Прошло не более часа, как Лилия, с судорожным вдохом, как будто ныряльщик, наконец поднявшийся с глубины, очнулась от транса и сразу же выпрямилась в кресле, прислушиваясь, но Муромцев уже и сам слышал тяжелые шаги на лестнице, а через несколько мгновений дверь открылась, и отец Глеб, бледный и измотанный, устало опустился в кресло рядом с ними.

Священник еще около четверти часа, отдуваясь, пил немедленно принесенный горячий сладкий чай, молчал, восстанавливал силы, а Муромцев и Лилия терпеливо дожидались ответов. Наконец он откинулся в кресле, ненадолго закрыл глаза и начал свой отчет:

– Прежде всего, хочу, чтобы вы понимали, что, разговаривая с вами сейчас, я нарушаю тайну исповеди. Таинство исповеди в православной вере нерушимо, и я должен буду понести за это тяжелое наказание. Кроме этого, к сожалению, мое общение с рабом Божьим Николаем почти не пролило свет на тайну преступления, которое мы расследуем.

Муромцев был явно расстроен, но лишь понимающе покачал головой и жестом попросил священника продолжать.

– Прежде всего я призвал его вспомнить о том, что род его во многих поколениях добрые крещеные православные христиане, давно отошедшие от язычества. И отец его, и дед, и он сам, и сын его, который должен родиться, тоже будет христианином. А значит, надо готовиться к наказанию достойно верующего человека и принять его как подобает христианину, особенно если придется принять казнь за убийство душ невинных. Тогда Господь примет тебя как сына заблудшего, но по-прежнему любимого. А готовиться к смерти – значит, раскаиваться. Я и предложил ему исповедаться в своих грехах, особенно в смертоубийствах, покаяться искренне и добросовестно…

Отец Глеб замолчал, как будто в смущении, и беззвучно отхлебнул из стакана.

Лилия, сжавшая кулаки от волнения и напряженно ожидавшая развязки, не выдержала и спросила срывающимся голосом:

– И что же он? Что он поведал вам?

– Он отвечал мне угрюмо и неприветливо, сказал, что грехов на нем много, все сразу не перечтешь, и зла он за свою жизнь совершил немало, только вот смертоубийства среди этих грехов нет. И сказал, что Господь тому свидетель и что Господь его в этом поймет и простит.

– То есть как это?.. – нахмурилась Лилия. – Не понимаю! Выходит, Коляха не преступник? Не мог же он врать на исповеди? А что он сказал про тела? Указал место?

– Я тоже был ошарашен, когда услышал это, – пожал плечами священник. – Я, конечно же, пытался выяснить у него, где он утопил тела убиенных, ведь большинство из них были христианам, а значит, им необходимо обеспечить достойное погребение. Уговаривал и увещевал его, но в ответ он повел себя странно, начал отнекиваться, врать невпопад. Сначала сказал, что позабыл точное место. Но я ему не поверил, ведь он на следствии это должен был показывать, да и как такое позабудешь? Тогда он осерчал на меня и сказал, что такого места вовсе нет и отпевать и хоронить никого не надо. А после этого и вовсе замолк. И как я ни пытался у него узнать, что это все значит, ничего не говорил. Только бурчал себе под нос что-то недоброе, так что я ничего разобрать не мог. Одно только слово понял, вроде название… Он его чаще всего произносил. Что-то вроде «Олений Кут».

– Олений Кут? – удивился Муромцев, – Звучит как охотничье название, какое-то угодье или, может быть, избушка в лесу. Давайте проверим, есть ли что-то похожее на карте.

Сыщики отодвинули в сторону чайный прибор, расстелили на столе карту губернии и погрузились в поиски. Муромцев напряженно водил пальцем, вчитываясь в названия.

– Олешино… Ольгинское… Нет, все не то. Это, видимо, место, где водится множество оленей. Или как-то с ними связано…

– Нам следует снова обратиться за помощью к местным охотникам, – предложила Ансельм. – Если кто и знает, где тут водятся олени, так это те, кто охотится на них.

– Да, вы правы. – Муромцев достал из жилетного кармана часы. – Половина восьмого. Я думаю, сейчас самое время навестить дворянское собрание, мы как раз застанем там большое количество поклонников этого благородного увлечения, которые смогут указать нам местонахождение этого Оленьего Кута. Если Коляха действительно не утопил трупы в болоте, а спрятал их в этом загадочном месте, это дает нам надежду доказать правду. Пойдемте скорее, тут недалеко.

Не прошло и четверти часа, как вся троица сыщиков, разгоряченная азартом новой надежды, уже поднималась по устланной коврами лестнице дворянского собрания. В зале, наполненной сигарным дымом, заседали с полдюжины чиновников, помещиков и отставных военных, которые и составляли костяк охотничьего клуба С. Лица их уже порядком раскраснелись, в ходу были крепкие наливки, а темой возбужденного разговора было скорое открытие сезона охоты на селезня. Спор был настолько жарким, что на вошедших не сразу обратили внимание. Среди собравшихся они узнали своего знакомого, владельца лучшей во всей губернии своры борзых, помещика Петросеева, который прежде помогал им с поисками мордовских склепов. К нему-то, как к самому опытному, и обратился Муромцев, предварительно отведя в сторону.

Петросеев поздоровался с сыщиками, и его полное, добродушное лицо исказилось тревогой, – еще свежи были воспоминания о страшных находках и отвратительном запахе склепа. Однако, не смея демонстрировать трусость в кругу коллег, он подобрался и внимательно выслушал достаточно сбивчивый рассказ Муромцева.

– Олени? Пфф… Ну вы и задали задачу. Так чтобы в лесу охотник повстречал и подстрелил оленя, такое было последний раз еще при жизни моего батюшки, царствия ему небесного. Нету больше в нашей губернии оленей, повыбили всех, давным-давно никто их тут не встречал. Некоторые помещики разводят их в своих угодьях, Буринцев, например, или Долганов, но это новинка в наших краях, и для охоты такие олени, ясное дело, не годятся.

– Ну может же быть так, что в каком-то месте раньше водились олени, множество, – не теряла надежды Лилия, – но потом, когда олени исчезли, название сохранилось?

– Возможно, – пожал плечами Петросеев, – но мне подобные названия не знакомы, хотя я сызмальства все местные болота и леса облазил, как никто другой. Попробуйте поговорить с Буринцевым, он страстный охотник, только вот, скорее всего, ни про какой Олений Кут он, как и я, слыхом не слыхивал.

Сыщики в полном упадке духа спускались по лестнице дворянского собрания. Последняя призрачная зацепка, добытая таким трудом и единственная дававшая надежду, таяла на глазах. Теперь Муромцеву было совершено ясно, как глуп он был, пытаясь обосновать свою версию на невнятном бормотании полупомешаного арестанта. Теперь, надо признать, дело полностью зашло в тупик.

Спускаясь по лестнице в этих тяжелых раздумьях, он едва не задел плечом какого-то до крайности энергичного старичка, который, напевая под нос, шел ему навстречу. Бормоча извинения, Муромцев обернулся и понял, что встретил знакомого.

– Егор Степанович! Профессор, здравствуйте! – немедленно признала старичка Лилия.

Профессор Кутылин приподнял шляпу и любезно раскланялся.

– Приветствую, приветствую. Ну что, как продвигается дело? Я, к сожалению, пропустил лекцию, которую тут устраивал господин из охранного отделения, служивший у нас преподавателем, но тем не менее я в курсе, что убийца схвачен и уже дал признание. Что же, поздравляю, поздравляю… Что же это вы такие унылые?

Муромцев в двух словах рассказал профессору о злоключениях, постигших их со времени последней встречи, и, торопливо распрощавшись, вместе с отцом Глебом двинулся к выходу. Но Лилия, повинуясь неясному порыву, осталась с Кутылиным, чтобы спросить его.

– Профессор, вы уже один раз замечательно помогли нам, скажите, может быть, вы знаете…

– Конечно же, – улыбнулся Кутылин, – буду рад быть полезным, особенно учитывая то, что прошлая наша совместная вылазка существенно обогатила краевую науку.

– Тогда скажите, возможно, вам знакомо название Олений Кут?

– Как-как? – переспросил Кутылин, протирая пенсне. – Олений Кут? А о чем именно, простите, идет речь?

– Это название упомянул арестованный. Мы подозреваем, что это место, где он спрятал тела. Возможно, это какая-то охотничья сторожка или лабаз в месте, где раньше водились олени… Связанная со склепами, вполне возможно… Если он действительно не утопил тела, а спрятал их в этом Оленьем Куту, это даст очень многое для нашего следствия.

– Ясно. Хм. Почему олений? А-а-а-а! – Профессор неожиданно хлопнул себя по тощим коленкам и рассмеялся. – Понял! Он ведь это по-мордовски, верно? Так вот, он наверняка имел в виду никакой не Олений Кут, а «алянь куд»!

– Алянь куд? Что же это?

– Ох, попробую объяснить вкратце. – Кутылин подобрался и набрал воздуха в грудь. – Алянь куд – это не что иное, как мужской дом в мордовской традиции. Место, где живут чаще всего исключительно холостые мужчины и мальчики-подростки. Подобные ритуальные жилища присутствуют во многих культурах, начиная с позднего неолита. В Африке, у северных народов, даже у американских индейцев. Читали Фенимора Купера? Вот. Юноши проживали там после обряда инициации, который символизировал, в ритуальном смысле, смерть мальчика и рождение мужчины. Ритуал проводил шаман племени, а в нашем случае колдун или даже чаще колдунья, местом для ритуала выбирался обычно склеп, в котором похоронен некий могучий колдун или колдунья. Вы все видели подобное место инициации, именно там мы сделали наши ужасные находки в прошлый раз. Так вот после чего молодой мужчина, побывавший в обители смерти и теперь подобный цыпленку, только что вылупившемуся из яйца своего детства в новый мир, должен был окрепнуть, набраться сил и научиться премудростям взрослой мужской жизни под присмотром опытных охотников и воинов, а также при содействии колдунов различным обрядам и ритуалам. Все это проходило в этом большом мужском доме, или в алянь куд по-мордовски.

– А что же, женщин туда вовсе не пускали? – поинтересовалась Лилия, чтобы хоть как-то прервать речь профессора.

– О, это очень интересный момент, богато отраженный в народном фольклоре, ну вы знаете, Белоснежка и семь гномов, мертвая царевна и семь богатырей, – мгновенно воодушевился Кутылин. – Вообще, вход в мужской дом для женщин был строго закрыт, но если заблудившаяся девушка или, может, просто любопытная забредет ненароком, то ей ни в коем случае не причиняли никакого зла, но и отпускать не отпускали, оставляли в качестве прислуги. Ну, как там было:

– Может быть, вы знаете, где может находиться такой дом? Как его отыскать? – потеряла, наконец, терпение Лилия.

– Ну, он специально спрятан в самой глуши среди болот. В общем-то, разыскать его было одним из условий инициации… – замялся было Кутылин. – Но поймите, это огромная культурная ценность. Я сам давно нахожусь в поисках Мужского дома. Если бы вы помогли снова организовать экспедицию, я бы безусловно смог бы отметить на карте примерное место поисков…

Он замолчал смущенный, потому что Лилия уже с готовностью разворачивала перед ним карту губернии.

* * *

На рассвете следующего дня поисковая группа, ведомая Кутылиным, выдвинулась в самое сердце огромной болотистой топи, раскинувшейся за чертой С. Несколько охотников во главе с Петросеевым, четверо полицейских, отряженных Сарайкиным, Муромцев, отец Глеб и Лилия, ощупывая путь длинными шестами, медленно брели среди редких тощих сосенок, по колено утопая во мху. Деревьев становилось все меньше, а те, что остались, были давно мертвы и без толку тянули сухие искривленным ветки к поднимающемуся солнцу.

Собаки скулили и прижимали уши, чуя недоброе. Время от времени кто-нибудь из группы царапался сучком или получал можжевеловой веткой по лицу, и тогда болота оглашались негромкими проклятиями. Кроме этого, шли в тишине и уже через час вышли на сухую прогалину, где их ожидала группа крестьян в конопляных рубахах и широкополых кафтанах. Кутылину пришлось пообещать немалую денежную награду для проводников из мокши, которые после того, что нашли в склепах, вовсе не горели желанием отправляться на новые поиски. Зато помочь сыщикам вызвались самые отчаянные и опытные грибники и ягодники, которые знали в болотах секретные тропы и умели преодолевать их с поистине магической скоростью.

Старший из них, сухой долгобородый старик с водянистыми глазами, равнодушно оглядел обмундирование поисковой группы и что-то тихо сказал Кутылину, указывая на высокие болотные сапоги, в которые, по настоянию Петросеева, были обуты все участники похода.

– Он говорит, – смущенно обратился к Муромцева профессор, – что в этой обуви мы все непременно погибнем. Болота очень глубоки, и если вода перельется в эти сапоги, то…

– И что же они предлагают? – растерялся Муромцев. – Не босыми же нам идти, в самом деле.

В ответ проводники сбросили на упругий мох несколько вязанок лаптей удивительного вида, напоминавших широкие гусиные лапы. Сами они уже были обуты в эти странные приспособления.

– Наденем это. Это ковылки, или, как их называют мокша, ляды. Болотные лапти. С помощью этой обуви можно ходить по любой топи не проваливаясь. Местные ягодники ходят в таких много веков.

Вся группа послушно переобулась в смешные с виду широченные лапти и, осторожно ступая след в след за проводниками, отправилась по секретной тропе через топи. Подойдя к месту поисков, команда растянулась широкой цепью и двинулась вперед.

Они шли уже несколько часов. Болота были безмолвны, воздух тут не двигался, птицы не щебетали, не шумела листва, только хлюпала топь под лыковыми подошвами ковылков и иногда с треском, похожим на выстрел, обламывалась и падала сухая ветка.

И особенно пронзительно в этой тишине прозвучал долгий пронзительный крик.

– Нашел! Нашел! Сюда!..

Один из охотников, углубившихся в подлесок, размахивал ружьем вдалеке, призывая товарищей. Все поспешили к нему, неловко переваливаясь в непривычной обуви. Профессор Кутылин в страшном ажиотаже рванулся напрямик через топь, сошел с тропы, споткнулся, зацепившись за корягу и ухнул сквозь предательски расступившийся мох, провалившись в болото сразу по грудь. Муромцев и Петросеев поспешили к нему, но крестьяне-проводники опередили их. Они собрались на безопасных кочках в нескольких саженях от профессора, с растерянным лицом погружающегося в топь. Крестьяне обменялись парочкой слов по-мордовски, без суеты размотали узловатый пеньковый канат и бросили его конец утопающему. Кутылин, которому черная жижа уже доходила до подмышек, отчаянно вцепился в спасительный канат, и проводники, выстроившись линией, гулко ухнув, потащили. Болото долго не хотело отдавать свою добычу, чавкало, сопело, но спокойное упорство спасателей сделало свое дело, и через четверть часа профессор уже сидел на сухом мху и тяжело дышал. Внезапно он улыбнулся, протер от грязи чудом уцелевшее пенсне и вскочил на ноги. Все проследили за его взглядом и увидели то, про что забыли в суете спасательной операции.

Среди расступавшегося подлеска виднелся полу обвалившийся, но когда-то могучий частокол, а за ним огромная покосившаяся изба, поглощенная болотом почти по самые узкие окна. Мох облепил черные стены, а на провалившейся крыше росли молодые березки. Дом выглядел давно заброшенным.

– Мужской дом. Я знал. Всегда знал, что он сохранился тут. Просто не мог дойти из-за этих проклятых болот.

Голос Кутылина был наполнен благоговейным восторгом, и его с трудом смогли удержать от еще одной попытки провалиться в топь.

Муромцев возглавил отряд, который направился внутрь полусгнившего острога. С ним отправились отец Глеб, Лилия, четверо полицейских, двое наиболее отважных охотников и покрытый грязной коркой сияющий профессор Кутылин.

Дверь ушла в землю до половины, но по-прежнему держалась крепко. Дюжему полицейскому пришлось несколько раз крепко пнуть ее ногой, прежде чем преграда со скрипом рухнула внутрь избы, подняв в воздух облако трухи. Из темноты немедленно распространилась отвратительная вонь: смесь гнили, нечистот и запаха разложения. Петросеев, сдерживая рвоту, щелкнул новомодным английским фонариком и направил дрожащий луч на проход. Муромцев, прикрывая нос платком, пригнувшись, шагнул вперед.

Внутри тьма и вонь были еще более густыми и нестерпимыми. Узкие окна давно покрылись мхом и не пропускали солнце внутрь уже много лет, луч высвечивал гнилые черные стены, поросшие бледными погаными грибами и плесенью. Внезапно в одном из углов блеснуло нечто белое. Муромцев присмотрелся и разглядел покрытый плесенью, почти что мумифицированный труп, оскаливший зубы в последней ухмылке. У трупа отсутствовала правая рука. Коллежский регистратор Никифор Данишкин, сразу же ясно понял сыщик.

Он забрал фонарик из дрожащих пальцев охотника и принялся исследовать тело. Тем временем один из полицейских смог, наконец, совладать с керосиновой лампой, и дом озарился дрожащим светом. Послышались вздохи изумления и ужаса. Отец Глеб тихо бормотал молитву, один из охотников опрометью выбежал наружу, с шумом исторгая из себя остатки завтрака, кто-то шумно упал в обморок, остальные кинулись помогать товарищу. В этой сумятице, пожалуй, только Муромцев и Лилия, сохранив хладнокровие, осматривали открывшуюся им жуткую картину.

На полу у них под ногами и привалившись к стенам, повсюду лежали трупы на различных стадиях разложения. Некоторые были обезображены, на некоторых сохранились ошметки полусгнившей одежды, некоторым не хватало конечностей. Самое чудовищное зрелище представляли собой два тела, с некой неизъяснимой целью сшитых между собой грубыми нитками. У одного из них не было ноги.

Муромцев, стараясь вдыхать ртом через платок, глухо скомандовал:

– Братцы, давайте вытаскивать их на свет Божий, да поскорее!

Здоровенный полицейский, тот, что высадил дверь в избу, осторожно склонился над ближайшим трупом, совсем еще свежим. Судя по сюртуку, это был секретарь нижнего земского суда Григорий Нумыхин, погибший на этой неделе. Полицейский попробовал приподнять тело, ухватив его под руки и прикидывая вес, но вдруг завизжал, заголосил дико по-бабьи и кинулся прочь, расталкивая товарищей. В неразберихе лампа упала на пол и погасла, послышались проклятия и щелчки взводимых револьверов. Муромцев навел фонарик на тело и почувствовал, как в его плечо впились пальцы Лилии.

Труп тянул к нему руки с окровавленными, сорванными ногтями. Из раззявленного рта доносилось сиплое мычание.