Путешествие домой прошло тихо и спокойно. Я почти не покидал каюты, которую делил с британским коммивояжером средних лет, направлявшимся в Массачусетс. Я кропотливо приводил в порядок свои записи и вновь и вновь прокручивал в голове всю историю, каждую деталь и каждый разговор, пока воспоминания были еще свежи. Но к тому времени, как моя нога ступила на набережную в Нью-Йорке, произошедшее в эти несколько недель в Берлине уже казалось сном.

В следующие два месяца я с головой окунулся в работу, пытаясь забыть обо всем, и какое-то время мне это удавалось. Однако существуют воспоминания, которые таятся глубоко в сознании и почти неслышно тикают, точно бомба замедленного действия. К тому же во время холодной войны довольно сложно не думать о Берлине.

Вскоре по возвращении в Чикаго я познакомился с молодой учительницей английского языка по имени Эмили, а шесть месяцев спустя мы поженились и переехали в Нью-Йорк. Меня взяли на работу в «Нью-йорк таймс», а она подыскала себе место в школе Бруклина.

Я объездил весь мир и два года прожил на Ближнем Востоке в качестве корреспондента, а затем еще год в Аргентине, где стал свидетелем свержения Перона[25]. Эмили родила мне двоих детей, Роуз и Джейсона, и мы жили счастливо, или, по крайней мере, так мне казалось. В 1965 году от рака умер мой отец, и мать переехала к нам в Нью-Йорк, однако вскоре она заскучала по дому и в конце концов вернулась в Чикаго, где скончалась в 1973 году от той же болезни, которая восемь лет назад унесла жизнь отца.

Прогуливаясь по сотням улиц, встречаясь с тысячами людей, выводя миллионы слов, я все время следил за Берлином, или, скорее, Берлин следил за мной. Сперва была советская блокада и наши воздушные перевозки, потом – беспорядки в Восточном Берлине, «красная угроза» и охота на ведьм дома, в Америке, а затем – Стена и историческая фраза Кеннеди «Я – берлинец». Город то и дело мелькал в новостях, и каждый раз, когда я их читал или слушал, на меня, подобно лавине, обрушивались воспоминания о пережитом в Берлине.

Весной 1974 года на моем столе оказался конверт от Марии Экхарт. Я не поверил глазам. Она писала, что увидела мое имя под статьей в газете и решила связаться, поскольку всегда жалела, что не смогла поблагодарить меня за помощь. Порой отношения укрепляет не близость, а расстояние. Неожиданно для себя я обнаружил, что испытываю к Марии такие же теплые чувства, как и двадцать восемь лет назад. В постскриптуме она оставила свой номер телефона, и я сразу же позвонил.

Мария рассказала, что русские больше ее не беспокоили и она жила в том же доме еще три года. Зима сорок шестого – сорок седьмого выдалась особенно суровой, и несколько знакомых замерзли насмерть в своих домах вместе с тысячами других берлинцев. Они с Лизой выжили благодаря Бобу Гарднеру, который присылал им уголь. Отношение американских властей постепенно менялось, продовольственные карточки в конце концов отменили, и жизнь в городе вновь обрела некоторое подобие нормальности. Мария не вышла замуж, но Лиза, которой уже исполнилось тридцать три года, восемь лет назад стала фрау Нойландер и теперь растит двух дочерей. Живет во Франкфурте, где работает учительницей, а ее муж – инженером. Мария получила должность в банке и наконец смогла купить собственную квартиру в Кройцберге. Округ, по ее словам, сильно изменился.

Она призналась, что каждый раз, отправляясь ужинать в ресторан, принимая горячий душ или включая свет в квартире, невольно вспоминает те годы лишений.

На следующий день я достал свой старый блокнот и составил список людей, с которыми познакомился за несколько недель, проведенных в Берлине. Затем выписал всю информацию, что смог вспомнить: имена, места, разговоры. Имена всплыли в памяти легко – перед мысленным взором точно пронеслась вереница слайдов, – но не лица: они были размытыми, прямо как фотографии, что я сделал тем вечером. Потом, для придания истории складности, я дал прозвища мужчинам и женщинам, имен которых не знал, например аптекарю из фотолаборатории или шоферу Гарднера.

Я прожил на земле достаточно долго, чтобы понимать: память людей, в том числе и моя, не диктофон, а скорее кинорежиссер, сценарист и одаренный воображением рассказчик в одном лице. Не факты мы запоминаем, а вызванные ими чувства и эмоции, а значит, воспоминания меняются вместе с нами: нельзя войти в одну реку дважды. По прошествии стольких лет я уже не знал наверняка, что произошло на самом деле, а что – только в моей голове.

Например, я больше не мог представить лицо Амалии Шульц и лишь припоминал, что у нее была родинка на правой щеке.

Я попытался воскресить в памяти маленькую черно-белую фотографию, которую в закусочной показал мне Бауэр, затем разобрал по отдельности расплывчатые черты – светлые волосы, лоб, гладкую кожу, тонкие брови, меланхоличные глаза, изящный подбородок – и изучил их одну за другой, прежде чем собрать вновь воедино. Попытался представить, как Амалия сидит передо мной, улыбается или хмурится, разговаривает или молчит, но по-прежнему ничего не выходило: не получалось вспомнить, как она выглядела. Ее внешность залегла где-то глубоко в памяти и не желала всплывать на поверхность даже на мгновение, отчего я чувствовал, будто каким-то образом предаю Амалию.

И я осознал кое-что еще: все мои воспоминания о тех днях и ночах в Берлине являлись пред мысленным взором неизбежно черно-белыми, как старые фотографии или сцены из немого кино.

В течение последующих двух лет с помощью Марии я пытался выяснить, что произошло с каждым из тех людей.

С Гарднером и Белфордом оказалось проще всего. У моего коллеги по газете был приятель в Пентагоне, и тот помог мне достать соответствующие архивы.

Я узнал о прошлом Боба Гарднера больше, чем за недели, проведенные в Берлине. Он родился и вырос в Хаммонде, штат Индиана, в четырнадцать с семьей переехал в Чикаго. У него было два младших брата и старшая сестра, и Гарднеры провели четыре года в Канаде, где Боб учился в колледже Святого Иосифа. Во время войны он два года жил в Лондоне, сотрудничая с Управлением стратегических служб[26], однако вся его карьера по-прежнему оставалась засекреченной. В 1947 году Гарднер уволился из армии и поступил на работу в тогда еще молодое Центральное разведывательное управление. Он пятнадцать лет прожил в Арлингтоне, штат Вирджиния, и умер от цирроза печени в 1962 году в военном госпитале в Мэриленде. У него остались жена Дейзи и дочери Эми и Сесилия.

Майор Глен Белфорд пробыл в Германии еще год, прежде чем вернуться в Нью-Йорк весной 1948-го. Годом позже он получил звание полковника и с почестями вышел в отставку, с тех пор о нем никто ничего не слышал. Я провел собственное расследование и выяснил, что в 1952 году он развелся с женой, переехал в Коннектикут и следующие семь лет прожил в доме для ветеранов недалеко от Нью-Хейвена, где и умер от пневмонии. Никто не счел нужным выпустить некролог. Тем не менее его имя фигурировало в некоторых книгах о высадке в Нормандии.

Лейтон проработал в Рейтер еще несколько лет, часто путешествуя по Африке и Азии в качестве корреспондента, после чего основал небольшое издательство в Лондоне. В 1953-м он потерял жену и два года спустя женился вновь на известной британской журналистке. Когда он вышел на пенсию, пара поселилась в Брайтоне. Он умер от сердечного приступа в 1972 году.

Оказалось, Сергей Иванович Тюльпанов был довольно крупной фигурой во времена нашего знакомства: мне удалось найти упоминания о нем в книге о начале холодной войны, опубликованной издательством Йельского университета в 1971 году. В 1949-м Тюльпанова отозвали обратно в Москву, арестовали за государственную измену, но через несколько месяцев реабилитировали. Он работал в Военно-морской академии, прежде чем уволиться из армии в 1956-м и заняться преподавательской деятельностью. По некоторым источникам, в начале семидесятых он жил в Ленинграде.

Нам с Марией потребовалось приложить немало времени и усилий, однако, верите или нет, в конце концов удалось выяснить, как сложилась судьба Дитера, однорукого мальчика, который отвел меня тогда к телу Амалии Шульц. Сперва его поместили в сиротский приют, затем отправили в Англию, где его усыновила бездетная семья немецкого происхождения из Эссекса. Он окончил школу, стал художником и переехал в Лондон, где женился на женщине по имени Лора, у них родилось трое детей. Я решил не связываться с ним, полагая, что лучше не напоминать Дитеру о временах, которые он, вероятно, предпочел бы забыть.

Фрау Аннелизе Вагнер, бывшая соседка Амалии, переехала в 1948 году в Дюссельдорф и вышла замуж за водителя грузовика по имени Клаус Майер. Она преподавала в местной школе французский и погибла в автомобильной катастрофе в 1965-м.

Согласно немецким архивам, в ноябре 1946-го инспектора Бауэра арестовала советская военная полиция и отправила на Украину, где его судили за военные преступления и приговорили к двадцати пяти годам лагерных работ вместе с пятью другими бывшими немецкими полицейскими. Он исчез в недрах ГУЛАГа, и никто так и не узнал, что случилось с ним и его женой.

Тем временем сама Америка изменилась до неузнаваемости. Сперва застрелили Кеннеди, а потом – Лютера Кинга-младшего, разразилась война во Вьетнаме, и какое-то время казалось, что привычный для нас мир разваливается на части. Герои войны вышли из моды, и патриотический подъем начала сороковых сменился сожженными флагами, растоптанными медалями на акциях протеста и фильмами о параноидальных заговорах. Средства массовой информации последовали примеру кино: уже нельзя было назвать себя журналистом, если вам не удалось заполучить засекреченные документы и разоблачить тайные правительственные планы. Некоторые из моих коллег отказались от костюмов, галстуков и шляп и стали носить армейские куртки с джинсами и даже отрастили бороды. Холодная война с ее эпицентром в Берлине уже не занимала первое место в политической повестке дня.

На протяжении всех этих лет мы с Марией часто писали друг другу, а также общались по телефону. Но у меня так и не хватило храбрости сесть в самолет, прилететь в Берлин и вновь встретиться с ней лицом к лицу. Будучи журналистом, я побывал более чем в пятидесяти странах, однако так и не вернулся в Германию. Намеревался несколько раз, а однажды даже купил билет на самолет, но в последний момент пошел на попятную. Мария, казалось, смирилась с тем, что мы больше никогда не увидимся, и не настаивала на моем приезде.

Затем в Америке наступили серьезные перемены. Теперь Сильвестр Сталлоне и Чак Норрис спасали людей в джунглях Вьетнама, мускулы и медали вновь вошли в моду, а СССР опять стал Империей зла. Я уже вышел на пенсию, когда президент Рейган отправился в Берлин и попросил Горбачева снести Стену, а по Европе пронесся ветер перемен.

Тогда же умерла Эмили, и весь мир надолго отошел на второй план. В марте ей стало плохо, в апреле у нее обнаружили лейкемию, а в начале августа она скончалась. Все произошло так стремительно, что у меня не было времени примириться с уходом жены, и, когда это случилось, я был убит горем. Роуз и Джейсон уже обзавелись собственными семьями, дочь уехала в Чикаго, а сын – в Лос-Анджелес, и внезапно я оказался совершенно один. Меня мучили угрызения совести: я потратил столько времени на работу, пренебрегая Эмили, и так и не рассказал ей об общении с Марией, из-за чего чувствовал, будто в некотором смысле ей изменял.

Мария несколько раз спрашивала в письмах, что произошло и почему я перестал выходить на связь, и примерно через год мы возобновили регулярную переписку и телефонные разговоры.

Именно в этот период я еще раз просмотрел все свои записи по делу Амалии Шульц, вновь пытаясь восстановить полную картину произошедшего настолько точно, насколько получится. Я пожалел, что не записывал все на диктофон, каждую встречу и каждый разговор. Прошло так много лет, что нельзя было доверять ни единому воспоминанию. Я чувствовал себя археологом, который пытается кропотливо воссоздать целый мир по нескольким фрагментам костей и паре, казалось бы, бессмысленных артефактов.

Действительно ли я пил шампанское с Тюльпановым в тот вечер в «Феминине»? Сопровождали ли Дюплесси две девушки в рыжих париках? Предложила ли мне продавщица в магазине с проявочной фотографии обнаженных женщин, в том числе Марии, или о таком случае просто кто-то рассказал? Правда ли все это, как и многое другое, или за прошедшие годы моя память полностью переписала историю?

И только тогда я наконец вспомнил одну важную деталь, которая каждый раз казалась мне странной, всплывая в мыслях, – единственный кусочек головоломки, что упорно отказывался вставать на место. Я подтвердил этот факт старым документом, найденным пятнадцать лет назад в немецких архивах, и за пару недель картинка постепенно прояснилась, как фотография в проявочном растворе. В конце концов я понял, где ошибся, и в следующий же миг пожалел об этом. Затем сунул бумаги в нижний ящик стола и решил оставить их там навсегда.

Однако та самая деталь начала преследовать меня во снах и отказывалась забываться: джинн вырвался на свободу и теперь не желал возвращаться в лампу. Наконец в апреле я набрался храбрости и полетел в Западный Берлин. Я попросил Марию не встречать меня в аэропорту и пообещал позвонить из отеля в Целендорфе после заселения.

Самолет прилетел поздно вечером, и, пройдя паспортный контроль и забрав багаж, я взял напрокат машину и поехал прямиком в отель. Все вокруг стало другим, и места, представшие передо мной, не имели никакого сходства с теми, что я видел более сорока лет назад. Берлин изменился, изменился я сам, изменился весь мир, однако тот далекий вечер пятницы застыл вне времени, как и та единственная деталь, которая вернула к жизни всех призраков.

На следующее утро я проснулся рано и поехал в Кройцберг, ставший теперь своеобразной границей с Восточным Берлином, в тени Стены. Припарковавшись недалеко от реки, я направился к тому самому месту, где началась вся история, пытаясь представить путь, который проделала Амалия Шульц с того момента, как сбежала от своих мучителей, до встречи с американским патрулем.

Улицы выглядели довольно запущенными, хоть и иначе, чем раньше, а некоторые носили другие названия. На месте разбомбленного дома, в подвале которого я нашел тела, теперь стояло небольшое многоквартирное здание с магазинами на первом этаже и граффити на стенах.

Позже я наткнулся на приятное уличное кафе и позвонил Марии из телефона-автомата. Я успел выпить две чашки кофе и выкурить несколько сигарет, а потом появилась она. Мы обнялись. Она, конечно, постарела, но сохранила милые мне чистые и благородные черты. Мы болтали о пустяках около получаса, исподтишка изучая друг друга и пытаясь выйти за рамки слов, витавших вокруг нас холодным весенним днем. Она отвела меня в ближайший ресторан, где мы пообедали, а потом вернулись в кафе. Она спросила, сколько я пробуду в Берлине, и, услышав ответ – один день, – сразу поняла истинную причину моего приезда и некоторое время ничего не говорила, стараясь на меня не смотреть. Затем сняла солнцезащитные очки, заглянула мне прямо в глаза и сказала:

– Теперь ты знаешь?

– Думаю, да, – кивнул я.

– Как ты понял?

– Когда я нашел тело, на полу стояла свеча. Она оставалась там и позже, после моего возвращения с русскими, наполовину сгоревшая. Никто бы не оставил свечу без присмотра на несколько часов. Сначала она была почти целая, а значит, ее зажгли незадолго до моего прихода.

– Это все? Только свеча?

– Не только. Мне все время казалось не вполне ясным, почему Лиза притворилась, будто не видела тела, тогда как меньше часа назад говорила обратное. Я решил, что она напугана и сбита с толку, поэтому списал это со счетов. Но потом понял, что объяснение может быть лишь одно: Лиза солгала, потому что ей велела мать. Но зачем мать так поступила?

Мария внимательно слушала, и на мгновение у меня возникло ощущение, будто все прошедшие с тех пор годы внезапно растворились, будто мы вновь молоды и сидим в том кафе недалеко от Тиргартена с потрепанным рюкзаком в ногах.

– Продолжай, – попросила она.

– Затем я вспомнил, что на фотографиях, которые я сделал тем вечером, у Амалии были синяки от пальцев на шее. Дитер сказал, что Хельга закрыла ей рот руками, отчего, вероятно, девушка и задохнулась. Однако, согласно отчету медэксперта, причина смерти другая. Амалии сжали горло, и те следы на шее оставлены убийцей.

– Ясно, – кивнула Мария. – Ты точно хочешь знать правду?

– Именно поэтому я здесь.

– Ты неправильно все понял.

– Не имеет значения, что я понял.

И я выслушал то, с чем Мария, вероятно, хотела поделиться с кем-нибудь, с кем угодно, более сорока лет. Она говорила без слез и драматических жестов, не повышая голоса и не всхлипывая, говорила спокойным тоном, каким обычно беседуют о жизни с друзьями.

Вернувшись домой в тот вечер около девяти, Мария обнаружила в коридоре девушку.

– Она была жива. Дальше все развивалось стремительно. Девушка пребывала в шоке от пережитых испытаний. Я зажгла свечу, накрыла ее одеялом и села рядом. Я не знала ни кто она такая, ни что делает у меня дома, голая и побитая, но не сомневалась, что обращаться в «скорую» или в полицию нельзя: мне не поверят. Кроме того, я сама до смерти испугалась и впала в панику. Лиза вышла из комнаты, и я сказала ей, что женщина спит. Потом девушка пришла в себя и закричала. Я просто хотела, чтобы она замолчала, вот и все. В какой-то момент я заметила, что она больше не дышит, и пощупала пульс. Она была мертва.

– А потом ты использовала сумасшествие Хельги, чтобы избавиться от тела.

– Я не планировала этого. Отправившись на поиски места, куда можно отнести тело, я наткнулась на Хельгу. Как обычно, она спросила о своей дочери. И тогда я сказала, что Инга у меня дома и что ее нужно забрать. Хельга даже не поняла, что ее так называемая дочь мертва. Мы завернули тело в одеяло и отнесли в ее логово.

– Дитер присутствовал при вашем с Хельгой разговоре?

– Нет, я нашла Хельгу на улице одну. После Лиза рассказала, что, пока меня не было, приходил дядя по имени Джейкоб, спросил о женщине внизу и дал ей шоколадку. Я не поверила, пока не увидела обертку, и велела дочке никому ничего не рассказывать, а потом ты вернулся с русскими. Остальное ты знаешь.

– Да, знаю.

– Это был несчастный случай. Если бы меня посадили в тюрьму, Лиза умерла бы от голода. Я не могла этого допустить.

Несчастный случай. Не масштабные интриги холодной войны и не коварный план нескольких стран по заметанию следов. Однако после той поездки в Берлин я кое-что понял. Во-первых, многие события могут сойти за несчастный случай, пока вы не начнете копать глубже и не разгадаете сложную цепочку причин и последствий. Во-вторых, места меняются, порой сильно. А вот люди – нет. Никогда.

– Это ты забралась в мою комнату и украла фотографии, – произнес я. – Зачем?

– Когда ты спросил меня о фотолаборатории, я поняла: ты успел сделать снимки тела. Все, кроме тебя, хотели замять дело. Я боялась, что если ты продолжишь копать, то узнаешь правду и сдашь меня в полицию.

– Ты уничтожила фотографии?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю. Это было своего рода покаянием, полагаю. Время от времени я смотрела на них и вспоминала о содеянном. Хочешь их вернуть?

– Оставь себе. Или уничтожь. Мне они больше не нужны. Лиза знает, что произошло на самом деле?

– Нет. О том вечере она помнит только, как сидела одна в темноте, а потом к ней поднялся мужчина по имени Джейкоб и дал шоколадку. Она до сих пор с трепетом хранит фонарик, который ты подарил ей перед отъездом.

У меня больше не оставалось вопросов без ответов. За соседним столом сидели в обнимку и беседовали двое подростков, томно прикрыв глаза. У моих ног опустился дрозд, и я скормил ему остатки своей булочки. Откуда ни возьмись появились два голубя, прогнали дрозда и начали клевать крошки.

Мы посидели так еще несколько минут, оба прекрасно понимая, что видимся последний раз. Затем Мария встала, простилась и исчезла в потоке прохожих. Возвращаясь к машине полчаса спустя, я задавался вопросом: была ли наша встреча настоящей или же я просто представил себе, какой она могла быть на самом деле?

Через несколько месяцев я следил за падением Берлинской стены по телевизору, находясь за четыре тысячи миль от нее, и радовался, что холодная война закончилась и долгие страдания города наконец позади.

Важный урок, который обычно преподают начинающим журналистам, заключается в том, как начать рассказ. Первый абзац текста называется «лид», и в нем насколько возможно кратко следует ответить на пять основных вопросов: кто, что, где, когда и почему.

Однако никто не учит нас писать концовки, для которых, по-видимому, не существует правил. Возможно, потому, что история на самом деле никогда не заканчивается. Просто через некоторое время вы, писака, решаете ее оставить и смотреть в будущее, вместо того чтобы оглядываться назад.

За все эти годы расследований я, как ни старался, не смог найти только одно: могилу Амалии Шульц. Возможно, девушку никто так и не похоронил.