Ранним утром меня разбудил громкий стук в дверь. Я выбрался из постели, накинул поверх пижамы пальто и взялся за ручку – она казалась липкой и холодной, как и все, к чему я прикасался в этом городе.

Вошел капитан Боб Гарднер и положил на столик в кухоньке объемистый бумажный пакет. Капитан со школьной скамьи приятельствовал с моим редактором в Чикаго, который попросил помочь мне с журналистским удостоверением и ввести в курс дел.

– Доброе утро, – поздоровался я, взглянув на часы: они показывали без двадцати девять.

– Вообще-то, не такое уж и доброе, – буркнул Гарднер, выуживая из пакета газету. – Прочтите-ка, а я сварганю завтрак. – Он постучал пальцем по одной из заметок. – Кстати, в следующий раз не забудьте улыбнуться в камеру.

Пока мой гость возился на кухне, я открыл окно и, присев на край кровати, прочитал статью из «Немецкой народной газеты», которая издавалась в советском секторе и служила официальным рупором поддерживаемой СССР Социалистической единой партии Германии.

– Насколько все плохо? – поинтересовался я, закуривая предпоследнюю сигарету в пачке.

– Довольно плохо, – ответил Гарднер, разливая в кружки кофе из термоса. – А теперь давайте перекусим.

Я выпил кофе и докурил сигарету, после чего мы молча жевали под аккомпанемент скрежета баков, которые мусорщики тащили по улице.

В материале сообщалось, что накануне вечером была изнасилована и убита неизвестная девушка, скорее всего немка. Предположительно, преступление совершил американский патруль. Далее называли мое имя и заявляли, будто, случайно наткнувшись на тело, я обратился за помощью к советским солдатам, якобы из опасения, что американские власти постараются скрыть убийство, как поступали в других схожих случаях. К сожалению, доблестные советские блюстители закона прибыли на место преступления слишком поздно и злоумышленники успели спрятать труп.

Гарднер оглядел мое пристанище неодобрительным взглядом. Смуглый, с глубоко посаженными темными глазами и зачесанными назад черными волосами он больше походил на военного из голливудских фильмов, чем из настоящей жизни.

– Все никак в толк не возьму, почему вы решили поселиться в этой дыре, – проговорил он. – Можно подумать, скрестили мышеловку с обувной коробкой, и теперь вы живете в жутком плоде их противоестественного союза.

– Когда я выбирал жилье, то собирался остаться всего на несколько дней. Я и не догадывался, что Белфорд решит поиграть со мной в кошки-мышки и мне придется гоняться за ним по всему городу.

– Будь я знаком с этим типом, сказал бы ему пару ласковых. – Гарднер зевнул. – Не поведаете о произошедшем вчера? Поверить не могу, что вы стали гвоздем программы в пропагандистском тексте из коммунистической газетенки. Мало того, что вас угораздило найти труп, так в довершение всего вы еще и связались с русскими, которые, на ваш взгляд, заслуживают больше доверия в расследовании этого дела, чем мы.

– Я нашел труп, тут они не солгали, чего не скажешь об остальном.

– Ладно, выкладывайте.

Я сообщил, как наткнулся на мертвую девушку, как забрел в советский сектор, как меня задержал патруль и как наконец под дулом автомата я привел русских на место преступления в Кройцберг, где обнаружил, что за время моего отсутствия труп успел пропасть. Услышав фамилию офицера, Гарднер меня прервал:

– Вы сказали Тищенко? Бойко Тищенко?

– Все верно. Он настаивал, чтобы я его запомнил.

– Он работает на Котикова и Тюльпанова. Первый – начальник Советского информационного бюро, а второй – его правая рука. Вы угодили прямо в яму со змеями.

Я закурил последнюю сигарету и скомкал пустую пачку.

– Тюльпанов умен и очень образован, – продолжал Гарднер. – В прошлом году ему поручили возродить местную культурную жизнь, чтобы сложилось впечатление, будто советские солдаты способны на нечто более духовное, чем грабежи и изнасилования. Под его руководством возобновились концерты труппы Государственной оперы и других театров, Тюльпанов организовал гастроли Большого в Берлине. Также основал Дом культуры, который, несмотря на название, не что иное, как логово русских шпионов и их немецких информаторов.

– Все это не имеет ко мне никакого отношения, – заметил я. – Я здесь только ради интервью с Белфордом, помните?

– Ну, вы теперь в самой гуще событий, хотите того или нет. Убийство уже пытаются повесить на нас, хотя никто даже не знает наверняка, было ли убийство, а значит, поползут всевозможные слухи.

– Убийство было. Я знаю наверняка. Когда я ушел из дома, убийца вернулся и спрятал труп.

– Не важно. Русские сейчас на нас зуб точат.

– Почему?

– Потому что они проиграли выборы в Берлине и теперь ищут козла отпущения.

– Понятно. Кстати, мне нужно купить сигарет. Не окажете услугу?

– В пакете есть две пачки «Лаки страйк». А еще кофе, шоколад, сыр, мыло и бритвы.

– Спасибо.

– На здоровье. Наши хотели посадить вас на ближайший поезд до Гамбурга, а затем – на пароход домой. И ваше немецкое происхождение делу не помогает, если вы понимаете, о чем я. Но я их убедил, что такими действиями мы только добавим масла в огонь, создавая впечатление, будто заметаем следы.

– Мне все равно, чего они хотят. Я иду в полицию.

– Зачем?

– Затем, что убили человека. В нашем секторе, между прочим.

– Не стоит спешить. Советы повязали начальника берлинской полиции, Маркграфа, так крепко, что он даже бровью пошевелить не может.

– Как?

Гарднер допил кофе и поставил кружку на стол.

– Учитывая обстоятельства, в этой стране у всех есть темное прошлое, и будущее каждого зависит от того, кто судьи и закроют ли они глаза на те или иные прегрешения. Сразу после взятия Берлина Советы целых три месяца заправляли городом в одиночку. К тому времени как сюда добрались мы, они уже поставили своих марионеток почти на все ключевые посты. Возьмем, к примеру, Маркграфа: прежде он не имел никакого отношения к полиции, был пехотинцем, на Восточном фронте его ранили и взяли в плен. За два года лагеря для военнопленных он стал коммунистом. Полиция пляшет под дудку Советов, а слова «изнасилование и убийство немки в американском секторе» – это музыка для их ушей.

– Я попытаюсь найти честного полицейского, готового провести беспристрастное расследование.

– С таким же успехом можете искать девственницу в борделе. Ладно, допустим, вы найдете святого. А на следующий день русские переведут его на другое дело, арестуют или отправят в один из своих лагерей.

– Да бросьте!

– Послушайте! Легавые находятся в весьма щекотливом положении. Перед войной нацисты объединили все правоохранительные органы в одну организацию. То есть крипо[6] работало рука об руку с гестапо и СД, разведывательным подразделением СС. Недалеко от Рейхстага стоит здание из красного кирпича под названием Роте Бург: там заседало полицейское руководство. Мы до сих пор не знаем точно, кто кем был и что делал во время войны, и не узнаем никогда, потому что архивы уничтожены. Но что мы знаем точно, так это что нацисты регулярно использовали полицию для грязной работы и она подчинялась им беспрекословно.

– Ладно, тогда я обращусь к нашей военной полиции. Поскольку преступление произошло в американском секторе, она обязана заинтересоваться.

– И что именно вы там сообщите? Вы не можете провести опознание: трупа-то нет.

– Труп был, но его спрятали.

– Вам просто-напросто не поверят.

– К счастью, вчера вечером у меня был с собой фотоаппарат, и я сделал пару снимков. – Я указал на свою сумку. – Пленка здесь.

– Прошу прощения?

– Вы не ослышались. Мне только нужно найти место, где ее проявить.

– Надеюсь, вы не заикнулись о ней перед русскими?

– Если бы они знали о пленке, то кричали бы об этом во всех своих газетах, вам так не кажется?

Гарднер поднялся, а я убрал сигареты и провизию из пакета в шкаф. Передвигаясь в крошечном помещении, мы почти задевали друг друга.

– Теперь поедем в Дом Америки, – заявил капитан. – С вами кое-кто хочет познакомиться.

– Кто?

– Некто очень важный. Одевайтесь, я подожду в коридоре.

Гарднер вышел, оставив дверь приоткрытой. Захлопнув окно, я почистил зубы, побрился, переоделся и положил в наплечную сумку шоколадные батончики и несколько пачек сигарет – единственную твердую валюту в Берлине. Когда я переступил порог квартиры, ждавшие в коридоре двое мужчин в форме вежливо попросили у меня ключи.

– Не беспокойтесь. Я просто хочу удостовериться, что вам не установили жучки, пока вы находились у русских, – объяснил Гарднер.

– Зачем им меня прослушивать?

– Зачем кошки ловят мышей? Такая у них работа. Мы также сменим замок. Позже я выдам вам новые ключи.

– Не знаю, можно ли сменить замок. Надо сперва попросить разрешения у хозяина.

– Вы один из нас, а нам можно все. Мы выиграли войну, помните?

Дом Америки, который мне уже доводилось посещать, располагался в Шёнеберге, в самом сердце нашего сектора. Округ внешне не пострадал во время войны, отчего возникал почти сюрреалистический контраст с остальной частью города. Когда союзники делили послевоенный Берлин, русские взяли себе все промышленные зоны (и незамедлительно демонтировали и целиком перевезли к себе в СССР заводы и фабрики), а также спальные районы рабочего класса, которые сочли плодородной почвой для коммунистической пропаганды. Мы же предпочли комфорт и безопасность западных районов, преимущественно заселенных средним классом.

– Мне сегодня приснился чудной сон, – начал Гарднер, когда мы двинулись в путь. – Я был дома в Чикаго, ужинал с женой и нашими дочурками, тут позвонила Дейзи Коулман, подруга Синди, и попросила о помощи: кто-то пытался проникнуть к ней в дом. Я запрыгнул в машину и помчался прямо к ней. Район оказался незнакомым и выглядел убого, хотя в реальной жизни Дейзи живет в Эванстоне. Внезапно я заметил, что у меня заканчивается бензин, и заехал на заправку. Когда наконец добрался до дома Дейзи, входная дверь оказалась распахнута настежь и я столкнулся лицом к лицу с самим собой.

– В каком смысле?

– Я увидел себя лежащим в луже крови на крыльце. Впрочем, мой двойник выглядел счастливым и даже выдавил улыбку. Я спросил его, что, черт возьми, произошло и кто в него стрелял? Все также улыбаясь, он велел мне не волноваться: все не так плохо, как выглядит. Тут из дома вышла Дейзи с кофе и печеньем, мы сели на ступеньки и начали болтать о каком-то парне по имени Кевин, который только что выиграл главный приз в лотерее. Когда мы допили кофе, она вернулась в дом, и я спросил своего двойника, как ему помочь. Он ответил, что у него все отлично, а потом прямо у меня на глазах испустил дух. При одном воспоминании об этом по коже бегут мурашки. Я лежал там: глаза закрыты, лицо залито кровью. То есть лежал мой двойник, а я на него смотрел. Как считаете, сны что-нибудь значат?

Его сон воскресил в памяти образ моей маленькой сестренки: как она лежит на полу, будто сломанная кукла. Меня страшно замутило. Однако не возникло ни малейшего желания обсуждать это с Гарднером или с кем-либо другим.

– Не думаю, – ответил я. – Большинство снов не имеют никакого смысла.

– Чертовски на это надеюсь. Жуткий выдался кошмар, уж поверьте.

Дом Америки располагался в четырехэтажном исполинском здании из стекла, стоящем посреди широкого, обсаженного деревьями бульвара. Охранники подняли перед нами шлагбаум, и мы остановились у парадного входа. Водитель открыл для Гарднера дверь. День выдался еще холоднее, чем предыдущий, а небо затянули тучи. На противоположной стороне бульвара стоял старик и играл на скрипке, перед ним на тротуаре лежал открытый футляр с бархатной обивкой. Неподалеку женщина в платке и махровом халате медленно тащила за собой маленькую деревянную тележку, заваленную хламом.

Мы поднялись по ступенькам и вошли в здание.

Человек, пожелавший со мной встретиться, ждал нас на первом этаже за единственным занятым столиком в баре, предназначенном, согласно вывеске на двери, только для военнослужащих. Мужчина лет пятидесяти с небольшим был одет в элегантный темно-синий костюм, однако его выправка говорила о военных академиях, учебных частях и сражениях.

Официант принес нам кофе, пепельницы и вазочку с соленым арахисом. Синий костюм закурил сигару, молча меня изучая.

– Полковник Александр Смит, – наконец представился он, выпуская изо рта облако дыма.

– Джейкоб Хубер, «Чикаго трибьюн». Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр.

– Желаете чего-нибудь еще? Может, завтрак?

– Спасибо, я уже поел. Кофе с орешками вполне достаточно.

– Полковник Смит работает с генералом Донованом, – вставил Гарднер.

Я понятия не имел, кто такой Донован, однако он произнес фразу так, будто Смит напрямую связан с самим Господом Богом.

– Ясно.

– Слышал, у вас неприятности, – продолжал Смит. – Расскажите, как умудрились вляпаться в такую историю?

Я повторил то, что говорил Гарднеру, ощущая себя граммофоном, который крутит заезженную пластинку.

– Во-первых, – выслушав меня, начал Смит, – вам не следовало рассказывать русским об этом предполагаемом убийстве. Их не касается то, что происходит на нашей стороне поля. Во-вторых, похоже, нам даже точно неизвестно, было ли убийство совершено вообще.

Я покачал головой:

– Простите, сэр, но девушку жестоко избили, изнасиловали и лишили жизни. У меня в этом нет ни тени сомнения, пусть тело и пропало. Что касается моего разговора с русскими, то они меня допросили, когда поймали в своем секторе во время комендантского часа, и я всего-навсего сказал правду.

– Отчего вы так настаиваете на убийстве? – не унимался полковник. – Вы не инспектор и, уж конечно, не судмедэксперт. О чем вы пишете дома?

– В основном я беру интервью. Около года назад мне выпала возможность поужинать с актером Джоном Уэйном во время его визита в Чикаго. Интервью произвело фурор, и мой редактор решил, что я в этом особенно хорош. Газета отправила меня сюда со схожим заданием.

– Взять интервью у одного из наших? У кого же?

– У Белфорда, майора Глена Белфорда. Меня бы здесь давно уже не было, если бы посчастливилось с ним встретиться.

– Славно, славно. Однако это не меняет того, что вы далеко не специалист по убийствам. Насколько я понимаю, в своей газете вы никогда не вели криминальную хронику.

– Поверьте, не нужно быть матерым криминальным репортером, чтобы понять: тут явное убийство. Я там был и видел труп.

– Вы сидели в некоем заведении, прежде чем туда отправиться. Вы ничего не пили?

– Ничего крепче суррогатного кофе.

– Послушайте, я хотел с вами встретиться, чтобы прояснить: ваши друзья – мы, а не коммунисты.

– Я прекрасно понимаю. Капитан Гарднер немало мне помогает.

– Сколько вам лет, Хубер? Двадцать три? Двадцать четыре? – в голосе полковника появились стальные нотки, а взгляд стал суровее.

– Двадцать четыре, – уточнил я.

– Вы воевали?

– Нет, сэр, меня не призвали. Вероятно, потому, что я учился в колледже.

– Вы могли бы пойти добровольцем.

– Мог бы, сэр, но не пошел.

– Вы каким-то образом причастны к Американской коммунистической партии? Хоть что-то вас с ней связывает?

– Нет, ничего.

– Но вы симпатизируете ее членам?

– Если бы симпатизировал, не работал бы в «Трибьюн».

– Расскажите о своих родителях.

Мне стало не по себе.

– Простите, но какое отношение ко всему этому имеют мои родители? Моя мама – учитель географии в школе, а отец – настройщик фортепиано. Они живут в старом районе Чикаго. Я – единственный ребенок в семье.

– У вас остались родственники здесь, в Германии?

– Нет.

– Мне сказали, что ваши родители немцы.

– Они американцы, такие же, как вы, я и капитан Гарднер. Они получили гражданство еще до моего рождения и верны Соединенным Штатам, если вы намекаете на обратное.

– Эй, не нужно кипятиться, – вмешался Гарднер.

Смит несколько секунд изучал кончик своей сигары, словно полковника внезапно заворожила некая необычная химическая реакция, происходящая в раскаленном табаке.

– Хубер, вы должны понять: этот город находится под военным контролем, как и вся страна. Одним лишь телефонным звонком я могу сделать так, чтобы ваше удостоверение и визу аннулировали, а вас отправили домой так быстро, что вы и опомниться не успеете. Однако наш общий товарищ рассудил здраво, и мы согласились, что пока такой поступок будет выглядеть подозрительно. Все же я вас предупреждаю: не испытывайте мое терпение.

– Не имею ни малейшего желания его испытывать, сэр.

– Тогда давайте заключим сделку.

– Какого рода сделку?

– Патриотическую. – Полковник подался ко мне поверх столика, отчего я уловил запах его одеколона. – Послушайте, война окончена. Нацисты повержены, с японцами разделались, тем не менее отнюдь не все в этом мире – наши друзья. Мы должны оставаться начеку, ибо вскоре нам предстоит трудный выбор и нужно готовиться.

– Понимаю, сэр.

– Возможно, вы еще не осознали, но этот Богом покинутый город – настоящее осиное гнездо. Итак, вот мое предложение: сообщите нам, если коммунисты по какой-либо причине попытаются с вами связаться. Нам нужно знать, какую игру они затеяли, и знать незамедлительно.

Я кивнул, и он продолжил:

– Также вы забудете все о событиях прошлой ночи. Покинув это здание, вы пойдете по своим делам, как будто ничего не случилось. Я разыщу этого Белфорда и попрошу его встретиться с вами как можно скорее.

– Позвольте задать вопрос, сэр?

– Пожалуйста.

– Почему вы не хотите, чтобы я расследовал убийство той девушки?

Смит потер подбородок, его лицо покраснело.

– Мы потеряли в этой войне более четырехсот тысяч солдат. И я не позволю коммунякам втаптывать наше доброе имя в грязь из-за чего-то, что вам почудилось.

– Мне почудилось? Так вы все это воспринимаете?

– Хватит раскачивать лодку, только и всего! Я ясно выражаюсь?

– Да.

– Вот и славно. Свободны.

Мы с Гарднером ушли. Капитан выглядел расстроенным и не проронил ни слова, пока мы не оказались на улице.

– Вы с ума сошли?

– А что такое?

– Нельзя так разговаривать с полковником Смитом! Вы в самом деле хотите, чтобы он отправил вас домой с большим блестящим колокольчиком на шее?

– Почему? Я не сделал ничего дурного.

– Может, и не сделали, только мы сейчас находимся под сильным давлением. Несколько месяцев назад некий Миллер в чине полковника сцепился с генералом Клеем, главой американской военной администрации. Вернувшись в Вашингтон, он потребовал слушаний перед специальным комитетом сената и затем весьма нелестно охарактеризовал наших парней здесь, в Германии: мол, они хулиганы, развратники, а то и отъявленные насильники, спекулянты и все такое.

– Это правда? Его характеристика?

– Миллер – герой войны и очень добропорядочный человек, но совершенно непрактичный. У нас на базе десять пачек сигарет стоят пятьдесят центов, а в Тиргартене или на Александерплац их можно в два счета продать за сто баксов. Покупают даже русские. За двадцать сигарет или за несколько шоколадных батончиков можно приобрести добротные часы или фотоаппарат. Фарфоровый сервиз стоит пять пачек. Пару недель назад мой водитель продал советскому офицеру свои часы с Микки-Маусом за триста долларов. Представляете? Четырехмесячная зарплата за безделушку, которая стоила ему два с половиной доллара. Ну да, наши парни пытаются подзаработать, как и все остальные. Что в этом такого, если никто не пострадал? А теперь лавку прикрыли, и народ разбушевался.

– Позвольте кое-что спросить: наши парни могут каким-то образом быть причастными к убийству?

– Да о каком, к черту, убийстве речь?!

– Об убийстве, которое произошло в Кройцберге, в нашем секторе.

– Что на вас нашло? Теперь вы подыгрываете русским?

– Я задал вам простой вопрос.

Гарднер вздохнул:

– Мне все равно, что вы видели или не видели прошлой ночью, понимаете? Если русские попытаются с вами связаться, дайте нам знать, только и всего. На вашем месте я бы держался от них как можно дальше. Вы, юнец из Чикаго, понятия не имеете, что здесь творится. Берите свое интервью, возвращайтесь домой и живите спокойно. Разве дома вас не ждет суженая?

– Не ждет.

– Очень жаль. Но наверняка вы ее отыщете.

– Кстати, мне нужен уголь.

– Уголь?

– Да.

– Не проблема, я пришлю вам пару мешков.

– Спасибо. Где мои ключи? – напомнил я.

– Извините, чуть не забыл.

Он достал из кармана ключи и протянул мне – только один комплект. О дубликатах я спрашивать не стал.

– Вас подвезти? – предложил Гарднер.

– Спасибо, я пройдусь.

– Осторожнее там.

Машина отъехала, и я взглянул на другую сторону дороги: скрипач стоял все там же, не обращая внимания на холод. Перейдя бульвар, я некоторое время слушал, как он играет; глаза мужчины были закрыты. В футляре лежала красная банкнота в десять рейхсмарок, равная примерно пяти центам. Руки музыканта выглядели старее, чем он сам: он словно был деревом, которое начало увядать от кончиков веток. Я положил в футляр пачку «Лаки страйк» и ушел.