентом преподавателя.

– Я узнал о деле Амалии Шульц, – мягко произнес он, когда официант убрал со стола тарелки и принес нам чай. – Девушки из французской военной администрации.

– Как?

– Не все ли равно? – пожал он плечами. – В тот вечер вы случайно обронили подсказку, которую я подобрал. Очень просто. Так и узнал всю историю.

– Не думаю, что убийца – ее любовник Дюплесси, тем не менее он посреди ночи бросил девушку в советском секторе.

– Некрасивый поступок, согласен, – кивнул он. – Но все хорошо, что хорошо кончается.

– Вы называете это хорошим концом?

– Разве вам не сказали? – Лейтон выглядел удивленным. – Ее нашли. На следующий день она объявилась у родственников в Штутгарте.

Я уставился на него, не веря ушам:

– Кто вам сказал?

– Полицейские. Они поговорили с ней по телефону, пока вы лежали в больнице. Она узнала, что ее объявили в розыск, и позвонила в участок из Штутгарта. А также в свой отдел во французской администрации.

– Ее семью арестовали два года назад и отправили в Дахау, где все и погибли.

– Вероятно, у нее в Штутгарте все-таки остались какие-то родственники.

– Все равно это невозможно.

– Почему?

– Потому что в тот вечер ее убили.

– Ну, Шульц сказала, что в советском секторе на нее напали, поэтому она решила покинуть город и отправиться в Штутгарт, во французскую зону[19]. Дело закрыто. Вы должны радоваться, что девушка жива и здорова.

Я осушил бокал и попросил официанта принести еще один.

– Будьте осторожны, – предупредил Лейтон. – Насколько я слышал, пенициллин плохо сочетается с алкоголем.

– Я видел тело! Она была мертва! И у меня есть фотографии в подтверждение!

– Фотографии?

– Да, в тот вечер я взял с собой фотоаппарат.

– Вот оно как.

Официант принес мне бокал, и я залпом его осушил.

– Расслабьтесь, – сказал Лейтон. – Вы же журналист. Не принимайте всю эту историю близко к сердцу.

– Амалию убили и сейчас пытаются замести следы. Сперва спрятали тело, а теперь эта дешевая уловка с мнимым звонком из Штутгарта… Ее соседка работает в том же отделе. Нужно с ней поговорить.

– Подождите минутку. Кто пытается замести следы?

– Виновные. Французы, русские, наши ребята, не знаю. Они все замешаны.

Уперев локти в стол, Лейтон положил подбородок на переплетенные пальцы.

– Послушайте, Джейкоб. Некогда правила устанавливали мы с нашими традиционными противниками французами, порой в тандеме с фрицами. Однако старые добрые времена прошли. Теперь мы все зажаты между двумя исполинами, готовыми в любой момент вцепиться друг другу в глотку. Вы знали, что до Первой мировой мы никогда не отправляли за границу более одиннадцати тысяч солдат? Все потому, что мы не верим в силу одних только пушек и штыков. Сейчас Индия жаждет независимости и вскоре, вероятно, ее добьется, однако интеллектуальная и финансовая элиты страны по-прежнему будут говорить по-английски. Теперь миром правят эти два исполина, мир изменился: в настоящее время существует лишь грубая сила. И нам лучше полагаться на Штаты, потому что без их войск в Европе и без их новомодной бомбы Красная армия уже через пару месяцев достигнет Атлантики и будет резвиться на побережье. Нам нужна американская армия, нужны американские деньги, нужны американские ресурсы.

– Какое все это имеет отношение к делу, которое мы обсуждаем?

– Не уверен, но, возможно, в кулуарах происходит нечто нам с вами неведомое. Если хотите поиграть в лихого журналиста, то вы не в том городе и не в то время. Никто и пальцем не пошевелит, чтобы вам помочь.

К нашему столику подошел молодой офицер, явно подвыпивший, в расстегнутом пиджаке и криво повязанном галстуке, свисающем с шеи.

– Мэгги – шлюха! – заявил он.

– Еще какая, – кивнул Лейтон.

Офицер помешкал пару мгновений, открыл рот, пытаясь что-то добавить, но передумал, вернулся к своему столику и щелкнул пальцами, подзывая официанта.

– В общем, старина, на вашем месте я бы проверил историю со Штутгартом, прежде чем предпринимать следующие шаги, – подытожил Лейтон. – Знаете, ведь она может оказаться правдой.