В следующие пару дней ничего особенного не происходило. Никто не искал меня, и я не искал никого. В газетах больше не упоминали об убийстве, словно той единственной заметки не существовало, и я сам начал задумываться: было ли тело настоящим или лишь плодом моего воображения? Я решил обратиться в полицию, однако сперва требовалось проявить фотографии. Загвоздка заключалась в том, что я не хотел пользоваться фотолабораторией в клубе для прессы, где обо мне, несомненно, доложат военным властям, а как найти другую проявочную, понятия не имел.

В понедельник я отправился на почту – позвонить своему редактору Гарри Сильверстоуну, и сообщил ему, что Белфорд оказался весьма изворотливым типом, тем не менее дело на месте не стоит и скоро я его поймаю. Начальник наконец согласился перевести мне еще денег и уведомил, что крайний срок выполнения работы – через две недели, без продлений. Из-за ужасной связи мы едва слышали друг друга, и я прервал разговор. Крайний срок, мягко говоря, оставлял желать лучшего: видимо, даже авторитета всемогущего Смита не хватало, чтобы выловить Белфорда, раз уж от него до сих пор не было ни слуху ни духу.

Затем я связался с родителями, которые все больше беспокоились из-за моего затянувшегося пребывания в Германии. Они рассказали о кончине от пневмонии дяди Руди, младшего брата отца. Он считался белой вороной в семье, а когда мне было десять, переехал в Нью-Йорк и сошелся с бандитами, промышлявшими контрабандой алкоголя. В Чикаго он так и не вернулся, поэтому у меня сохранились весьма скудные воспоминания о нем. После переезда дяди его имя перестало мелькать в разговорах родителей. Однако взрослые, похоже, забывают о способности детей заполнять пробелы в знаниях с помощью воображения, так что постепенно дядя Руди стал для меня мифическим героем, который ведет опасную, но определенно интересную жизнь в далеком городе под названием Нью-Йорк.

Остальное время я провел в своей комнате, покуривая сигареты и читая. По ночам, когда я выключал свет, из своих таинственных щелей под половицами выползали большие черные тараканы и неустрашимо карабкались по стенам. Мой сосед снизу, почти прикованный к постели пожилой мужчина, который недавно потерял жену, рыдал всю ночь напролет, и даже до меня доносились его всхлипывания. Днем же донимал шум со стройки, расположенной дальше по улице.

Лежа в кровати, я вспомнил, как на девятый день рождения получил от дяди Руди двадцатидолларовую купюру. Отцу это не понравилось, и в конце концов он убедил меня вернуть столь щедрый подарок. Однако в тот же вечер, когда все ушли, я, отправляясь спать, обнаружил сокровище в заднем кармане джинсов. Затем спрятал его в книге, где оно хранилось около двух лет, пока однажды внезапно не исчезло: позже выяснилось, что мама отдала книгу на благотворительность вместе с кучей старых вещей, которые, как она решила, мне больше не нужны. В итоге родители победили, но какое-то время у нас с дядей Руди был общий секрет.

Во вторник, около полудня, прибыл уголь от Гарднера, и меня вновь затянуло в историю с убитой девушкой.

Сразу же взяв у соседа напрокат велосипед в обмен на шоколад, я перекинул мешки через перекладину и отвез их к дому в Кройцберге. В свете солнца улица больше не казалась заброшенной. Или, возможно, к тому времени я успел привыкнуть к виду развалин.

На удивление, Мария обрадовалась, увидев меня. Я снял мешки с велосипеда и помог дотащить их до кухни, минуя коридор, где в ту ночь лежал труп. Также отдал ей кофе, сахар, три пачки сигарет и пару шоколадок.

Хозяйка затопила плиту, взяла пепельницу, и мы сели на скамейку, чтобы выкурить по сигарете. Я не мог отвести глаз от коридора.

– Почему вы столько хлопочете ради меня, герр Хубер? – спросила Мария.

В ней было нечто почти аристократическое, даже при явной неухоженности: например, красивые руки с длинными тонкими пальцами и интеллигентные черты лица.

В отличие от большинства парней, знакомых мне с детства или по колледжу, я не пытался затащить в постель каждую женщину, которую встречал, – ни воспользовавшись ситуацией, ни по обоюдному согласию. Для моих друзей, казалось, интимная связь была единственным доступным мостиком между двумя отдельными мирами, считающими друг друга неизведанной территорией. Женитьба и рождение детей, покупка дома с белым деревянным забором и аккуратно подстриженным газоном, обязательная поездка на Ниагарский водопад, празднование Дня благодарения с родителями супруга и все прочее было для них не чем иным, как нейтральной зоной, простирающейся между двумя коварными врагами, вечно пытающимися установить хрупкое равновесие сил.

– Прошу, зовите меня Джейкоб, – попросил я. – Мне хочется вам помочь, только и всего. А где Лиза?

– Я как раз собиралась уходить, поэтому отвела ее к соседке. Той ночью я усвоила урок: больше не оставлять ее одну. Давайте выпьем кофе.

Мария взяла из шкафчика чайник, наполнила водой из бутылки и поставила на плиту.

– Очень любезно с вашей стороны. Я уж и не припомню, когда в последний раз пила настоящий кофе.

Сварив напиток, она разлила его по чашкам.

– У меня нет молока. С сахаром?

– Черный вполне подойдет.

– За прошедший год я научилась ценить каждую мелочь, которую раньше принимала как должное. Эти чашки и блюдца теперь мне дороже, чем фарфоровый сервиз, что был дома. Чашка кофе и сигаретка теперь приятнее обеда в «Нолле».

– «Нолле»?

– То был один из лучших ресторанов в Берлине. Вы даже представить не можете, как впечатлял этот город до войны. Опера, театры, кабаре, кино… Однако страшнее всего перемены в людях. Вы не поверите, на что они готовы ради куска хлеба.

– У нас жизнь тоже была не сахар, – заметил я. – Во время Великой депрессии и нам туго пришлось. Помню, родители пару лет не могли найти работу и мы едва сводили концы с концами. С тех пор я смотреть не могу на картошку, даже если голодный как собака. Когда мне было лет десять, один мужчина прямо перед нашим домом перерезал себе горло и умер на тротуаре. Повсюду промышляли барыги, обычным делом стали перестрелки средь бела дня, грабежи и так далее.

– Понимаю, но у нас дело не только в голоде, дефиците и лишениях. По большей части мы ко всему этому привыкли во время войны. А вот что произошло в прошлом году, после битвы… Эй, знаете? Давайте сменим тему. Расскажите о своих родителях. Они из Германии, верно? Откуда именно?

Мы говорили о моей семье, пока она курила одну сигарету за другой, словно не в силах преодолеть жгучую тягу к ним. В воздухе, подобно маленьким призракам, витали струйки табачного дыма и пара от кофе. Когда в комнате стало теплее, я снял пальто и повесил на спинку стула.

Мария перевернула свою чашку на блюдце.

– Мама умела предсказывать будущее по кофейной гуще. Еще ребенком научилась от горничной. Говорят, если посмотреть на дно чашки, то символы в нижней части поведают вам о прошлом, а в верхней – откроют будущее.

– Может, погадаете на своей чашке?

– Нужно подождать, когда гуща полностью осядет. Да, впрочем, не уверена, хочу ли знать, что ждет меня в будущем.

– Стало ли известно что-нибудь о трупе?

Мария с легким смущением покачала головой.

– Нет. На следующее утро я опять поговорила с дочкой, и она повторила, что ничего не видела.

– Зато видел я, Мария, поверьте мне. Тело было прямо там, в коридоре. С чего бы я стал такое выдумывать?

– Я задавалась тем же вопросом. Только мне по-прежнему непонятно, почему вы тем вечером пришли сюда.

Я рассказал о пьянице, который написал ее адрес на витрине парикмахерской. Она нахмурилась:

– То есть этот адрес?

– Именно.

– Как выглядел пьяница?

– Были сумерки. Вроде бы он старше меня, небольшого роста, волосы темные. Кого-то напоминает?

– Нет. И поэтому вы пришли сюда?

– Да. Я собирался встретиться кое с кем для интервью и подумал, что он так меня разыгрывает.

– Ладно, я вам верю. Что до девушки: может, она просто упала в обморок, а потом встала и ушла?

– Она была мертва. Я проверил пульс. И еще заметил кое-что странное: кожа у нее на ногах была немного темнее, чем на остальном теле.

– Вероятно, у бедняжки не оказалось чулок и она их нарисовала. Девушки так поступают, особенно когда идут на свидание.

Мария затушила сигарету в пепельнице и поднялась.

– Мне нужно в Тиргартен, чтобы обменять на еду сигареты, которые вы принесли. Вы когда-нибудь там бывали?

– Это что-то вроде черного рынка? Не бывал, но много о нем слышал.

– Хотите со мной? Можете оставить велосипед здесь и забрать его по возвращении. Мы поедем на трамвае. У меня есть билеты.

– Конечно, почему бы и нет?

– Спасибо. Извините, я отойду на минутку.

Когда Мария поднялась на второй этаж, я взял пальто со шляпой и вышел в коридор. Перед глазами вновь всплыла картина: мертвая девушка, почти подросток, обнаженная, неподвижно распростерта на полу, словно выброшенная вещь. Воспоминание стало еще ярче, будто все это время память проявляла пленку и распечатывала фотографию в лаборатории мозга.

Вскоре Мария спустилась, открыла пачку сигарет, вытащила пять штук, а остальные положила в карман к двум другим пачкам. Она успела причесаться и надеть зеленое шерстяное пальто с красным шарфом. Взяв пустой рюкзак, мы заперли дом и ушли.

Трамвай довез нас до Бранденбургских ворот, на которые отбрасывала длинную тень громада сгоревшего Рейхстага. Мы продолжили путешествие пешком. Мария рассказала, что до войны Тиргартен был самым большим парком в городе, название которого означает «зоосад»; ожесточенные бои превратили его в голую, выжженную пустошь на территории нынешнего британского сектора.

Статуи были разрушены, повреждены или украдены, уцелевшие после сражений деревья срубили на дрова, а ручьи и пруды превратились в зловонные лужи. Несколько участков земли горожане приспособили под картофельное поле, остальная территория представляла собой грязный пустырь. На восточной стороне голого пространства возвышался Мемориал павшим советским воинам – огромный монумент, спешно воздвигнутый празднующими победу русскими, западную границу охранял изуродованный силуэт Бранденбургских ворот[7].

То тут, то там виднелись группки людей, в основном мужчин, которые просто стояли рядками или неспешно прогуливались в поисках потенциальных покупателей. Мария, казалось, прекрасно ориентировалась на месте и направилась прямиком к торговцам продуктами. Тем временем я прошелся вдоль одного из рядов, разглядывая выставленные на продажу вещи.

В большинстве своем пожилые продавцы, закутанные в несколько слоев старого тряпья, показывали свои товары молча и уткнувшись взглядом в землю. Один протягивал моток пряжи, второй – отвертку, третий – несколько пуговиц, четвертый – щербатое блюдце, пятый – единственное яблоко. Я испытал потрясение: в каком, должно быть, они отчаянии, раз готовы стоять часами на холоде в надежде продать этот хлам или обменять на нечто столь же никчемное.

Я остановился перед женщиной, которая протянула мне маленький штопор с ручкой из оленьего рога, и спросил цену.

Избегая моего взгляда, она ответила:

– Не знаю.

– Не знаете?

Она больше ничего не сказала, просто стояла, уставившись в грязь под ногами. Я дал ей банкноту в пятьдесят СВК-марок[8], положил штопор в карман и отправился на поиски Марии.

Она обменивала семь своих сигарет на пачку муки и пакетик дрожжей, которые затем положила в рюкзак. Тем временем ко мне подошел мальчик, одетый в шорты, несмотря на холод, и протянул маленькую кожаную коробочку с Железным крестом[9].

– Десять сигарет, – сказал он по-английски. – Серебро.

– Прости, но мне это неинтересно.

– Хорошее серебро. Для вас – девять сигарет.

Мы стояли лицом к лицу посреди небольшой толпы, достаточно близко, чтобы я отчетливо почувствовал его запах. Внезапно справа от мальчишки мелькнул кулак и угодил ему прямо в лицо. Тот, однако, и глазом не моргнул.

– Восемь сигарет, – сказал он, не отводя от меня пристального взгляда.

От второго удара он попятился на пару шагов. Нападавшим был мужчина лет тридцати пяти, невысокий, худощавый, с большим багровым шрамом на лице.

– Семь сигарет. Серебро, – не унимался ребенок.

Из его правой ноздри вытекла тонкая струйка крови.

– Говорил же тебе, это моя точка! – закричал мужчина со шрамом. – Проваливай!

– Шесть сигарет, – продолжал торговаться мальчик, не обращая на нападавшего внимания.

К нам подошла Мария.

– Оставь ребенка в покое, скотина! – отругала она мужчину со шрамом. – Как тебе не стыдно!

Я сунул мальчику в руку купюру, но орден не взял. Паренек юркнул в толпу, убегая от обидчика. Мария принялась торговаться с женщиной за три банки фасоли и маленький пакетик сахара. Когда она закончила, наполовину заполнив рюкзак, мы направились к трамвайной остановке. Никто из нас не проронил ни слова.

Уже в трамвае спустя пару минут поездки я заметил в окне навес уличного кафе, неожиданно симпатичного, и предложил Марии перекусить со мной за компанию.

– Я не позавтракал и теперь проголодался.

– Вы и так слишком добры ко мне.

– Прошу вас, мне надоело есть в одиночестве.

Мы вышли на следующей остановке и вернулись к кафе. Там половину столиков заняли солдаты, в основном британцы и русские, многих сопровождали девушки. Обстановка была спокойной, а меню на удивление богатым, словно дефицит продуктов существовал где-то далеко, в другом мире. Я вспомнил рынок всего в двух милях отсюда и лица торговцев с покупателями.

Когда мы сделали заказ, Мария сказала:

– Может, зря я вам это говорю, но я впервые в кафе после окончания войны. Посмотрите на этих дам, как они одеты! А я похожа на чучело. Прошу вас, спрячьте рюкзак под стол.

– Вы очень мило выглядите. Меня пару раз приглашали в клуб в Целендорфе, но там я чувствовал себя неуютно. Все говорили только о войне, и мне стало стыдно, что я не пошел служить.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему не пошли?

– Учился в колледже.

– Сколько вам лет?

– Двадцать четыре.

– Вы правильно сделали, что не подались в армию. Слишком много молодых людей погибло ни за что. У вас есть братья или сестры?

– Была младшая сестра Анна. Она умерла в пять лет.

– Простите. Я не хотела…

– Ничего страшного. Много времени прошло.

Официант принес нам вино и закуски. Мария явно умирала с голоду, однако старалась есть неспешно. В этой обстановке она выглядела иначе: не такой злой, не такой испуганной, не такой печальной. Когда подали основное блюдо, моя спутница почти не притронулась к своему. Я спросил, нравится ли ей еда, но она уклонилась от ответа и пересказала рецепт того, что выбрал из меню я, – типичный образец прусской кухни, щедро сдобренный уксусом и сахаром. Подошел официант, чтобы узнать, всем ли мы довольны, и Мария попросила завернуть ей почти нетронутое блюдо с собой. Тогда я понял, что она приберегла его для Лизы.

Заморосил дождь, и прохожие пораскрывали зонтики. На террасе появилась пожилая цветочница и стала ходить от одного столика к другому. Голубоглазый советский офицер с юным лицом и увешанной медалями грудью выкупил все гвоздики, а затем раздал по одной каждой женщине в кафе, всякий раз отвешивая галантный поклон. Когда он подошел к нашему столику, Мария побледнела, однако приняла цветок и положила на скатерть.

Мы оба закурили.

– Позвольте поинтересоваться, как умер ваш муж? – спросил я.

– Его звали Рюдигер, – начала она. – Он погиб в Бельгии, при наступлении в Арденнах, в декабре сорок четвертого. Шесть месяцев спустя война закончилась. Мне не сказали, как все произошло, только что смерть была быстрой, хотя так всегда говорят ближайшим родственникам. Я пыталась разыскать его сослуживцев, но они либо погибли, либо находятся в плену в Германии или где-то еще. Мы прожили вместе всего десять месяцев, прежде чем его отправили на фронт, а после почти не виделись: только пять раз, и то всего на неделю или две. Ему было двадцать пять, когда мы поженились, и тридцать, когда он скончался. Иногда я задумываюсь, знала ли мужа вообще. Он прекрасно играл на скрипке.

– Как вы думаете, что будет дальше?

– В каком смысле?

– В смысле – с этой страной, с народом. Здесь так много злобы, так много мучений, столько людей потеряли близких и все имущество. Не представляю, как они смогут вернуться к нормальной жизни.

Мария пожала плечами:

– Пожалуй, вернуть все на круги своя невозможно, но в этом вся суть. Вы либо двигаетесь дальше и приспосабливаетесь, либо застреваете в прошлом и погибаете, как рыба, примерзшая ко льду. Я уже привыкла жить сегодняшним днем, и единственное, о чем думаю, – это как накормить Лизу завтра.

Я оплатил счет и, уходя, заметил, что Мария оставила на столе подаренную русским офицером гвоздику.

– Ваш цветок…

– Ничего.

Когда мы вернулись к ее дому, на крыльце сидела странная женщина средних лет. Голову с седыми сальными волосами покрывала своеобразная военная фуражка, а слишком большое шерстяное пальто, первоначальный цвет которого теперь не поддавался определению, было подпоясано веревкой.

Женщина оторопело взглянула на нас и воскликнула:

– Нам нужно обсудить Ингу! Она больна! Ты должна помочь!

– Мне сейчас некогда, Хельга, – отмахнулась Мария.

Женщина нахмурилась:

– Нам нужно поговорить, немедленно!

Мария пропустила ее слова мимо ушей, открыла дверь и жестом пригласила меня войти. В коридоре я спросил о незваной гостье.

– Она приехала этим летом, даже не знаю откуда, – объяснила Мария, унося рюкзак на кухню. – Называет себя Хельгой. Похоже, ее дочь Инга погибла во время бомбежки, и она сошла с ума. Сейчас живет где-то на этой улице.

– Послушайте, мне нужно проявить несколько фотографий. Вы не знаете, где найти фотолабораторию?

– Вообще-то, знаю. На Шарлоттенштрассе, прямо напротив парка, там есть аптека с проявочной.

– Понял, спасибо.

Я помог ей расставить продукты по полкам и вышел на улицу.

Женщина в фуражке исчезла. Когда я прощался, Мария спросила, увидимся ли мы вновь.

– Не знаю. Вероятно, я уеду примерно через две недели.

– Спасибо вам за все, Джейкоб.

– Берегите себя.

Вернув велосипед соседу, я поднялся к себе и обнаружил подсунутую под дверь записку: Белфорд приглашал меня в девять часов вечера на встречу в клубе под названием «Феминина» в округе Митте. Он располагался недалеко от границы русского и американского секторов. Сунув приглашение в карман, я выкурил сигарету и отправился на поиски Шарлоттенштрассе.

Найти аптеку оказалось делом немудреным, поскольку она находилась на первом этаже единственного уцелевшего здания на этой стороне улицы и имела большую витрину. Пожилой аптекарь в белом халате подтвердил, что может проявить мои фотографии.

Я отдал ему свой «Кодак» с пленкой внутри, и он взвесил его на ладони.

– Отличный аппарат, – оценил он и указал на заднюю часть магазина. – Могу продать вам еще лучше по весьма выгодной цене.

– Спасибо, но мой меня полностью устраивает, – ответил я. – Осторожнее с пленкой. Она важная.

– Разумеется. Вы ведь не из Берлина? У вас акцент.

– Я американец. Журналист.

В его поведении появилась едва заметная сдержанность.

– Никогда бы не догадался. Десяти сигарет будет достаточно. Мне приходится покупать растворы и бумагу на черном рынке.

Я отсчитал нужное количество сигарет, и он положил их в ящик стола, прежде чем удалиться в проявочную, чтобы достать пленку. На стенах висели афиши в рамках – похоже, к старым немецким фильмам, – а на полу возле стойки виднелось несколько выцветших пятен, словно от луж крови.

Минут десять спустя аптекарь вернулся в резиновых перчатках и сообщил, что фотографии будут готовы через два часа.

Я достал из сумки карту и разложил на прилавке.

– Не поможете мне найти адрес? Вот этот.

– Тут полицейский участок. – Он бросил на меня подозрительный взгляд.

– Верно.

Аптекарь взял карандаш и начертил самый удобный маршрут.

– Прямо отсюда. С другой стороны парка можете сесть на трамвай.

– Спасибо.

– Мне не нужны неприятности.

– Не волнуйтесь, вам ничто не угрожает.

Двухэтажное здание полицейского участка выглядело свежеотремонтированным, а в приемной пахло краской и лаком. Я попросил дежурного о встрече с кем-нибудь из отдела по расследованию убийств. Казалось, тот сильно встревожился при виде моего удостоверения представителя прессы и велел подождать на скамейке у входа.

Не успел я сесть, как со мной заговорила соседка, обеспокоенная женщина, чей четырнадцатилетний сын пропал два дня назад. Мальчик, потерявший на войне отца, осенью бросил школу и ввязался в торговлю на черном рынке из-за некоего смутьяна по имени Уолтер-как-то-там. Женщина уже совсем извелась и теперь была убеждена, что полиция ради нее и пальцем не пошевелит.

Наконец ко мне спустился мужчина на вид лет под сорок, но с абсолютно седыми короткими волосами. Он представился инспектором Рудольфом Бауэром и внимательно изучил мое журналистское удостоверение. Я сообщил, что хочу заявить об убийстве, свидетелем которого стал несколько дней назад.

– Убийство? Несколько дней назад? Где?

– В Кройцберге. Я обратился в нужный участок? За этот округ вы отвечаете?

– Все верно. Когда именно, герр Хубер?

– В пятницу вечером.

– Почему же вы не пришли к нам в пятницу вечером?

– Наша военная полиция велела мне не вмешиваться в расследование. Но позже я понял, что никакого расследования не проводится… Послушайте, мы можем поговорить где-нибудь в более укромном месте?

– Все кабинеты сейчас заняты. – Инспектор выглядел сконфуженным. – Видите ли, в здании ремонт. Но можно посидеть во дворе.

Выйдя, мы опустились на скамейку, я предложил Бауэру сигарету и подробно изложил события той ночи.

– Итак, – подытожил инспектор, – когда вы вернулись на место преступления с… с этими людьми, тела уже не было?

– Вероятно, его кто-то унес.

– Или, вопреки вашему впечатлению, девушка на самом деле была жива и ушла сама.

– Я на сто процентов уверен, что она была мертва.

Он достал из кармана ручку с блокнотом на спирали и записал адрес Марии и приметы убитой.

– Так, а теперь расскажите о мужчине, который написал адрес на витрине: как он выглядел, во что был одет, все, что вспомните. Где именно вы его видели?

– Я сидел в кафе… забыл название. Около парикмахерской.

– Их в тех местах не так уж много, мы ее непременно отыщем. Теперь попытайтесь вспомнить место происшествия: вы заметили следы борьбы? Перевернутые предметы мебели или пятна крови на полу? На руках жертвы были раны, говорящие о самозащите? Я пытаюсь установить: девушку убили там, где вы ее нашли, или перенесли туда после совершения преступления.

– Она была жестоко избита и почти наверняка изнасилована. Я не эксперт, но мне показалось, что ее убили в другом месте. Думаю, преступник затащил тело в дом и скрылся.

– Вероятно, он воспользовался тем, что хозяева забыли запереть входную дверь, и спрятал тело.

– И еще кое-что.

– Что?

– Я заметил у нее на ступнях белую краску.

– Краску?

– На мой взгляд, это та же самая краска, которую русские использовали накануне, чтобы нанести демаркационную линию своего сектора.

– С чего вы так решили?

– Краска была флуоресцентной – полагаю, не самая распространенная в округе. А значит, девушка, вероятно, босиком пересекла границу советского сектора и нашего.

– Эта линия находится по меньшей мере в получасе ходьбы от указанного вами адреса. Жертве пришлось бы преодолеть босиком довольно большое расстояние.

– Верно.

– Что ж, на данный момент у нас руки связаны. – Инспектор убрал блокнот с ручкой в карман. – Можно попытаться разыскать мужчину, который написал адрес на витрине. Он либо стал свидетелем преступления, либо сам убийца. Разумеется, с таким же успехом можно искать иголку в стоге сена. Однако без тела не получится официально начать расследование.

– У вас есть свидетель – я. И вероятно, кто-то заявил о пропаже девушки.

– Вы хоть представляете, сколько у нас сейчас открытых дел о пропавших без вести? Позвольте вас просветить: больше двух тысяч. Сотня прямо здесь, в Кройцберге. Люди постоянно на улицах, пытаются подзаработать, чтобы выжить. А у нас в участке всего шесть сыщиков и одиннадцать силовиков.

– Вовсе не обязательно расследовать каждое дело о пропаже, только те, в которых фигурируют девушки, пропавшие за последние три дня. Если вы покажете мне их фотографии, возможно, я опознаю убитую.

Инспектор внимательно посмотрел мне в глаза.

– Почему вы так заинтересованы в этом деле, герр Хубер? Пишете статью?

– Нет, я приехал в страну, чтобы взять интервью у американского офицера.

– Ясно. Что ж, извините, только мы не можем действовать исключительно на основании вашей истории, к тому же, на мой взгляд, не вполне содержательной. Даже ваше описание пьяницы, который написал адрес на стекле, довольно расплывчато. Но все равно спасибо, что пришли к нам и сообщили о случившемся.

Я предложил инспектору еще одну сигарету, и мы курили в молчании, дрожа от холода и пытаясь оценить друг друга. На Бауэре был галстук и безукоризненно чистый, отглаженный костюм, однако воротничок и манжеты белой рубашки пожелтели, а подошвы черных ботинок истерлись до толщины бумаги.

– Инспектор Бауэр, вы производите впечатление честного человека, который душой болеет за свою работу, – начал я.

– Спасибо, – кивнул он. – Разумеется, ведь мне за это платят.

– Тогда давайте вместе поищем девушку по описанию среди пропавших без вести за последние несколько дней. Прошу вас. Хотя бы это вы можете сделать. Если мы ее не найдем, вы меня больше никогда не увидите. Обещаю.

Долгое время он просто смотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли, и наконец ответил:

– Хорошо. За углом есть закусочная «У Герберта». Ждите меня там через десять минут.

Закусочная располагалась на первом этаже трехэтажного исторического здания, фасад которого испещряли пулевые отверстия. Когда я вошел, посетители одновременно замолчали и уставились на меня. На всех были рабочие комбинезоны и ботинки, забрызганные побелкой.

Я заказал чашку чая.

– Извините, чай закончился, – ответил официант.

– А что у вас есть?

– Только шнапс.

– Давайте.

Взяв напиток, я сел за столик и выглянул в окно. В дверь просунулась голова мальчишки: паренек предложил купить газету, но вскоре исчез несолоно хлебавши. Официант включил радио за стойкой, и работники обратились в слух. У шнапса был такой привкус, будто во время перегонки кто-то уронил в чан грязные носки.

Инспектор появился ровно через десять минут и придвинул к моему месту стул. Отклонив предложение выпить, положил на стол синюю папку.

– В этом районе числятся пропавшими две девушки, подходящие под ваше описание. Я покажу вам их фотографии. Пожалуйста, посмотрите внимательно.

Он протянул мне два маленьких снимка, и я изучил каждый по очереди.

– Нет, ни одна не похожа.

– Точно?

– Совершенно точно. Она была моложе. И, как я уже упоминал, с родинкой на правой щеке.

Бауэр вернул фотографии в папку.

– Что ж. Сейчас я покажу вам еще одну. О пропаже этой девушки вчера днем заявила французская военная администрация Большого Берлина. Штаб-квартира французов находится в районе Фронау. Он не в нашей юрисдикции, но о пропавшей сообщили сюда, поскольку она проживала в Кройцберге. В понедельник утром девушка не явилась на работу, а соседка по квартире утверждает, что не видела ее с пятницы, поэтому в итоге завели дело.

Он показал мне снимок, и я сразу узнал девушку, хотя на фотографии у нее были короче волосы, а лицо, смотревшее в камеру, разительно отличалось от маски боли и ужаса, увиденной мной в тот роковой вечер.

– Да, это она. Точно! Видите вот тут родинку? Это она.

– Вы уверены, герр Хубер? Было поздно и, вероятно, темно.

Я едва не выпалил о сделанных мною фотографиях, однако они все еще находились в проявочной.

– Инспектор, – вернув снимок, начал я, – понимаю ваше недоверие, но у меня нет сомнений: той ночью я видел тело этой девушки, и я готов подтвердить свои слова официально. Как ее зовут?

Бауэр убрал фотографию в папку, затем достал из кармана блокнот и начал листать странички.

– Амалия Шульц, двадцать один год. Как я и сказал, она работает во французской военной администрации – машинисткой, в отделе подполковника Анри Мориса Жозефа Дюплесси. Мы уже допросили женщину, которая с ней живет.

– У нее есть родители или другие родственники?

– Она не местная. Приехала из Штутгарта два года назад, чтобы ухаживать за больной тетей со стороны отца. Несколько месяцев спустя ее родителей и сестру арестовали и отправили в Дахау. Никто из них не выжил.

– За что их арестовали?

– Я не располагаю точными сведениями о причинах ареста. Могу предположить, что они укрывали беглеца или что-то в этом роде. Тетя фройляйн Шульц умерла в августе, и девушка решила остаться в городе, поскольку нашла работу машинистки. Она сдавала вторую спальню в доме женщине из того же отдела. Как я уже говорил, в последний раз Шульц видели, когда она уходила с работы в пятницу, около шести часов вечера.

– Она была совершенно голой и, верно, преодолела босиком довольно большое расстояние, прежде чем ее убили.

Бауэр достал из кармана ручку и набросал что-то в блокноте, затем пододвинул ко мне: на листке была примерная схема Берлина, расчерченная на четыре сектора союзников.

– Место работы Шульц здесь, во французском секторе, – начал он. – По словам коллег, она ушла примерно в шесть. Итак, если она отправилась в Кройцберг на велосипеде и выбрала кратчайший маршрут, то должна была въехать в советский сектор вот тут, а затем здесь – в американский. На дорогу ушло бы не меньше часа. Однако вы нашли ее тело тут, примерно в половине одиннадцатого, спустя четыре часа.

– Американскую границу она пересекла босиком, а значит, велосипеда у нее больше не было, и, скорее всего, к тому времени она уже довольно долго шла.

– Возможно.

– Вы сказали, что ее соседка работает в том же отделе. Почему они не ушли вместе?

– Хороший вопрос. Однако теперь, герр Хубер, раз уж мы оба здесь, я хотел бы поговорить о вас, если не возражаете.

– Зовите меня Джейкобом. Что вы хотите знать?

– Я обратил внимание, что вы то и дело поглядываете на часы. Привычка такая или вы куда-то спешите?

– В самом деле? Даже не замечал.

– Я вас об этом спрашиваю, потому что вы очень точно помните, во сколько тот пьяница написал на витрине адрес.

– Да. Было десять часов и четыре минуты.

– Что вы там делали в столь позднее время?

– Как я уже сказал, ждал американского офицера, у которого мне необходимо взять интервью.

– Во сколько вы должны были с ним увидеться?

– В девять часов. Он так и не явился, но я решил подождать.

– Это он предложил место встречи?

– Да.

– Как его зовут?

– Белфорд. Майор Глен Белфорд. Почему вы спрашиваете?

– Чтобы установить хронологию. Вероятно, вы обнаружили тело, скажем, в двадцать минут одиннадцатого.

– Да, именно так. После того как я покинул кафе, ушло минут пятнадцать на то, чтобы найти нужный адрес.

– Ясно. Также вы упомянули, что девочка, Лиза, видела тело внизу часом ранее, то есть в девять – девять тридцать.

– Так она сказала. У нее на столе есть часы, я их помню, только не уверен, что девочка умеет определять время. Ей всего пять.

– И еще кое-что: вы отправились по адресу сразу же после того, как пьяница пальцем написал его на витрине.

– Все верно.

– Почему же вы ввязались в эту историю, а не продолжили ждать майора, с которым должны были встретиться в кафе?

– Я решил, что он играет со мной в кошки-мышки.

– В кошки-мышки? Как вас понимать?

– Сперва я подумал, что кто-то, возможно Белфорд, послал этого парня написать адрес специально для меня.

– Но он был не для вас?

– Наверняка нет. Скорее всего, случайное стечение обстоятельств.

– Или же этот пьяница знал, кто вы такой. Знал, что вы журналист, и нашел способ сообщить об убийстве обходным путем, не обращаясь к вам лично.

– Не думаю. Он походил на настоящего бродягу. Кроме того, здесь я стараюсь не привлекать к себе внимания.

Инспектор убрал блокнот с ручкой в карман и наклонился ко мне через стол.

– Герр Хубер, в вашей стране у вас когда-нибудь были неприятности с полицией?

– Какого рода неприятности?

– Всякого рода. Вы меня понимаете.

– Нет, не было. Почему вы спрашиваете?

– Появившийся из ниоткуда пьяница пишет пальцем адрес на грязном стекле витрины. Не раздумывая ни мгновения, вы направляетесь туда, и вот те раз! – находите тело девушки, убитой часом ранее. Более того, этот самый пьянчуга шатается по улицам во время комендантского часа, каким-то чудом не попадаясь полицейским и военным патрулям. Вы журналист, герр Хубер. Поставьте себя на мое место. Разве вы не отнеслись бы к этой истории с долей недоверия?

– Зачем мне врать? Я же сам к вам пришел. Мог просто промолчать об увиденном, но не стал. И я узнал девушку на фотографии.

– По моему опыту, обычно люди лгут по двум причинам: надеются что-то выгадать или из страха.

Меня ошеломила перемена в его отношении ко мне.

– И та и другая причина неверны. Послушайте, теперь я подозреваемый?

– Скажите, герр Хубер, вы когда-нибудь встречались с фройляйн Шульц? При каких-либо обстоятельствах? Например, когда при исполнении журналистских обязанностей посещали французскую администрацию?

– Нет, не встречался и не посещал. Я даже не знаю, где находится французская администрация. На что вы намекаете?

– Вот что нам пока известно: Амалия Шульц исчезла в пятницу вечером, и, похоже, вы об этом что-то знаете. Как она исчезла и действительно ли вы видели ее труп – пока что вопросы без ответа.

– Ее также видела девочка.

– По вашим словам, она утверждает обратное.

– Полагаю, Лиза солгала, испугавшись присутствия стольких чужаков у себя дома посреди ночи.

– Что ж, хорошего вам дня и спасибо за помощь. Надеюсь, вы не планируете уезжать из Берлина в ближайшее время.

– Вероятно, через две недели, но дело-то в другом! Разве вам не полагается взять у меня официальные показания или нечто подобное?

– На этом пока все. При необходимости я с вами свяжусь. И сообщите, если смените квартиру.

Он взял папку и встал.

– Можете дать мне адрес соседки Шульц? – попросил я. – Хотел бы с ней поговорить.

– Это еще зачем? Вы вроде как не собираетесь писать статью о произошедшем.

– Не собираюсь, но…

Инспектор вновь пожелал мне хорошего дня и был таков.

Едва он ушел, я заплатил за шнапс и, обдумывая наш разговор, отправился обратно в аптеку. Теперь, когда погибшая перестала быть просто девушкой, а получила имя, которое можно привязать к воспоминанию о ней, события той ночи обрели в памяти еще большую четкость. Но в конечном счете инспектор был прав: пусть я и доверял своим глазам, весь мой рассказ не только вызывал сомнения, но и ставил меня в довольно неудобное положение.

Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, я повернулся и увидел мальчишку в серой суконной курточке, с уродливым красным шрамом поперек лица. Я уже заметил ребенка ранее – в автобусе по дороге из аптеки в полицейский участок. Мальчик остановился одновременно со мной, внезапно заинтересовавшись товарами в витрине магазина. А едва я продолжил путь, пустился следом. Тогда я развернулся и подошел прямо к нему.

– Кто ты такой? Почему следишь за мной? – спросил я по-немецки.

Пустой правый рукав его куртки крепился к карману английской булавкой. Преследователь молча ухмыльнулся.

– Уходи!

– Не могу, – возразил мальчишка. – Я ей пообещал.

– Пообещал следить за мной? Кому?

Он подмигнул и приложил к губам указательный палец, дрожа от холода.

– Это тайна.

– Иди домой. Ты замерзнешь насмерть.

– Я гораздо крепче, чем вам кажется! – запротестовал он и вдруг пустился в пляс на негнущихся ногах, быстро притоптывая поношенными ботинками. – Видите? А?

Прохожие покосились на нас, и я велел мальчишке остановиться. На пару мгновений он застыл, потом подтер сопли рукавом.

– Сколько она тебе заплатила?

– Нисколько. – Он закатил глаза. – Она обо мне заботится.

Я достал бумажник и вытащил купюру.

– Будет твоей, если оставишь меня в покое и вернешься домой.

Он сплюнул на тротуар и вновь вытер нос.

– Давай, бери, – настаивал я.

Не проронив ни слова, мальчик взял деньги, перешел через улицу и исчез из виду.

Когда я добрался до аптеки, она оказалась заперта, поэтому пришлось постучать в витрину. Вскоре дверь приоткрылась, фармацевт хмуро уставился на меня сквозь образовавшуюся щель.

– Вы опоздали.

– Знаю, простите.

– Говорите, вы журналист? Можно взглянуть на ваше удостоверение?

Я достал из бумажника документ и показал ему. Он помешкал, затем открыл дверь и впустил меня.

– Настоящее? Удостоверение то бишь.

– Конечно подлинное. Вы проявили фотографии?

– Проявил. – Он прокашлялся. – Она мертвая, да? Женщина на снимках.

– Да, они сделаны на месте преступления.

– Вы же понимаете, что мне придется доложить о них в полицию?

– Если вы намерены меня шантажировать, не тратьте время попусту. Я уже сообщил в полицию. Поэтому и опоздал.

Уголки губ мужчины опустились, он выглядел разочарованным.

– Я всерьез обеспокоен, – надменно заявил аптекарь.

– Послушайте, я устал и хочу домой. Просто отдайте мне фотографии, за проявку которых вы получили плату, и займитесь своими делами.

– Как грубо.

– Пожалуй.

– Я мог бы сказать, что пленка испорчена, и оставить фотографии себе.

– Могли бы, да, но тогда у вас возникли бы неприятности.

Он исчез в глубине магазина и вернулся с большим коричневым конвертом, который вручил мне.

– Негативы внутри.

– Надеюсь, вы не сделали копий.

– Все равно надо бы позвонить в полицию, – пробормотал аптекарь, прежде чем захлопнуть у меня перед носом дверь.

Я вернулся домой в холодном поту. Умываясь в кухонной раковине, поймал в зеркале свое отражение. Глаза ввалились, их обрамляли темные отечные круги: мое лицо стало походить на все те, что встречались мне последние три недели. Я принял таблетку аспирина, накинул на себя одеяло и вскрыл конверт.

Фотографии оказались сильно размытыми и зернистыми, я едва различил тело на полу. Более того, не обнаружилось никаких фрагментов коридора или деталей, позволивших бы привязать карточки к конкретной дате, – фотографии могли быть сделаны где и когда угодно. Но всяко лучше, чем ничего: пусть и нечеткие, снимки все же доказывали, что увиденный мной той ночью труп существовал на самом деле. Изучив фотографии внимательнее, я заключил, что следует поискать другую проявочную, где изображения можно увеличить и сделать черты лица жертвы более четкими. Я положил фотографии обратно в конверт, который спрятал под шкафчик на кухне, негативы же сунул под матрас, после чего почти мгновенно заснул.