Водитель высадил меня на углу, и оставшийся путь до дома я проделал пешком. Улицу окутал густой туман, а снег на тротуарах превратился в слякоть. На крыльце сидел замерзший Дитер – преследовавший меня однорукий мальчик со шрамом. Ему удалось раздобыть серое шерстяное пальто и черные ботинки, на два или три размера больше необходимого, однако на ногах были все те же шорты, из-под которых выглядывали синие от холода колени. При тусклом вечернем освещении он походил на маленькое привидение.

Мальчик печально взглянул на меня:

– Она мертва. Не знаю, что теперь делать.

– Кто мертв? Пойдем в дом. Я сделаю тебе чай.

Он покачал головой и встал. Английская булавка расстегнулась, и пустой рукав болтался у бедра.

– Пойдемте со мной, – настаивал мальчик. – Вам нужно ее увидеть.

– Куда?

– Это недалеко от фрау Экхарт. Мы можем дойти пешком.

У меня екнуло в груди.

– С ней что-то случилось? С фрау Экхарт?

– Нет.

– Ты сказал, что кто-то умер. Кто?

– Хельга. Женщина, которая обо мне заботилась. И ее дочь еще в норе. Мне страшно возвращаться туда одному, но там мои вещи, и мне больше некуда идти.

– В какой норе?

– Она так называла нашу берлогу.

Я вдруг вспомнил странную женщину, которая обратилась к Марии, когда мы вернулись с черного рынка; она спрашивала о своей дочери, судя по всему погибшей во время бомбежки.

– Ты про Хельгу, которая искала свою дочь? Она ее нашла?

Мальчик кивнул:

– Вот почему она попросила меня следить за вами с Марией. Увидев полицейских на улице, она испугалась, что они вновь отнимут у нее Ингу.

– Ее дочь живет там?

– Думаю, она тоже умерла.

Я глянул на часы.

– Мы еще успеем на трамвай. Подожди здесь, я сбегаю за фонариком. Вернусь через минуту.

Бросившись в свою комнату, я распахнул чемодан в поисках фонарика, который купил по приезде, поскольку в Берлине часто отключали электричество. Обнаружив его и проверив, что он работает, я сделал бутерброд и сунул в карман вместе с двумя последними шоколадками. Уже у самого выхода я вдруг осознал: что-то не так. Приподняв матрас, я не нашел папки с фотографиями и негативами. А вновь заглянув в чемодан, убедился: папка исчезла. Пока меня не было, в квартиру кто-то проник и забрал ее.

Дитер по-прежнему ждал внизу.

– Вот, перекуси.

Я дал ему бутерброд и шоколадки, и он проглотил их еще до того, как мы дошли до трамвайной остановки.

Дитер привел меня к развалинам в конце улицы, где жила Мария, примерно в двухстах ярдах от ее дома. Вероятно, некогда прекрасная вилла была полностью разрушена бомбардировками, однако обломки успели убрать, остались только фундамент, закопченные части стен да основание пола, доски которого растащили на дрова.

Туман сгустил сумерки, и мне пришлось включить фонарик.

– Ничего тут нет, – сказал я, оглядывая пространство.

– Следуйте за мной.

Дитер прошел по остаткам того, что когда-то было столовой, осторожно ступая по пластам льда и замерзшей грязи. Я последовал за ним, освещая путь. Вскоре он остановился и приподнял деревянный люк, спрятанный под истрепанным ковриком.

– Вот и нора.

Цементные ступени, вероятно, вели в подвал. Я спустился вслед за Дитером, ощущая себя так, словно вхожу в древний склеп. У подножия лестницы начинался кирпичный коридор.

– Здесь ты и живешь? – спросил я.

Дитер не ответил и устремился вперед, в глубины своего миниатюрного подземного царства, будто ребенок Харон без лодки.

В конце коридора находилась сводчатая комната с такими же голыми кирпичными стенами. В одном углу стоял высокий железный каркас, из которого вырвали деревянные полки, а пол почти полностью устилал всякий хлам, будто бы принесенный с помойки.

Дитер достал спичку и чиркнул о подошву ботинка. Когда он зажег свечу в банке, я заметил на полу у стены темное пятно, очертаниями напоминающее съежившегося человека. Я чуть не выронил фонарик: завернутая в лоскуты фигура походила на мумию. Половину лица скрывала военная фуражка, тем не менее я узнал женщину, которая говорила с Марией о своей пропавшей дочери. Не имело смысла проверять пульс: она явно скончалась и уже довольно давно.

– Это Хельга? – спросил я Дитера, и тот кивнул. – Когда она умерла?

– Не знаю точно. Ей было холодно, и я пытался ее согреть. Потом она замолчала.

– Нужно позвонить в полицию.

– Что со мной будет? Меня посадят в тюрьму?

– С чего бы? Ведь ты же не сделал ничего дурного?

– Нет. Она просто перестала отвечать, и я не знал, что делать.

– Не волнуйся, тебе подыщут дом. Тут все равно оставаться нельзя. Сколько ты здесь живешь?

– Не знаю, – пожал он плечами.

– Разве у тебя нет семьи?

– Когда-то была. Последнее, что я помню, это как на наш дом падали бомбы, потом меня отвезли в больницу, но ее тоже разбомбили.

– Пойдем, нужно найти телефон. Сочувствую насчет Хельги. Она была тебе дорога.

– Разве вы не хотите увидеть Ингу?

– Кого?

– Ингу. Я вам о ней рассказывал.

Я провел фонариком по другой части комнаты.

– Здесь больше никого нет, Дитер. Фрау Экхарт говорила, что дочь Хельги погибла во время бомбежки.

– Она здесь, – покачал головой мальчик. – Но по-моему, тоже мертва. Идемте.

Он указал на полуразрушенный проход, который я сначала не заметил. Он вел в большую нишу, где кто-то сколотил кровать из снятой с петель двери, а сверху навалил матрас, одеяло и кучи тряпья. Сперва я решил, что ниша пустая, однако вскоре различил под одеялом фигуру, и у меня перехватило дыхание.

– Это она?

Дитер кивнул.

Собравшись с духом, я наклонился над кроватью и сдернул одеяло. Потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать: как и две недели назад, я смотрю на обнаженный труп Амалии Шульц. Вероятно, холод и недостаток кислорода замедлили разложение, поскольку тело не сильно изменилось, разве что кожа приобрела желтовато-оранжевый оттенок древней слоновой кости, отчего синяки и царапины стали менее заметны, словно сама смерть, подобно искусному гробовщику, пыталась скрыть ужас последних мгновений девушки на земле и того, что сотворили с ней собратья.

Я отпрянул и попятился в основную часть подвала. Фонарик выпал из рук, я его поднял и сел на корточки. После бесконечных поисков по карманам наконец нашел сигарету и закурил.

– Это не Инга. Что случилось с этой женщиной? Как она сюда попала?

Мальчик достал откуда-то ящик, сел на него и начал рассказывать:

– Хельга привела ее однажды ночью, недели три назад, счастливая от того, что наконец-то нашла дочь. Сказала, бедняжка была на улице, голая и избитая. Хельга поцеловала ее и пригласила сюда, только Инга была так напугана и растеряна, что не узнала собственную мать. Хельга лишь хотела ее согреть, поэтому закрыла лицо рукой, а когда Инга потеряла сознание, затащила ее в ближайший дом, чтобы найти воды. Но потом Хельгу испугал шум на улице, и она убежала. Затем появились вы. После вашего ухода Хельга вернулась в дом, принесла Ингу сюда и уложила в кровать. Несколько дней она с ней разговаривала и пыталась накормить, только та не просыпалась и не ела. Хельга хотела отвести дочь к врачу, но побоялась, что полиция опять их разлучит, поэтому попросила меня следить за вами и фрау Экхарт, чтобы вы не привели полицию к нам. Потом Хельга умерла. Я не знал, что делать, вот и пришел к вам.

Я забыл про зажженную сигарету, она догорела до самого фильтра и обожгла мне пальцы. Выбросив ее, я закурил новую. Руки так сильно дрожали, что едва получилось совладать с зажигалкой.

– Ты поступил правильно, – сказал я Дитеру. – А теперь пойдем. Нужно вызвать полицию. Не бойся, никто тебя не обидит.

Мальчик заплакал:

– Она ведь все это время была мертва? Хельга ее убила.

– Идем, Дитер. Мы больше ничего не можем сделать.

– Это вовсе не Инга. Вы знаете, как ее зовут?

– Да. Ее звали Амалия. Амалия Шульц.

Мы поднялись по ступенькам и вышли на улицу.

– Извините, – дрожащим голосом проговорил Дитер. – Надо было сразу вам все рассказать.

– Ты не виноват.

– Тогда кто виноват?

– Не знаю.

Минуло десять вечера, когда полиция и судмедэксперт закончили работу и уехали с двумя трупами. Все это время я словно смотрел фильм, проецируемый на экран. Работники разных структур вокруг напоминали странных персонажей некой истории, суть которой до меня не доходила.

Позже какая-то женщина принесла большой чайник с чаем, одеяло и ломоть хлеба для Дитера. Понизив голос, словно опасаясь потревожить мертвых, мы разговаривали при свете фар, пили чай и курили. Позже за Дитером приехала машина, он что-то сонно пробормотал мне на прощание. Я успел сунуть в карман его пальто несколько купюр, прежде чем за ним закрылась дверца авто.

Когда все закончилось, я спросил у дежурного инспектора, слышал ли он что-нибудь о Бауэре.

– Он сейчас занимается бумажной работой, – уклончиво ответил тот. – Его проверяют. Опять. Все та же старая история: что ты делал или чего не делал во время войны и почему. Бауэра уже дважды изучали под микроскопом. Меня проверяли всего раз, осенью прошлого года, и то лишь потому, что искали моего полного тезку.

– Вы что-то знаете о произошедшем на Украине в сорок третьем?

Он прокашлялся, прежде чем ответить.

– Туда на пять месяцев отправили два с лишним десятка берлинских полицейских. Они не были добровольцами, а исполняли приказ. Слава богу, я не попал в список. По возвращении никто из них особенно не распространялся о проведенной операции.

– Инспектор Бауэр сказал, что они не участвовали в резне.

Мужчина отвел взгляд.

– На войне происходят жуткие события, герр Хубер. По-настоящему жуткие, которые не должны происходить никогда. Но если в военное время вы носите форму, то находитесь между молотом и наковальней. Большинство сейчас сожалеют о том, что делало, однако тогда все виделось иначе.

Настала ночь, тем не менее я не мог не проверить, освободили ли Марию, особенно находясь так близко от ее дома. По дороге я обдумывал план действий на случай, если Гарднер и Тюльпанов не договорились и ее не выпустили из-под ареста. Однако я все еще не отошел от потрясения, чтобы мыслить здраво.

Я постучал и вскоре услышал шаги: кто-то спустился по лестнице и остановился по другую сторону двери.

– Мария? Это Джейкоб.

Дверь открылась, и в проеме показалась Лиза, закутанная в нечто вроде миниатюрного халата, со свечой в руках.

– Здравствуйте.

– Привет, Лиза. Где мама?

– Наверху. Спит.

– С ней все в порядке?

– Да, но она устала. Сказала, что не могла уснуть вчера ночью. Разбудить ее и сказать, что вы пришли?

– Нет, пусть поспит.

Я достал из кармана фонарик и протянул девочке:

– Вот, это тебе. Он мне больше не нужен.

Она приняла подарок и пару раз щелкнула выключателем, прежде чем задуть свечу.

– Работает. Спасибо. Если придете завтра, я сделаю вам чай. Мама меня научила.

– Я бы с удовольствием, но завтра я уезжаю. Мне хотелось попрощаться с вами.

– Значит, мы больше не увидимся?

– Как знать.

– До свидания. Я пойду спать.

– До свидания, Лиза. Не забудь запереть дверь. Береги себя.

Водитель заехал за мной ровно в семь тридцать и повез в Дом Америки по подмерзшей за ночь слякоти, от которой дорога превратилась в каток. Солнце еще не встало, над нами висело свинцовое небо.

– Вы не очень-то разговорчивы, – заметил водитель. – Не выспались?

– Долгая история.

– Клопы замучили? Пару месяцев назад и у нас завелись, я глаз не мог сомкнуть. Протрите каркас кровати бензином. Впрочем, вам уже ни к чему, ведь вы скоро уезжаете.

Гарднер ждал меня в баре на первом этаже, где мы познакомились со Смитом. И вновь возникло странное ощущение, что это знакомство произошло давным-давно, в какой-то другой жизни. Он ел яичницу-болтунью и, увидев меня, встал.

– Рад, что вы пришли.

Я сел за стол, и он спросил, что мне заказать.

– Здесь прекрасно готовят яйца бенедикт.

– Мне только кофе, спасибо.

– Вам нужно подкрепиться. День предстоит долгий. До Гамбурга больше двухсот миль, и надвигается сильная буря.

– У меня будет целый день отдыха. Корабль отплывает завтра утром.

Официант принес мне кофе и убрал со стола.

– Слышал о случившемся прошлым вечером, – начал Гарднер. – Ужасно, не правда ли? Расскажите подробнее.

– Вы первый. – Я закурил. – Как вам удалось вчера провернуть тот фокус с исчезновением?

– За нами следили какие-то парни.

– Я их видел. Русские?

– Нет. Не русские и не американцы.

– Тогда кто?

– Не знаю, – пожал плечами Гарднер. – Может, французы. Но какая разница? Им был нужен Тюльпанов, не я.

– Но как вы оттуда вышли? Я все время наблюдал за входом.

– Не случайно я выбрал то место, – подмигнул он. – До того как Красная армия прорвала немецкую оборону и зашла в город, люди сооружали всевозможные укрытия. Я знал о тайном ходе между кафе и туалетами.

– Вы меня до смерти напугали. Я думал, вы либо мертвы, либо уже на полпути в Москву.

Гарднер рассмеялся:

– От выброса адреналина еще никто не умирал, Джейк! Вот вернетесь домой и будете скучать по приключениям.

– Вы раньше не называли меня Джейком.

– Вы раньше не казались мне Джейком.

– Чего он хотел? Тюльпанов то есть.

Гарднер поколебался несколько мгновений.

– Ладно, расскажу вам, почему бы нет? Вы наверняка не проболтаетесь.

– Даю слово.

– Его отец сильно болен. Эндокардит.

Мои тело и сознание оцепенели, я едва поспевал за рассказом. Допив кофе, сделал знак официанту принести еще чашку. Перед глазами застыло воспоминание о трупах, окоченевших в грязном подвале, на него наложился образ бедного мальчика-калеки, брошенного наедине с липкой тьмой, холодом, грязью и смертью.

– У старика еще есть надежда, если он пройдет лечение в хорошей больнице, где ему дадут ударную дозу пенициллина, – продолжал Гарднер. – Сейчас он в Целендорфе, я отвез его туда вчера под немецким именем.

– Что Тюльпанов дал вам взамен?

– Ничего. Зовите это профессиональной вежливостью.

– Не верю. Так поступать не в его стиле. И не в вашем тоже.

Гарднер ухмыльнулся:

– Да, уроки Берлина не пропали даром. Ладно, он в самом деле дал мне кое-что взамен. Но это должно остаться между ним и мной.

– Какого рода «кое-что»?

– Информацию, что же еще? Это золото нашего ремесла. Отличный увесистый самородок информации. А теперь расскажите мне о девушке.

– Вы сказали, что все знаете.

– Меня разбудили аж в пять утра, чтобы об этом доложить. Но хорошо, что все наконец разрешилось. С самого начала эта история была сплошной головной болью.

– Вчера днем, пока я был с вами, в мою квартиру вломились и украли фотографии трупа вместе с негативами. Вам об этом что-нибудь известно?

– И вы думаете на нас? – покачал головой Гарднер. – Зачем нам это?

– Если не вы, так кто-то другой. Кто боится, что фотографии будут мелькать во всех газетах.

Он огляделся и сказал:

– Следуйте за мной. Можете взять кофе с собой.

– Следовать куда?

– В более укромное местечко.

Взяв чашки, мы поднялись на второй этаж и прошли по коридору с дверьми по обе стороны. Гарднер достал из кармана ключ и отпер одну из дверей, ведущую в помещение, похожее на конференц-зал. Посредине на гладком, отполированном до блеска полу – длинный массивный стол с кожаными креслами по обе стороны. В дальнем конце у одного из больших окон – деревянный подиум. На белых стенах в рамках – фотографии выдающихся военных деятелей, в центре – портрет президента Трумэна чуть большего размера.

Гарднер опустился в кожаное кресло, облокотился о стол и пригласил меня сесть напротив.

– Что это за место? – спросил я.

– Логово, где мужчина может уединиться, не беспокоясь о том, что ему кто-то помешает. Кабинет проверяют на жучки каждый божий день. Вам должно быть лестно: кажется, сюда еще не ступала нога гражданского.

– Мне по-прежнему непонятно: если наши ребята не имеют никакого отношения к случившемуся с Амалией Шульц, то зачем вы пытались замести следы?

– Почему вы так говорите? Ничего мы не пытались замести.

– Да ладно вам!

– Я серьезно. Мы лишь всеми силами старались разрулить ситуацию, над которой теряли власть и которая грозила взрывом прямо у нас под ногами. Из-за вас, между прочим.

– Из-за меня? Каким же образом?

– Потому что в ту ночь вам взбрело в голову обратиться к русским, вместо того чтобы немедленно позвонить мне.

– Я к ним не обращался. Меня задержали.

– Я и не говорю, что вы виноваты. Просто если русские ищейки возьмут след, то будут рыть носом землю до самой преисподней.

– И что с того? Мы ничего не сделали.

– Ну, есть одна мелочь, о которой вы еще не в курсе.

– Рассказывайте. Я слушаю.

Он достал из нагрудного кармана сигару и ногтями сорвал обертку.

– Не знал, что вы курите, – заметил я.

– Раз в сто лет. – Он похлопал по карманам. – Не одолжите зажигалку?

Закурив, он сразу закашлялся.

– Будь я проклят! И как Смит это курит? – Он пошарил на полке под столом и вытащил пепельницу. – Что ж, давайте вернемся к моменту совершения преступления. Теперь подумайте о хронологии событий.

– Я знаю наверняка только о двух фактах. Во-первых, примерно в восемь – восемь тридцать Дюплесси вышвырнул Амалию из машины в Митте, в советском секторе. Во-вторых, я обнаружил ее тело в нашем секторе в десять двадцать, однако она была мертва уже около часа, потому что ее видела Лиза Экхарт. Получается, Амалия умерла где-то между девятью и половиной десятого.

– Вы забыли упомянуть еще три факта. Где-то между восемью часами и убийством девушку изнасиловали. После этого она босиком прошла достаточно далеко, чтобы поранить ноги, как вы сразу же правильно подметили. Также на ее ступнях отпечаталась флуоресцентная краска, а значит, она пересекла демаркационную линию из советского сектора в наш, что от вас тоже не укрылось.

– Я говорил только о временных рамках.

– И я, – кивнул Гарднер. – Вы не знакомы с городом, поэтому не можете правильно оценить ситуацию. Повторяю, в восемь Шульц все еще была в Митте. У нее бы не получилось всего за час дойти оттуда босиком до того места в Кройцберге, где вы ее обнаружили. На это ушло бы не менее двух часов, и это без учета насилия и избиения.

Я попытался собраться с мыслями и вставить новый фрагмент головоломки в нужное место.

– Как же она туда попала?

Гарднер погасил сигару в пепельнице и отхлебнул кофе.

– Ладно, сдаюсь. На вкус и запах все равно что дохлый скунс. Как она туда попала? На машине, разумеется.

– На какой машине?

– На одной из наших. Патруль увидел ее недалеко от моста и подобрал – сразу после того, как она пересекла демаркационную линию.

– И что произошло потом?

Гарднер пожал плечами.

– Согласно отчету наших, они обнаружили Шульц обнаженную и избитую до полусмерти, укрыли полотенцем, положили на заднее сиденье машины и повезли в больницу. Она была в шоке и не могла ни имени своего назвать, ни объяснить, что произошло. По дороге, все еще в Кройцберге, она на ходу выскочила из джипа и скрылась в переулке, ее не успели поймать. В конце смены, в три часа ночи, патруль доложил о случившемся, вернулся в казармы и лег спать. На следующее утро та газетенка скинула на нас бомбу: статью о юной немке, которую изнасиловали и убили в нашем секторе, и журналист недвусмысленно намекал на то, что за злодеяниями стоят американские солдаты. Русские отреагировали быстро, перебросив дело на нашу территорию.

В моей голове забрезжило понимание.

– То есть, не зная, что точно произошло, вы запаниковали?

– Да, – кивнул Гарднер. – Кто она такая, что с ней случилось и как она вообще оказалась на нашей территории? С другой стороны, вскоре французы узнали, что девушка была любовницей одного из их высокопоставленных военных, что в тот вечер он водил ее в ресторан, где пару могли видеть множество людей, и что он бросил ее в советском секторе. Русские, вероятно, тоже знали, что их солдаты ее изнасиловали, хотя и, судя по всему, не убили. В то же время, согласно отчету, наш патруль подобрал жертву в нашем секторе непосредственно перед ее смертью. Мы не знали, что она пришла от русских.

Я закурил. Все эти суровые мужчины с фотографий, люди, которые выиграли самую жестокую войну в истории человечества, теперь взирали на меня сверху вниз, словно присяжные на свидетеля. Вот только в этом воображаемом зале суда не было ни судьи, ни прокурора, а заседание закончилось, не успев начаться.

– Ладно, – начал я. – Обстоятельства смерти Шульц были неизвестны, как и то, причастны ли к ее гибели наши парни, и если да, то в какой степени. Все это я понимаю. Чего я не могу понять, так это вашего поведения позже. Произошло убийство. Точка. Девушку изнасиловали и в конце концов убили. Нужно задержать и привлечь к ответственности виновных, кем бы они ни были, нашими или нет. И для этого вам следовало просто позволить немецкой полиции выполнять свои обязанности.

– Не все было так просто, – ответил Гарднер, – особенно после того, как русские сделали первый шаг, опубликовав чертову заметку, а затем натравили вас на Дюплесси. Сперва мы хотели убедиться, что наши парни говорят правду и непричастны к случившемуся с девушкой в нашем секторе. Их допрашивали все выходные, пока мы не удостоверились, что они не лгут. Потом оставалось неясным, что случилось с телом.

– То есть вы подозревали друг друга в убийстве и сокрытии тела?

– Вроде того. Затем, пока вы лежали в больнице, после вашего разговора с Тюльпановым в «Феминине» и засады на Дюплесси, на нас надавили французы. Они даже выдвинули теорию, будто мы работаем на советские спецслужбы и выдумали всю историю, чтобы скомпрометировать послевоенную конференцию в Париже. Вот и получается, что нам пришлось разобраться с парочкой неприятных вопросов, прежде чем занять какую бы то ни было позицию.

– Вы знали, что французы выдумали историю со Штутгартом?

– Ну, честно говоря, она казалась несколько притянутой за уши, но не выходила за рамки возможного.

– Особенно после того, как вы узнали о моей сестре и заподозрили у меня галлюцинации.

– Я уже за это извинился.

– Для всех вас убийство девушки было обузой, которую каждый пытается свалить на другого. Ей было всего девять, когда Гитлер пришел к власти. Война и так разрушила то, что должно было стать лучшими годами ее жизни. Даже церковь предала Амалию, и вся ее семья погибла в концлагере из-за доноса духовника. А потом какой-то тип, который годился ей в отцы, один из «освободителей», как мы до сих пор любим себя называть, вышвырнул ее из машины прямо в объятия других «освободителей». И в итоге все вышли сухими из воды.

– Ее убила та сумасшедшая, забыли? Теперь она тоже мертва.

– А как Амалия к ней попала? Разве вся эта череда злоключений, которая привела ее туда, не имеет значения?

Гарднер вздохнул:

– Французы организуют Шульц достойные похороны. Мы знаем, что она была католичкой. Езжайте домой, Джейк. Все кончено.

– Перестаньте меня так называть. – Я затушил сигарету в пепельнице и встал. – Спасибо за все.

– Не спешите уходить. У меня для вас последний сюрприз.

– Мне закрыть глаза и загадать желание?

– Я серьезно. Забыли об интервью с Белфордом? Вы не уедете из Берлина с пустыми руками. Он ждет в столовой. Я вас провожу.

Досадно. Мне так осточертело это место, что сложно было сосредоточиться на интервью. Однажды отец сказал: хорошие события обычно случаются слишком поздно, да еще и при обстоятельствах, совершенно отличных от тех, которые вы себе представляли. Тем не менее я не мог отказаться от встречи с героем «Омахи-бич», учитывая, что он был единственной причиной моего приезда в Берлин.

Гарднер проводил меня в столовую, в коридоре перед входом мы пожали друг другу руки и попрощались. Он пообещал мне позвонить, когда вернется в Чикаго, а я сделал вид, что поверил. Затем он ушел, а я выкурил еще одну сигарету, прежде чем войти. В голове было пусто.

Столовая представляла собой большое помещение с крашеными светло-зелеными стенами. Слева стоял прилавок, а посередине с десяток столов. Только два были заняты: за одним сидела группа из трех офицеров, за другим – мужчина в форме, который внимательно изучал напечатанное на большом листе картона меню. Он не поднял глаз, когда я остановился рядом. Я прокашлялся и спросил разрешения сесть.

Наконец он взглянул на меня с растерянным выражением лица.

– Майор Белфорд?

В ответ он лишь указал на нашивку с именем и кивнул.

– Джейкоб Хубер из «Чикаго трибьюн», – отрекомендовался я. – Рад наконец-то с вами встретиться.

– Хубер, говорите?

– Да. Капитан Гарднер подсказал, где вас найти.

– Вы немец, Хубер?

– Нет, сэр. Американец. Из Чикаго.

– Ах да, вспомнил. Мы должны были встретиться три недели назад. Прошу, садитесь.

Я сел, и он спросил, что мне заказать.

– То же, что и вам.

– Хороший выбор, – улыбнулся он и продолжил изучать меню.

Тем временем я положил на стол новенький блокнот и ручку. Майор оказался ниже и худощавее, чем я ожидал, весьма бледный, с седеющими волосами и темными кругами под глазами, а его форме не помешала бы глажка. Образ не вполне соответствовал герою войны. Я также заметил грязное пятнышко у козырька на фуражке, лежащей на столе.

Офицеры за соседним столом со смехом обсуждали комедию, которую посмотрели накануне вечером в кинотеатре. Официант принес графин с водой. У меня возникло ощущение, словно столовая – корабль-призрак, дрейфующий по бескрайнему океану.

– Сегодня я уезжаю, – сообщил я, – поэтому у меня мало времени.

– Рад за вас, – ответил Белфорд, не отрываясь от меню. – Думаю, я возьму…

– Почему вы так долго меня избегали, сэр?

Он озадаченно вскинул брови:

– Что?

– Вы избегаете меня с самого моего приезда. Мы должны были встретиться четыре или пять раз, но вы так и не пришли. Почему?

– Я был занят.

– Чем же? Собственно говоря, это мой первый вопрос. Почему вы не вернулись в Америку со своим подразделением год назад?

– Вам не понять.

– Возможно, ведь я не высаживался на «Омаха-бич». Но именно поэтому я здесь, чтобы попробовать все разъяснить как для себя, так и для моих читателей.

– Говорю же, вам не понять. К тому же нечего тут особо понимать. Мы сражались на войне, и теперь она закончилась. Мы победили.

– Я в этом больше не уверен.

Белфорд пропустил мои слова мимо ушей, отложил меню и подозвал рукой официанта.

– Жареную печень и кенигсбергские тефтели, – заказал он. – Моему спутнику то же самое. И бутылку «Нидерманна».

– Вы не ответили на вопрос, – напомнил я, когда официант удалился. – Почему вы отказались покидать Германию?

Белфорд закурил «Кэмел», откинул голову назад и выпустил изо рта струйку дыма, которая завилась к потолку. Его взгляд казался затуманенным, словно он смотрел на меня сквозь матовое стекло.

– Нам повезло. В меню нечасто появляется свежая печень. Ее готовят по-берлински, и, по моему скромному мнению, это лучший способ приготовления печени. Мы, американцы, не ценим этот орган по достоинству и отдаем предпочтение почкам. Позвольте объяснить кулинарные тонкости…

– Меня нисколько не интересуют ни печень, ни почки, ни кулинария в целом, сэр. Я пришел взять у вас интервью.

– О чем же?

– О войне. О вас.

Официант принес вино и бокалы, откупорил бутылку и перелил кроваво-красную жидкость в графин.

– О войне? – переспросил Белфорд, отвлекшись на графин. – Разве вы не любите поесть, приятель?

– Не слишком.

– Не стоит обижаться. Как насчет вина?

Он налил вина, поднял бокал и воскликнул:

– Вздрогнем!

Офицеры за соседним столиком направились к выходу, все еще посмеиваясь. На столе среди тарелок и бокалов остался комикс с Капитаном Америкой на обложке. Через несколько мгновений один из офицеров вернулся и забрал его.

Когда официант принес печень, Белфорд просиял:

– Вы только полюбуйтесь на нее! Единственное, о чем не стоит забывать, это удалить все пленки и сухожилия. И еще одно: лимон нужно выжать поверх яблочных ломтиков, а не на саму печень. Также не помешает веточка петрушки, главное, не переборщить.

Затем он занялся своей порцией – нарезал печень на кусочки, окунал их в соус и один за другим перемалывал челюстями. Я отодвинул тарелку, закурил сигарету и взял бокал вина.

– Одна из самых распространенных ошибок – пережарить луковые кольца, – продолжил Белфорд и, промокнув губы салфеткой, глубоко вздохнул: – Они должны быть прямо как эти: золотистые, а не темно-коричневые. Иначе будут горчить и все испортят.

Ему на китель упало несколько капель соуса, чего он, похоже, не заметил.

– За вас! Вот что я называю хорошим вином.

За последующие минут двадцать он планомерно расправился с печенью, опрокинул в себя три или четыре бокала вина, а затем набросился на тарелку с фрикадельками в сливочном соусе, все это время разглагольствуя о том, как важно измельчать мясо вручную секачом, а не пропускать через мясорубку. Подошли еще несколько посетителей и сделали заказы у того же пожилого официанта, который непрерывно сновал взад-вперед, как какой-нибудь антикварный робот. В теплом воздухе плавали струйки табачного дыма, смешиваясь с ароматами, исходящими из кухни.

Наконец Белфорд заказал кофе и спросил меня:

– Как же интервью? Вы не задали мне ни одного вопроса.

Его пальцы слегка дрожали; я заметил обручальное кольцо.

– Как поживает ваша семья, сэр?

– А? У них все хорошо, спасибо. На прошлой неделе получил письмо от Эммы, моей жены. Мне не терпится увидеться с ней и мальчиками.

– Почему они не здесь, с вами?

– Здесь? Ни за что! Они заслуживают лучшего. Господи, как я наелся. Отличный вышел ужин, не находите?

– Это точно.

– У вас остались ко мне вопросы?

– Больше ничего в голову не идет. Тем не менее спасибо.

– Что ж, не стану вас задерживать. Знаю, вы человек занятой.

Он встал, церемонно застегнул китель и пожал мне руку:

– Приятно было познакомиться, Хубер. Вы несомненно талантливый журналист. Уверен, вас ждет блестящее будущее.

– А мне-то как приятно, сэр. Берегите себя.

Я развернулся и вышел из помещения не оглядываясь. На противоположной стороне улицы, не обращая внимания на холод, играл все тот же пожилой скрипач; раскрытый футляр лежал перед ним на тротуаре. Я перешел дорогу и, куря сигарету, несколько минут слушал его музыку. Звуки кружились вокруг, сливаясь с крошечными снежинками, поблескивая в морозном воздухе раннего вечера, словно реквием по Амалии Шульц, которая так и не попала во Францию.