Проснулся я в восемь вечера, надел чистую рубашку и отправился на трамвае в Митте. Сразу за границей советского сектора меня остановил патруль и, взглянув на документы, без вопросов отпустил.

Клуб располагался на бульваре, освещенном двумя рядами изящных фонарей из кованого железа. Поврежденные во время войны здания успели полностью снести, а завалы – расчистить.

В гардеробе мне выдали номерок, и метрдотель провел меня через высокие белые двери в просторный зал с паркетом и тяжелыми хрустальными люстрами. На паркете виднелись пятна и черные разводы, а в люстре недоставало лампочек, тем не менее помещение производило почти сюрреалистичное впечатление роскоши. Огромная столовая, как и все подобные заведения в Берлине, была заполнена военными в форме, которые сидели за столиками или у барной стойки в сопровождении юных дам.

Оглядев зал и не обнаружив Белфорда, я уселся на свободный табурет и приготовился ждать. Музыка небольшого джазового оркестра перекрывала громкий гул десятков голосов, и, заказывая напиток, мне пришлось почти кричать, чтобы бармен расслышал слова сквозь общий шум.

Я вновь и вновь обдумывал свою беседу с Бауэром. Беспощадность, с которой лишили жизни юную Амалию Шульц. Тайна ее пропавшей одежды и долгого пути из Фронау в Кройцберг. Загадка адреса, написанного на витрине парикмахерской пьяницей, который, возможно, стал свидетелем убийства или даже сам его совершил. Мое внезапное решение отправиться по адресу, где за несколько минут до меня побывал убийца. Заявление Лизы о том, что она не видела никого в коридоре, полностью противоречащее сказанному мне ранее. Каждая деталь являлась кусочком мозаики, и пока что я не имел ни малейшего представления, как выглядит картинка целиком.

К бару подошел официант, спросил мое имя и пригласил к столику, вероятно зарезервированному Белфордом. Пару мгновений спустя предо мной вырос бритоголовый громила в сером костюме, поздоровался и без приглашения сел напротив.

На вид ему было лет сорок пять, он походил на борца, способного без труда свернуть противнику шею. Крупное лицо с выступающими скулами и немного раскосыми глазами-бусинками напомнило мне Уолтера Грасса, моего неприветливого соседа из детства, один вид которого внушал страх всем в округе. Поговаривали, что он состоял в банде Пулеметчика Келли[10], однако я так и не узнал, правда ли это. В конце концов Грасс просто исчез, и больше о нем не было ни слуху ни духу.

– Как поживаете? – спросил мужчина по-немецки, подмигнув мне. – Надеюсь, у вас все нормально?

Я был уверен, что он обознался.

– Извините, но мы незнакомы. Если я ошибся столиком…

– Я полковник Тюльпанов. Тищенко – один из моих людей.

– Послушайте, я кое-кого жду…

– Знаю, знаю. Белфорд не придет. Вас сюда пригласил я.

– Что?

– Извините, что пришлось прибегнуть к столь низкой уловке, просто уж очень мне хотелось встретиться с вами лично и перекинуться парой слов. Что вы пьете?

– Джин с тоником.

– Швейцария среди напитков. Благоразумный, непритязательный, не дешевый, не дорогой – само воплощение нейтралитета. Но за нейтралитет всегда приходится расплачиваться. Допивайте скорее свой джин с тоником, пришло время шампанского.

– Почему вы пригласили меня именно сюда? – спросил я, стараясь говорить вежливо.

– Во-первых, тут приятно. Вероятно, это лучший клуб в Берлине. Оглянитесь.

– Вы не ответили на вопрос.

– Во-вторых, нет гарантии, что ваши люди не прослушивают вашу квартиру, – продолжал он.

– Мои люди обеспокоены, что ваши люди делают то же самое. Но вероятно, никто из вас об этом и не помышлял. Не такая уж я важная птица.

Полковник казался искренне удивленным.

– Зачем нам вас прослушивать?

– Не знаю. Как не знаю и того, зачем вы упомянули мое имя в своей газете.

– Тищенко счел, что ваши люди замнут ту историю, если не предать ее огласке.

– Замнут? С чего бы?

– Что ж, поэтому-то вы сейчас здесь: найти ответы на такие вопросы.

Официант принес шампанское, открыл бутылку и наполнил наши бокалы.

– Простите, полковник, но я ухожу. Приятного вам вечера.

Я схватил свою сумку и уже собирался встать, когда он сказал:

– Девушка, чье тело вы нашли… Ее звали Амалия Шульц.

– Знаю. Я беседовал с полицией. На данный момент она числится пропавшей без вести.

– Видите мужчину вон там? – Тюльпанов кивнул в сторону одного из столиков, и вновь мне подмигнул. – Его зовут Дюплесси. Подполковник Дюплесси. Амалия Шульц работала в его отделе во французской военной администрации.

Мужчина лет пятидесяти пяти сидел в компании двух девушек в рыжих париках, которые, казалось, изо всех сил старались его развлечь. Не нужно было иметь острый глаз, чтобы заметить его нетрезвое состояние.

– Продолжайте, – кивнул я.

– Что же у нас шампанское пропадает зря? Между прочим, лучшее в этом городе. Вы знали, что во время войны шампанское в Германии продавали дешевле минеральной воды? Представьте себе! Курс обмена между французским франком и немецкой маркой был необычайно выгодным для рейха, поэтому немцы могли импортировать из Франции все, что заблагорассудится, практически бесплатно. После захвата Берлина мы обнаружили припрятанные тут и там десятки тысяч бутылок этого шипучего напитка. Теперь роли поменялись, и французы оптом поставляют в Париж все, до чего могут тут дотянуться.

– Говорят, ваша сторона поступает так же.

– Да, тяжка доля проигравших. Ну же, попробуйте. Никто не пытается накачать вас наркотиками, если вы об этом беспокоитесь.

Я отпил немного, краем глаза поглядывая на столик Дюплесси.

– Так-то лучше, – одобрил Тюльпанов. – Может, перекусим?

– Я не голоден. Как вы узнали имя девушки? Говорили с полицией?

– Мне не пришлось, – ответил тот. – Да и плевать я хотел на эту кучку нацистов. Мы провели собственное расследование, и я сейчас поведаю вам такое, о чем большинство журналистов только мечтают.

– С чего бы?

– Хороший вопрос. Когда мне было шесть, я пришел домой с леденцами, и мама спросила, кто мне их дал. Я ответил, что сосед, и она заставила меня выбросить угощение, сказав: «Прежде чем принимать от кого-то подарки, сначала узнай, чего хотят взамен». Она была права: в этой жизни бесплатный сыр только в мышеловке.

– Так чего же вы хотите взамен?

– Вот чего: возможно, однажды я окажусь в ситуации, когда мне придется напомнить вам о вашем долге.

– Я всего лишь журналист, да притом скромный.

– А вот и нет. Вы – журналист американский. И вдобавок в дружеских отношениях с человеком по имени Роберт Гарднер из Бюро разведки и исследований. Вы знаете, чем там занимаются?

– В общих чертах.

– Что ж, быть может, однажды мне нужно будет увидеться с этим товарищем, и тогда я попрошу вас без лишних вопросов организовать нам тихую встречу в тихом местечке. Договорились?

– Мы с капитаном Гарднером не друзья, поэтому не могу обещать, что он согласится.

– Знаю, но, вероятно, он тоже будет заинтересован в этой встрече. Мне нужен честный человек, а не опытный посредник.

– Хорошо. – Я достал из кармана блокнот с ручкой. – Слушаю вас.

Тюльпанов наполнил свой бокал и поставил бутылку обратно в ведерко со льдом.

– Амалия Шульц и вон тот мерзавец были любовниками. Дюплесси с девятнадцатого года состоит в счастливом браке с Эдит, в девичестве Луввиль, у них трое детей, сын и две дочери. Старший, Анри, погиб в Дюнкерке в сороковом. В пятницу вечером достопочтенный отец семейства пригласил Шульц в ресторан под названием «Аусшпанне» в Веддинге, расположенный во французском секторе. Обычно Дюплесси возит водитель, но в тот вечер он сел за руль сам, вопреки уставу. Странно, правда? За ужином они с девушкой поссорились, после чего вместе ушли около половины восьмого. С тех пор никто не видел Амалию Шульц живой. Дюплесси – завсегдатай ресторана, а метрдотеля зовут Герхард Ульрих. Он готов дать показания о том, что видел в тот вечер. Официально девушка все еще числится пропавшей. Но вы утверждаете, что видели ее тело, а значит, она мертва.

– Зачем Дюплесси убивать Амалию?

– Еще один хороший вопрос: мотив. Что ж, она была на третьем месяце беременности, а для такой добропорядочной католички, как она, аборт исключен. Итак, у вас есть психологическое состояние, причина и возможность. Вероятно, полиции следует разыскивать именно Дюплесси.

Я убрал блокнот в карман.

– Откуда вы все это знаете?

– Здесь каждый следит за каждым, – усмехнулся Тюльпанов. – Таковы правила игры, и мы все их знаем. Это заведение принадлежит нам, неофициально, конечно, но не сомневаюсь: кто-то по другую сторону баррикад прямо сейчас следит за нами. Дюплесси – большая шишка, поэтому не может допустить публичного скандала, который разрушит не только его брак, но и карьеру. Вот он и решил проблему.

– Вы сказали, что в ту ночь он сам сел за руль. Фройляйн Шульц была обнажена и выглядела так, словно перед смертью прошла босиком довольно большое расстояние. Это не вписывается в вашу теорию. Если бы ее убил Дюплесси, то, вероятно, в своей машине, а потом выбросил бы тело где-нибудь во французском секторе. Зачем ему ее раздевать и перевозить тело через весь советский сектор в американский, рискуя в любой момент нарваться на патруль?

Тюльпанов ударил ладонью по столу.

– Это лишь детали, всему можно подыскать объяснение! Например, Дюплесси не планировал ее убивать, а собирался лишь подвезти домой в Кройцберг, вот только ссора продолжилась в машине, и в запале он ее убил, затем раздел и бросил тело там, где его нашли вы.

– Позвольте повторить: перед гибелью она босиком прошла достаточное расстояние, чтобы разодрать кожу на ступнях. Также кто-то, скорее всего сам убийца, вернулся в дом после моего ухода и убрал тело. Не представляю, чтобы Дюплесси так поступил. На мой взгляд, ваша версия притянута за уши.

Тюльпанов откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Послушайте, я не пытаюсь составить полную картину произошедшего, а лишь предоставляю вам существенную информацию. У сидящего вон за тем столом человека был мотив, возможность и средства для убийства. Я бы назвал его главным подозреваемым. Вы – журналист, и ваша задача – заполнять пробелы. – Осушив бокал залпом, он добавил: – Примерно через пять минут наш Казанова удалится со своими потаскухами в отдельную комнату. Это дальше по коридору, вторая дверь справа. Он повторяет один и тот же ритуал каждый вечер с самой пятницы, точный, как часы с кукушкой, с той лишь разницей, что он не выпрыгивает на пружинке и не кричит «ку-ку».

– Предлагаете мне ворваться в комнату и призвать его к ответу?

– Что вы за журналист такой? Он прямо у вас в руках: пьяный, напуганный, скомпрометированный. Воспользуйтесь своим козырем, другого вам не выпадет.

– Он говорит по-немецки? Или по-английски? Я не знаю французского.

– Он из Эльзаса[11] и отлично владеет немецким. И еще кое-что: жертва, Шульц, не была совсем уж невинной овечкой. Всю семью отправили в лагерь смерти по ее доносу. Похоже, она была осведомительницей гестапо.

– О чем она донесла?

– Семья Шульц укрывала еврейскую девочку, родню которой арестовали несколькими месяцами ранее. Больше ничего не знаю. За подробностями обращайтесь в полицию.

Тюльпанов встал и растворился в толпе. Мне некогда было обдумывать его слова, поскольку Дюплесси покинул столик и теперь на нетвердых ногах пересекал зал, поддерживаемый с обеих сторон женщинами в рыжих париках. Закурив, я наблюдал за входом в коридор, однако за Дюплесси никто не последовал. Чуть позже оттуда вынырнул явно подвыпивший мужчина – во рту сигарета, рубашка цвета хаки не заправлена – и вернулся к своему столику.

У меня закружилась голова, шум в зале доносился словно из-за стены, а в ушах отдавались удары сердца. Я попросил у официанта аспирин, и тот незамедлительно принес мне таблетку вместе со стаканом воды. Возникло искушение забыть обо всем случившемся и вернуться домой, но нельзя было не признать: вероятно, мне больше не выпадет возможности поговорить с Дюплесси с глазу на глаз. Приди я во французскую администрацию, представившись репортером и попросив об интервью с ним, мне просто-напросто откажут.

Докурив сигарету, я встал. В коридоре с потолка свисал ряд красных лампочек, а стены были увешаны фотографиями обнаженных моделей в золотых рамках. Как и сказал Тюльпанов, по обеим сторонам располагались двери. Я подошел ко второй справа и постучал. Когда никто не ответил, провернул ручку и вошел.

Комната с зеркальным потолком освещалась лишь торшером. Посередине стоял большой красный диван, на котором, скрестив руки на груди, лежал Дюплесси – судя по всему, он спал. Женщины торопливо запихивали еду со стола в наволочку, снятую с одной из диванных подушек. Едва я вошел, они застыли, словно олени в свете фар, а когда я ничего не сказал, пожали плечами и возобновили прерванное занятие. Закончив, они направились к двери, и я подвинулся, пропуская их. Женщина с большими зелеными глазами и вытянутым лицом вдруг что-то вспомнила, вернулась, взяла с ковра пачку сигарет и зажигалку, затем плюнула в сторону спящего мужчины. Наконец обе дамы выскочили в коридор и исчезли.

Я закрыл дверь. На ковре остался бумажник: отделение для наличных пустовало, однако другие казались нетронутыми. Я подвинул стул к дивану, осмотрелся в поисках пепельницы, закурил и сел. Дюплесси теперь выглядел еще старше: стали видны залысины, глубокие морщины и дряблая шея, как у индейки. На нем не было обуви, а в одном из черных носков зияла дыра. Впрочем, Дюплесси повезло: девушки не сняли с него золотое обручальное кольцо и часы.

Подполковник начал похрапывать, приоткрыв вялый рот, затем подавился слюной, что-то пробухтел по-французски и почесал подбородок.

Я затушил сигарету, поставил пепельницу на ковер и похлопал Дюплесси по плечу. Храп мгновенно оборвался, мужчина открыл глаза и озадаченно воззрился на меня:

– Où suis-je?[12]

– В «Феминине».

– Merde alors, j’ai dû m’endormir, – вздохнул он, затем встал, потянулся и провел ладонью по волосам. – Qui es-tu? Les filles, où sont-elles passées? [13]

– Извините, – отозвался я. – Я на самом деле не знаю французского. Только английский и немецкий.

– Это мой бумажник? – перешел на немецкий Дюплесси.

Я вернул вещь владельцу. Он заглянул внутрь.

– Где деньги?

– Наверное, девушки забрали. Парочка в рыжих париках, помните? Они также прихватили ваши сигареты, зажигалку и всю еду со стола. Должно быть, они уже далеко.

– Грязные шлюхи!

Тяжело дыша, Дюплесси надел ботинки и застегнул пиджак. Я предложил ему сигарету и прикурить, он с благодарностью согласился.

– Вы так и не представились. Вы здесь работаете? Знаете этих женщин?

– Меня зовут Джейкоб Хубер, я американец. И нет, я их не знаю.

– Американец? Из какого отдела?

– Журналист из Чикаго.

Несколько мгновений он оторопело глядел на меня сквозь окутывавшее его лицо облако сигаретного дыма, пытаясь собраться с мыслями. Наконец поднялся с дивана и похлопал по карманам пиджака – я понял, что он проверяет, на месте ли небольшой пистолет. Затем он выпрямился и еще раз пригладил волосы кончиками пальцев, стараясь восстановить душевное равновесие.

– Американец.

– Да, герр Дюплесси.

Он прислонился к столу и прокашлялся.

– Вы знаете мое имя. Что вам надо?

– Мне бы хотелось кое-что с вами обсудить.

– Что?

Он заметил на столе графин с водой, наполнил стакан и залпом его осушил.

– Так-то лучше. Что вы говорили?

– Я хотел обсудить вашу сотрудницу, фройляйн Амалию Шульц.

Он жадно выпил еще воды, поставил стакан обратно на стол и глубоко вздохнул.

– Кого?

– Шульц. Амалию Шульц.

– Шульц… Она работает в моем отделе?

– Да. Машинисткой.

– Извините, не припоминаю. У нас столько девушек, что трудно всех знать по именам.

– Вы совершенно уверены?

– Совершенно.

– Сегодня утром ваш отдел подал в немецкую полицию заявление о пропаже человека.

– Она пропала?

– Именно, в пятницу. Удивительно, что вы не знали.

Дюплесси промолчал.

– Похоже, ее затравили, как животное, затем изнасиловали и убили, – добавил я.

С его лица сошла вся краска.

– Что? О чем речь? Вы сказали, она пропала.

– Официально да. Но я наткнулся на ее тело в Кройцберге.

– Тело? То есть она мертва?

– Как я уже сказал, жестоко избита, изнасилована и задушена. И мне известно, что перед смертью она ужинала с вами в Веддинге, в ресторане под названием «Аусшпанне».

Теперь Дюплесси походил на человека, который только что стал свидетелем конца света. Он закашлялся.

– Можно еще сигаретку? – выдавил он чуть погодя.

– Разумеется.

Я встал, чтобы подать ему сигарету. Некоторое время Дюплесси курил, погрузившись в свои мысли, затем опустился на диван.

– Напомните, как вас зовут?

– Джейкоб Хубер, журналист.

– У вас есть удостоверение сотрудника прессы?

– Да.

Он едва взглянул на документ, прежде чем вернуть мне.

– Кто вам сказал, что в тот вечер фройляйн Шульц ужинала со мной?

– Какое это имеет значение? Анонимный источник. Она ведь ужинала?

– Вы нашли ее тело. Где?

– В Кройцберге.

Он молча курил, уставившись в пространство, словно совершенно позабыл обо мне.

– Что произошло той ночью, герр Дюплесси? – спросил я, и подполковник вздрогнул, едва не выронив сигарету.

– Не ваше дело. – Он встал. – Спасибо за сигареты.

– Послушайте, я понимаю, в каком неудобном положении вы оказались, поверьте, но у вас сейчас есть возможность рассказать свою версию событий.

– Для чего вы приехали в Берлин?

– По заданию газеты.

– «Старс энд страйпс»?[14]

– «Чикаго трибьюн».

– Мне больше сказать нечего. – Он взял со стола фуражку. – А теперь, если не возражаете, я бы…

– При всем уважении, вы совершаете ошибку. Предлагаю сделку: если вы не имеете никакого отношения к смерти фройляйн Шульц, то обещаю не упоминать вашего имени. Ни слова о том, что вы вместе ужинали, или о чем-то еще. Мне лишь нужно, чтобы вы рассказали о событиях, последовавших за ужином в ресторане.

Дюплесси затушил сигарету в пепельнице.

– Стоит мне распорядиться – и ровно через десять секунд вы будете арестованы.

– Можете попробовать, но это не помешает мне написать статью. И я слышал, что мой шеф в «Трибьюн», Боб Маккормик, испытывает глубокое и стойкое отвращение к французам. И я уж молчу о его предыдущей карьере окружного прокурора. Так, может, вернемся за ваш столик, выпьем кофе и побеседуем? Пять минут – только об этом я и прошу, и потом вы меня больше не увидите.

– Каковы гарантии, что вы сдержите слово и не используете сказанное против меня?

– Никаких. Придется мне довериться. Повторяю, я лишь хочу выяснить, что произошло той ночью. Если вы не причастны к ее смерти, то вам бояться нечего.

– За кого вы меня принимаете? Я бы и пальцем не тронул ни одну женщину! Никогда!

– И я так считаю.

Внезапно он словно передумал:

– Ладно, пойдемте. Мне не помешает выпить чашечку кофе.

– Замечательно.

Мы вернулись в зал, где прибавилось народу, и сели за его столик. Казалось, все в помещении говорили одновременно, заглушая музыку. Дюплесси заказал две чашки кофе и повернулся ко мне.

– Ну же, спрашивайте, что хотите узнать. Разумеется, мои ответы не для печати.

К нему вернулось самообладание, взгляд стал ясным и внимательным, немецкий – безупречным, почти без акцента.

– Не поймите меня превратно, но разве приглашать на ужин простых машинисток – обычное дело для таких высокопоставленных офицеров, как вы?

– Справедливо. Хорошо, признаю, пару раз я приглашал фройляйн Шульц на ужин. Я питал к ней слабость. У меня две дочери примерно ее возраста, и всякий раз при виде страданий этих людей я думаю о том, что на их месте могла оказаться моя собственная дочь.

Официант принес кофе. Дюплесси насыпал в свою чашку сахара, взял ложку и размешал. Подошел молодой человек в форме, положил на стол пачку сигарет с зажигалкой, затем вернулся на свое место у барной стойки.

– Мой шофер, – объяснил Дюплесси.

– Который был за рулем в ту ночь?

Он открыл пачку сигарет, вытащил одну и закурил.

– Нет. Он плохо себя чувствовал. Я дал ему отгул и сел за руль сам.

– Расскажите, что произошло после того, как вы ушли из ресторана.

– Я подвез фройляйн Шульц домой, а затем вернулся в свою резиденцию в Веддинге. В понедельник утром она не явилась на работу, чего прежде не случалось, поэтому я послал к ней домой, чтобы выяснить, в чем дело. Поскольку ее нигде не нашли, позже в тот же день отдел подал заявление о пропаже.

Отхлебнув кофе, я вытер лицо носовым платком, потный с головы до пят. Каждая затяжка ощущалась в легких, как удар кулака.

– Вы плохо себя чувствуете? – поинтересовался Дюплесси. – Вы весьма бледны.

– Все в порядке. Итак, вы покинули ресторан примерно в половине восьмого и повезли Шульц домой в Кройцберг.

– Верно.

– Значит, приехали вы туда, скажем, в восемь – восемь двадцать.

– Пожалуй.

– И что сделали после?

– Как я уже сказал, вернулся в Веддинг.

– Герр Дюплесси, дело в том, что перед нападением и последующим убийством фройляйн Шульц босиком прошла достаточно большое расстояние, отчего в кровь ободрала ступни. Вы видели, как она входит в здание, когда ее высадили?

– Не помню. Возможно, она отправилась куда-то еще после того, как мы распрощались.

– Одна, во время комендантского часа? Скажите, по дороге вас не останавливали советские патрули? Вы дважды пересекли советский сектор – сначала по дороге в Кройцберг, а затем на обратном пути в Веддинг.

– Не останавливали.

Я вспомнил слова Тюльпанова в конце нашего разговора и карту, которую набросал в своем блокноте Бауэр.

– Можете назвать ее адрес?

– Ее адрес?

– Да. Хотя бы улицу. Я хотел поговорить с ее соседкой.

Он повертел в руках зажигалку и ответил:

– Почему бы вам не спросить в полиции?

Моя догадка оказалась верной.

– Вы не знаете адреса Шульц, потому что не подвозили ее домой ни в тот вечер, ни в любой другой. Вам даже неизвестно, где она жила. Вот почему девушке пришлось идти пешком. Она поехала с вами, только вы не довезли ее до дома, а высадили в другом месте. Почему? Что случилось?

– На что вы намекаете?

– Я просто пытаюсь сопоставить факты. Если бы вы отвезли ее прямо в Кройцберг, она была бы дома к половине девятого. Но час спустя ее убили в том же округе.

Дюплесси вздохнул.

– Ладно, теперь вспомнил. Мы направлялись ко мне, но поссорились, и она попросила отвезти ее домой. А потом передумала и сказала, что пройдет остаток пути пешком. Я ее высадил и поехал к себе один. Вот вам правда.

– И где вы ее высадили?

– Точно не скажу. Кажется, в Митте. Примерно через двадцать минут после того, как мы отъехали от ресторана.

– В советском секторе?

– Да.

– Из-за чего вы поссорились?

– Из-за пустяка.

– Мой источник сообщил, что она была беременна.

Мои слова застали Дюплесси врасплох, и он отпрянул так, будто его ударили в живот. Затем нащупал на столе пачку сигарет, зажег одну и глубоко затянулся. Деловая маска, которую он так тщательно натягивал на лицо, теперь растаяла без следа, и гордый старший офицер, сидевший напротив меня мгновение назад, превратился в испуганного, растерянного старика.

– Она ведь была беременна? – спросил я.

Он медленно курил, теребя в руке зажигалку и не поднимая головы.

– Ты всегда поступаешь так, как от тебя ждут, – начал он так тихо, что я едва разобрал слова. – Мечтаешь стать архитектором, но идешь в военное училище по стопам отца и деда. Женишься, любишь жену и детей и заботишься о них, несмотря ни на что. Ты отдаешь долг стране и участвуешь в двух войнах. А потом совершаешь ошибку, одну малюсенькую ошибку, и все рушится. Несправедливо.

– При всем уважении, но вы соблазнили девушку, которая годится вам в дочери, она от вас забеременела, и вместо того, чтобы отвезти ее домой в целости и сохранности, вы бросили ее посреди ночи в советском секторе. Я бы не назвал это малюсенькой ошибкой. Она хоть что-нибудь для вас значила?

Дюплесси поднял голову и заглянул мне прямо в глаза.

– Для мужчины моего возраста нелепо влюбляться в юную девушку, но да… пожалуй, я был в нее влюблен. В тот вечер я правда собирался отвезти ее домой, но мы поссорились, я остановил машину и велел ей выйти. Я выпил и не понимал, насколько уже поздно и как далеко мы от ее дома. Но я пальцем ее не тронул. Вы сказали, что нашли ее тело. Где оно сейчас? В морге?

– Неизвестно. Когда я пошел искать телефон, ее унесли.

Он уставился на меня:

– Унесли?

– Да. Когда я вернулся, ее уже не было.

– Ничего не понимаю. Кто-нибудь еще видел тело?

– Похоже, только я.

– Только вы?

– Да.

– Отчего вы так уверены, что она была мертва?

– Меня все об этом спрашивают. Я абсолютно уверен, герр Дюплесси. Полицейский инспектор по имени Рудольф Бауэр начал расследование.

– Бауэр?

– Да, инспектор Рудольф Бауэр.

Дюплесси подозвал официанта, который тут же подошел к нашему столику.

– У вас есть кальвадос?

– Да, конечно. Оригинальный французский.

– Принесите два. И порции побольше.

Когда официант поспешил за заказом, я спросил:

– Вам не кажется, что вы уже достаточно выпили?

Он ухмыльнулся:

– Не надо задирать передо мной нос, герр журналист! Вы и представить себе не можете, что я видел и что слышал… Две недели назад одна порядочная, культурная женщина предложила мне секс втроем с ней и ее шестнадцатилетней дочерью взамен на продовольственную карточку более высокой категории. Знаете, что я ответил?

– Послушайте…

– Я отклонил ее предложение и тем не менее выдал продовольственную карточку получше. Я не грязный старик, каковым вы меня, кажется, считаете. Мне осточертело смотреть, как хорошие и порядочные люди за корку хлеба продают душу. Больше всего на свете мне хочется уехать отсюда и вернуться на родину. А может, вы лжете и Амалия все еще жива?

Официант принес кальвадос, и Дюплесси залпом выпил свой. Подошел шофер и что-то прошептал начальнику на ухо, недобро уставившись на меня. Дюплесси встал из-за стола, надел фуражку и, не сказав ни слова, вышел в сопровождении шофера.

Я попросил официанта принести еще аспирина и счет.

– Все оплачено, герр, – ответил тот. – Вас с удалившимся господином угощает сегодня вечером полковник Тюльпанов.

– Он еще здесь?

– Нет, ушел полчаса назад. Сейчас принесу аспирин.

Приняв таблетку и выкурив очередную сигарету, я направился в раздевалку и отдал гардеробщице номерок. Тут меня похлопали по плечу. Это был Джонатан Лейтон, пожилой корреспондент британского информагентства Рейтер, мы с ним пересекались в первую неделю моего пребывания в Берлине. Он поздоровался и спросил о моем самочувствии.

– Бывало и получше, – ответил я. – Кажется, подцепил грипп или что-то в этом духе.

Девушка-гардеробщица принесла мою верхнюю одежду, и Лейтон вручил ей собственный номерок.

– Вам бы обзавестись пальто потеплее. На улице чертовски холодно. – Он дважды или трижды обмотал шею длинным шарфом. – Вас подвезти? Благодаря полковнику Селли у меня теперь есть машина. Наши парни из разведывательного отдела довольны моей работой и решили мне подсобить. Правда, насчет бензина приходится хлопотать самому.

– Буду рад, спасибо.

Машина стояла недалеко от клуба, но к тому времени, как мы сели в нее, я уже дрожал от холода.

– Тут есть сигареты, угощайтесь. – Лейтон открыл бардачок. – Сам я курю только сигары, но удивительно, как быстро сигареты здесь развязывают язык.

Я закурил, пытаясь придумать тему для беседы, пока машина пробиралась сквозь ночь, а искалеченный город стенал в студеной тьме.

– Видел, вы разговаривали с полковником Тюльпановым, – нарушил молчание Лейтон. – Впервые я с ним столкнулся в прошлом году, когда возобновились оперные концерты. Он один из сотрудников советской разведки.

– Знаю.

– Извините за любопытство, но что ему понадобилось от вас?

Я устал повторять одну и ту же историю, поэтому сказал лишь:

– Даже не знаю.

– Будьте с ним настороже.

– Обязательно, спасибо.

– К слову о Тюльпанове, Гарднере, Селли… Ветераны разведки склонны к паранойе. Иногда они направляют стволы друг на друга и палят без предупреждения. Мне бы не хотелось, чтобы вы попали под перекрестный огонь.

– Не волнуйтесь, не попаду.

– Позвольте привести пример. В прошлом году, когда наши ребята пересекли границу Германии в Рейнской области, эти умники из разведки втемяшили им в голову, что за каждым кустом скрывается оборотень.

– Кто-кто?

– Оборотень. Вы не ослышались. Итак, по данным нашей разведки, оборотни – это фанатичные молодые нацисты, подростки или даже дети, которым промыли мозги, и теперь они готовы пожертвовать жизнью, чтобы отомстить за смерть дорогого фюрера. По правде говоря, нам еще ни один не повстречался. Но итогом волны паники из-за оборотней стало то, что наши войска относились к бедным голодающим детям, прятавшимся в руинах, как к смертельным врагам, вместо того чтобы им помочь. Той зимой от голода и холода погибло множество детей, которых можно было бы спасти, и все из-за паранойи. Мы с моим другом по фамилии Голланц написали об этом несколько статей, пытались привести наших парней в чувство, вот только слишком поздно.

– Очень жаль. А вот и мой дом.

Лейтон остановился перед входом. На улице стояла ржавая металлическая бочка, в которой горел костер, вокруг в ночи очерчивались силуэты людей. Я уже собирался выйти из машины, когда Лейтон спросил:

– Вы слышали об ученом по имени Вернер Гейзенберг?

– Нет.

– Это немецкий физик-теоретик, он вывел уравнения, на которых основана квантовая механика. Примечательно, что тогда ему было всего двадцать пять лет. Иными словами, он был в некотором роде гением, как Эйнштейн. В общем, говорят, что эта идея зародилась у него однажды ночью, когда он прогуливался по парку за Институтом физики в Копенгагене. Вокруг царила кромешная тьма, только на земле виднелись пятна света, отбрасываемые уличными фонарями. Гейзенберг увидел, как в таком пятне внезапно появилась фигура человека. Затем фигура исчезла в ночи, возникла в следующем пятне, мгновение спустя исчезла вновь и так далее. Он подумал: ночной странник на самом деле не исчезает и не появляется, поскольку в материальном мире крупные твердые объекты, такие как человеческие тела, не могут просто так появляться из ниоткуда или растворяться в воздухе. Но что насчет бесконечно малых частиц, таких как электроны? Вдруг они способны исчезать, а затем возникать в другом месте? Что, если в промежутке между взаимодействием с двумя объектами частица на самом деле не находится нигде? Возможно, электроны проявляются, только когда с чем-то взаимодействуют: когда сталкиваются с другой частицей, как тот гуляющий по парку человек, который стал виден только при контакте со светом, а, шагнув во тьму, казалось, перестал существовать? Это навело Гейзенберга на мысль, что электроны «существуют» только при взаимодействии, материализуясь в определенном месте при столкновении с чем-либо. Этот принцип теперь называют «реляционным аспектом материи».

Я терпеливо слушал, смотря на людей вокруг костра, и, когда он закончил, спросил:

– К чему вы клоните?

Лейтон указал вперед:

– Если вы оглянетесь вокруг, то увидите лишь пятна света, отбрасываемые уличными фонарями, пережившими войну. Однако каждое пятно отделено от другого морем тьмы, и оно день ото дня расширяется. Люди, подобные Тюльпанову, Селли и вашему другу Гарднеру, привыкли видеть только тьму, и для них она порой важнее, чем пятна света, в которых существуют такие, как мы с вами. Не знаю, что привело вас в этот город, но не позволяйте затянуть себя к ним во тьму ни при каких обстоятельствах.

– Можно задать вам вопрос? – Я закурил еще одну сигарету.

– Пожалуйста.

– Что выиграет Тюльпанов, если сумеет скомпрометировать высокопоставленного военного французской администрации?

Долгое время Лейтон молча глядел на меня.

– Любопытно, – сказал он наконец. – Не уверен, что могу дать правильный ответ, но, если русские сейчас пытаются скомпрометировать высшие чины, это может быть как-то связано с конференцией, которая состоится в Париже через две недели.

– Как?

– Что ж, Франция всегда собиралась после войны откусить промышленные районы Германии и завладеть их ресурсами. С этой целью весь год французы разыгрывают в протекторате Саар роль дружелюбного оккупанта – располагают к себе местных, чтобы в нужный момент все выглядело так, словно саарцы не только готовы смириться с мирным отделением от родины, но даже того требуют. Именно эту позицию они намерены продавливать в Париже. Очевидно, Советы категорически против, а американцы готовы поддержать французов и пытаются убедить нас последовать своему примеру. Крупный скандал с участием высокопоставленного французского военного поставит в крайне неловкое положение две стороны, которые поддержат требования Франции о расширении своего протектората. Почему вы спрашиваете?

– Тюльпанов кое-что рассказал мне о французском подполковнике.

– Это связано с вымогательством? У всех тут рыльце в пушку.

– Нет, у него роман с одной из его немецких машинисток.

– Большинство военных завели себе здесь любовниц, – пожал плечами Лейтон. – Вряд ли это вызовет крупный дипломатический скандал.

– В пятницу вечером после ужина в ресторане в Веддинге его любовницу нашли изнасилованной и убитой.

– Боже милостивый!

Некоторое время Лейтон молча обдумывал новости.

– Еще я видел, как вы разговаривали с французским подполковником. Тот самый?

– Да.

– И что же он сказал?

– Что они с девушкой поссорились, он вышвырнул ее из машины в Митте, в советском секторе, а затем поехал домой. Он понятия не имеет, что с ней произошло после.

– И вы ему поверили?

– Не знаю, звучало правдоподобно.

– Думаете опубликовать эту историю в своей газете?

– Не совсем, – покачал я головой. – Но я хочу выяснить правду.

– Не желаете завтра пообедать со мной в нашем клубе? На Шлютерштрассе. Повара там, похоже, втайне работают на врага, тем не менее мы сможем перекусить и обсудить ваш рассказ.

– Конечно.

– В час дня вас устроит?

– Да.

– Отлично. Увидимся там.

– Спасибо, что подвезли.

Выйдя из машины, я поднялся в свою комнату и взглянул на часы: без двадцати двенадцать. Я развел огонь в печи, разделся и принял еще одну таблетку аспирина. У меня тряслись руки, а посмотрев в зеркало, я заметил на щеках два красных пятна. Выпив чая, лег спать под приглушенные рыдания соседа снизу.