В морге медицинского института царила несвойственная для подобных мест суета. Все столы для вскрытий были заняты, препараты, хирургические инструменты и медицинские записи равномерно заполняли все свободные поверхности, трупный запах и вонь карболки соревновались между собой, делая каждый вдох невыносимым. Посреди всего этого бедлама метался всклокоченный доцент Коровиков, который не спал двое суток и все это время держал рацион, состоящий исключительно из медицинского спирта и папирос.

– А что же, мой коллега доцент Барабанов не с вами? – разочарованно протянул он после того, как Муромцев представился и представил отца Глеба.

Сыщики невесело переглянулись. Оба они, разумеется, дорого бы отдали, чтобы Нестор был с ними сейчас, когда он так нужен, но – увы…

– Агент Барабанов сейчас находится на специальном секретном задании, – холодно ответил Муромцев. – Расскажите, пожалуйста, о результатах вскрытия. Вы обнаружили что-то необычное?

– Что-то необычное?! – нервно хохотнул Коровиков. – Да тут все необычное! Ну для начала – все погибшие находились в состоянии крайнего истощения. Перед смертью каждый из них провел минимум неделю практически без еды и воды. Помимо ссадин, царапин и прочих повреждений, полученных, пока преступник связывал их и, видимо, тащил через кусты, у некоторых присутствуют следы побоев, у одного проломлен череп, у другого сломан нос, но это в общем-то все. Ни одна из ран и близко не была летальной. Все проведенные им ампутации, несмотря на варварское исполнение и явное отсутствие медицинского опыта, проведены достаточно умело, и ни одна из них не привела к немедленной смерти.

– Так отчего же умерли несчастные? – растерянно спросил отец Глеб, борясь с головокружением от нестерпимой вони.

– Кто от чего, – пожал плечами Коровиков. – Кровопотеря, сепсис, то есть заражение крови, в основном. Те, кого не доконали последствия ампутации, со временем умерли от голода и жажды. Из содержимого кишечника видно, что первое время их хоть как-то кормили, однако последние недели они не получали пищи вовсе.

Муромцев, закрыв нос и рот платком, склонился над одним из трупов. Сухая кожа была испещрена следами от грубых стежков; видимо, это был один из чиновников, которых безумец пришил одного к другому. Судя по отсутствующей ноге, это был Мустафа Исинбаев. Рядом лежал его посмертный сиамский близнец Анциферов. Что это все означает? Это действительно какой-то страшный ритуал? Или просто гадкое бессмысленное надругательство?

– Э-э-э… Господин полицейский? – прервал его размышления Коровиков. – Вы хотели бы еще что-то узнать? Все результаты вскрытия я записал и готов передать вам…

– Да-да, – ответил Муромцев, которому и самому уже не терпелось покинуть это жуткое место. – Благодарю вас, думаю, мы узнали все, что хотели, а в остальном медицина уже не поможет. Подготовьте, пожалуйста, тела для передачи родственникам. Пришла пора, наконец, обеспечить им достойное погребение.

* * *

Когда сыщики вернулись в полицейское управление, их обоих все еще мутило от долгого пребывания в зловонном тесном помещении морга, среди изуродованных трупов. Полицмейстер и шеф жандармов уже ждали их в большом нетерпении. Дослушав их недолгий рассказ, Кудашкин нахмурился и недовольно пошевелил усами.

– Значит, выходит, что он не убивал их на месте, а увозил в лес, дальше тащил на волокуше через болота. Это также объясняет выбор жертв – среди них нет ни одного полного или просто крупного человека, все достаточно субтильные. После этого он запирал несчастных в полуразрушенном остроге…

– Ну, это скорее не острог, а что-то вроде казармы, – попытался объяснить Муромцев. – Так называемый мужской дом, место, где изолированно жили мордовские юноши, прошедшие обряд…

– Не важно, – оборвал его Кудашкин. – Запирал их в этом вашем мужском доме, в жутких условиях, проводил свои гадкие операции, а когда он, возможно почуяв опасность, перестал посещать своих пленников, те попросту перемерли от голода. Да уж, история. Как только такое в голову может прийти? Допустим, он разыскал эту заброшенную избу во время поиска ягод, наслушался языческих баек, хмм… Все равно не понимаю. Зачем он их, черт возьми, сшивал между собой! Безумные мотивы, безумный modus operandi… И самое печальное, что все эти удивительные открытия никак не опровергают версию Валуа и не дают против него никаких улик. Если бы только этот Коляха попал мне в руки на пару часов, уж я бы быстренько заставил его петь соловьем!

– Исключено, – развел руками полицмейстер. – И вам это известно, коллега. После того, как ему стало известно о визите отца Глеба, охрана обвиняемого удвоилась, и любые контакты с ним стали для нас невозможны.

– Это возмутительно! И как же он объяснил свой запрет?

– В своем духе. Сказал какую-то заумную чушь, про бездну вроде…

– Не могли бы вы вспомнить поконкретнее, это может быть важно. – Муромцев привстал в кресле.

– Что-то вроде «сознание безумца суть бездна, не смотрите в бездну, иначе бездна может в ответ посмотреть в тебя». Тарабарщина. – Сарайкин раздраженно дернул плечами. – Впрочем, он согласился самолично допросить Инюткина на предмет открытых нами новых обстоятельств дела.

– И что же? Он рассказал вам результаты допроса?

– Да, но вы же понимаете. Естественно, он попытался подладить новые обстоятельства под свою старую версию. Дескать, Инюткин завидовал чужим талантам и из зависти решил отомстить счастливчикам, наказать их за то, что они незаслуженно получали все блага мира, пока он был ими обделен. Никаких новинок. Естественно, мы пытались найти к нему подход по нашим, э-э-э… секретным каналам.

– Подсадили агента к нему в камеру? – догадался Муромцев. – И что же?

– Провели оперативную работу по внутренним каналам, – подмигнув, поправил его Сарайкин. – Пытались выяснить, не скрывает ли арестованный крупные суммы денег. Объясняли, что в тюрьме и даже на каторжной пересылке эти деньги могли бы ему здорово помочь. К сожалению, ничего добиться не удалось. Инюткин ушел в отказ. Только все бубнил, что деньги у него только оттого, что высочайшее начальство его премировало за заслуги, да и те уже давно жена потратила.

– А с чего вы решили, что у него должны быть большие деньги?

– Мы осмотрели бухгалтерские книги Инюткиных, по-вашему, между прочим, совету, и действительно обнаружили там интересную деталь. Мещанка Матрена Инюткина делала крупные покупки каждый раз после исчезновения очередного чиновника, причем почти всегда на одну и ту же сумму, около тридцати рублей.

– Ее уже допрашивали?

– Да, несколько раз. Она показала, что действительно в последнее время ее муж несколько раз приносил с работы наличные деньги, говорил, что получил премию от высшего начальства, и просил деньги немедленно пустить в оборот, что она и делала. На эти деньги приобретался сахар для варенья, а также различные дорогостоящие специи для изготовления джемов и мармелада: корица, имбирь, кардамон, гвоздика, померанец, розовая вода. Все это недешево обходится. Зато и лавочка после этого существенно увеличила доход.

– Неужели она не подумала, что эти деньги могли попасть к нему незаконно? Кража, взятка?

– Она только рассмеялась в ответ на наши предположения. Ну, действительно, какие взятки у письмоноши? И украсть ему тоже нечего, кроме бумаги и чернил.

– Однако тридцать рублей – это огромные деньги для курьера. Кто мог выписать подобную премию, да еще и многократно?

– Мы допросили Ефима Кузютина, титулярного советника, заведующего почтовой канцелярии и непосредственного начальника Инюткина, – развел руками полицмейстер. – И выяснили, что в этом году его действительно премировали дважды. Один раз ему выписали рубль премии, а второй раз – полтора. По словам самого Коляхи, премию выписывал некий чиновник настолько высокого ранга, что даже имя его он произносить всуе не решался. Так что тут все, к сожалению, понятно. После того, как жертва была оглушена, преступник просто выворачивал ее карманы и грабил. Вот и весь сказ.

– Но ведь и сами жертвы тоже были весьма небогаты, – вступился за Коляху отец Глеб. – У коллежского регистратора все месячное жалование сорок рублей, так откуда же у бедняка в кармане окажутся такие деньги?

– Только в день получки, первого числа каждого месяца, – ответил Муромцев. – А в какие числа у нас происходили нападения?

– Шестнадцатого, двадцать седьмого, семнадцатого, пятого… – перечислил полицмейстер, заглядывая в настольный календарь. – Действительно не сходится. Придется нам пока что смириться с версией самого Инюткина о таинственном высокопоставленном покровителе и искать другие зацепки. А что, кстати, наш единственный живой свидетель, Григорий Нумыхин? Отец Глеб, вы посещали его сегодня утром?

– Да, посещал, – скорбно склонил голову священник. – Но никакого толку для следствия не добился. У несчастного усечен язык, как у древних святых мучеников, попавших в лапы к язычникам. К сожалению, ничего, кроме мычания и стонов, от него добиться не удалось, его взгляд был мутным и безумным, предложенную ему грифельную доску он в гневе отшвырнул и лишь выл, заливаясь слезами. Видимо, рассудок полностью покинул его. Господь немного облегчил страдания жертвы через мою молитву, но нам остается лишь надеяться, что достойный уход и духовное участие со временем вернут ему разум.

В кабинете повисло неловкое молчание. Муромцев мрачно курил, отец Глеб молился, закрыв глаза, Сарайкин без интереса листал протоколы вскрытия. Наконец шеф жандармов громко прокашлялся и объявил:

– Что же вы все так расстроены? Наши дела вовсе не так плохи. Преступник задержан, преступления остановлены, в губернию вернулось спокойствие. Инюткиным займутся в тюремной лечебнице, покамест решится, что ему более подходит – каторга или желтый дом. Возможно, когда-нибудь врачи сумеют раскопать его темный мозг маниака, и мы узнаем истинные ответы, а пока…

– Главное, что мы смогли обнаружить тела жертв, – заметил отец Глеб, открывая глаза, – и теперь можем придать их земле, как подобает по православному или пускай даже и магометанскому обычаю. Родственники смогут оплакать и проводить их как полагается.

– Верно, – угрюмо кивнул Муромцев. – А нам пришла пора возвращаться в столицу и сосредоточить наши усилия на освобождении Нестора. Черт знает, может, Валуа и прав, не стоит нам смотреть в бездну…

– Вовсе нет! Ведь смотреть в бездну это наша работа!

Все изумленно обернулись ко входу. В дверях стояла торжествующая Лилия Ансельм. Одежда ее была забрызгана серой болотной грязью, а в руках она держала некий сверток, закутанный в ткань.

Лилия положила сверток на стол перед застывшим в изумлении полицмейстером и изнеможденно свалилась в кресло. Она прикрыла глаза и произнесла своим потусторонним голосом медиума, который использовала обычно в минуты спиритических откровений:

– Господа, похоже я нашла след! Настойчивые видения, преследовавшие меня в последнее время, оказались истинными и пролили свет на настоящую причину столь жуткого помутнения рассудка, случившегося с Инюткиным.

– Вы снова побывали там? В этом жутком доме? Одна? Но как вам это удалось? – побледнев больше обычного, спросил отец Глеб.

– Ну вы же сами запретили мне присутствовать на вскрытии, – с кокетливой обидой заметила Ансельм, возвращаясь к своему обычному голосу. – Поскольку я не могла спокойно усидеть на месте, мне и пришлось пойти туда, куда меня вело спиритическое чутье. На счастье, профессор Кутылин, как только полиция вывезла трупы, немедленно взялся за исследование этого своего культурного памятника, проводя там все свободное время. В благодарность за ценную находку – а ведь вы помните, господа, что именно я убедила его пуститься в повторную экспедицию на болота, – профессор дал мне лошадей, проводников и вообще был потрясающе любезен. Так что нет, я была не одна.

– А что же в этом свертке? – Полицмейстер с нехорошим предчувствием покосился на находку.

– О, если вы опасаетесь, что там снова чья-то рука или голова, спешу вас успокоить – ничего такого, – небрежно ответила Ансельм, купаясь в лучах всеобщего внимания. – В основном это всего лишь засохшие экскременты.

Сарайкин, стараясь не меняться в лице, осторожно взял сверток за углы и медленно переложил его на журнальный столик у входа. По всеобщему молчаливому согласию, Муромцев принялся не спеша распаковывать находку.

Лилия тем временем продолжала:

– Мне все время не давало покоя то, что мы в тот раз ушли, так и не осмотрев нормально этот мужской дом, это жуткое узилище. Ну вы помните, как спешно мы его покинули, как только полицейская команда вывезла трупы. Оно и немудрено, все были в шоке, и этот невыносимый запах, и этот несчастный, которого нашли живым, все кричал, не замолкая. Я и сама была порядком напугана.

Муромцев и отец Глеб со стыдом были вынуждены признать, что действительно покинули страшное место в спешке, взяв лишь те улики, которые лежали на виду. Это, конечно же, было весьма и весьма непрофессионально.

– Но теперь, когда я вернулась туда, с помощью профессора Кутылина удалось обыскать все более тщательно.

– И что же вы нашли? – спросил отец Глеб, пораженный смелостью и упорством своей коллеги.

– Нечто, что может в корне переменить нашу версию. Во-первых… – Лилия торжествующе загнула тонкий бледный палец. – Чиновников кормили. Первое время, во всяком случае. В дальнем углу мы обнаружили корыто, в которое преступник, как свиньям, насыпал им корм из ягод и грибов. Когда корм кончился, несчастные выскоблили дно этого корыта до блеска, в кровь раздирая себе пальцы…

– Да, действительно, вскрытие подтвердило все, о чем вы говорите, и медленную голодную смерть, и содранные ногти с занозами у жертв… – Муромцев почувствовал, как внутри все холодеет от необъяснимого ужаса. – Однако я по-прежнему не понимаю, к чему вы клоните.

– Прошу вас проявить терпение, – спокойно и почти весело отвечала Лилия, загнув еще один палец. – Во-вторых, покуда пленников кормили, им было необходимо справлять нужду. Чиновники, люди опрятные и привыкшие к порядку, несмотря на свое бедственное физическое состояние, вырыли что-то вроде канавы у дальней стены и испражнялись организовано в этом месте. Собственно, содержимое этой канавы сейчас и находится в этом мешке. Это поможет установить, чем кормили чиновников, и восстановить важный утраченный фрагмент.

– Замечательно, немедленно передадим это в медицинский институт. – Муромцев торопливо прикрыл обратно сверток. – Коровиков непременно придет в восторг от этой находки.

– И самое важное, номер три. – Лилия торжественно достала из сумочки небольшой переплет, плотно набитый различными клочками рваной бумаги. – Помните, мы удивлялись тому, что карманы жертв были совершенно пусты? Но это было так не потому, что Инюткин опустошал их после похищения. Чиновники, аккуратные по натуре люди, использовали всю бумагу, что была при них, для подтирания. Большинство клочков, разумеется, оказалось безнадежно испорчено, но прочие я разобрала и увидела, что некоторые из них складываются в единое целое. Это как в той книжке про детей капитана Гранта, помните?

Лилия поймала взгляд полицмейстера, который смотрел на нее с кислой миной явного разочарования.

– Простите меня, господа, – развел он руками. – Но это же просто смешно. Какие-то бумажки из нужника… Жюль Верн… Как вам вообще не противно это все? Тут нечистоты, а вы все-таки барышня.

Лилия лишь фыркнула в ответ и заметила достаточно заносчиво:

– Да будет вам известно, что в юности я была сестрой милосердия и выхаживала наших раненых солдат. Так что нечистотами меня не напугать. Да посмотрите же вы наконец!

Она, несмотря на возражения полицмейстера, раскрыла переплет и принялась раскладывать клочки нечистой бумаги на столе, прямо перед его носом.

– Вот, глядите! Тут ясно видно: «…ять участие в опыт… отпуск с сохран… бых казарм… дировка с знач… това… едседат… ния», подпись неразборчивая. Думаете, это обычный документ со стола чиновника? А вы вот тут почитайте! Ну же!..

Полицмейстер, тяжело вздохнув, приложил ладонь к лысине в жесте отчаяния, но, прочитав в глазах Лилии, что спасения ему нечего ждать, обреченно полез в ящик стола за пинцетом и лупой. Он брезгливо подвигал пинцетом несколько бумажек и, вращая увеличенным лупой глазом, прочел:

– «…Шенствовании… чиновного сос… здании сверхче… конфиден… ремия в разме…» И та же подпись в конце. Ничего не понимаю! – искренне признался полицмейстер. – Ну, речь вроде бы идет про какой-то отпуск, видимо с сохранением жалования. Но кроме этого… Вот этот кусочек, и этот, и тот… Вот! Принять участие в опытах. Каких еще опытах? О чем речь? Ладно. Дальше «казарм…» – допустим, это казармы, хотя странно. Но дальше «дировка»… Что это?

– Если предположим, что это буква «н», тогда выходит «командировка», – подсказал Муромцев, заглядывавший из-за плеча. – Но самое досадное, что с подписью ничего непонятно. Какая-то закорючка, да еще и расплылась. Товарищ, или председатель некоего «…ния». А это может быть что угодно, управление, правление, собрание…

– Ясно одно… – заявил молчавший до этого Кудашкин, почесывая свой выдающийся нос. – Этот документ, или, возможно, несколько документов, составил некий опытный чиновник достаточно высокого ранга. Во всяком случае, уж точно не наш ягодник-письмоноша, он только доставлял письмо и делал свое страшное дело. После этого он грабил свою жертву, а полуживое тело похищал и с великим трудом, подвергаясь опасностям, доставлял в эту странную землянку. Выходит чушь. Верно?

– Верно, но ведь есть еще фрагменты, которые мы не разобрали, – настаивала Лилия. – Прошу вас, Степан Ильич, продолжайте, у вас замечательно получается.

Полицмейстер недобро взглянул на столичную штучку, которая имела наглость указывать ему в его же кабинете, но, подумав, выдохнул и принялся брезгливо ковырять пинцетом клочки бумаги, сопоставляя между собой рваные края.

– Так, пфф… «совершенствование чиновного сос…» Ага, ну это уже что-то! Наверное, имеется в виду какой-то государственный прожект по обучению чиновников. Их хотели командировать на некие занятия по курсовой подготовке, причем с сохранением жалования и даже с выплатой премий. Если злоумышленник хотел похитить эти деньги, то это уже мотив!

– Ох, Степан Ильич, оставьте! – раздраженно замотал головой шеф жандармов. – Мы же проверяли это все множество раз. Если бы все убитые чиновники участвовали в некоем одном прожекте, мы бы непременно об этом узнали из допросов их начальства. Да и не существует в нашей губернии подобного прожекта, вам это прекрасно известно.

– Так что же выходит? Подлог? – предположил Муромцев.

– Может быть, и подлог, – согласился совершенно запутавшийся полицмейстер.

– Но ведь этот подлог кто-то организовал, – немедленно отреагировал сыщик. – Кто-то спланировал все это, составил документ и подписал его. И это явно был не наш Коляха. Мы опять приходим к тому, что у него был некий высокопоставленный и образованный сообщник!

Отец Глеб и Муромцев обменялись многозначительными взглядами, что не ушло от внимания шефа жандармов.

– Нет-нет, господа, я понимаю, о чем вы подумали. Вы грешите на этого столичного позера Валуа. Понимаю, у нас самих руки чешутся швырнуть его за решетку, но последнюю неделю мы рыли так глубоко, как могли, и не обнаружили никаких следов его причастности к этому преступлению. Я послал запрос руководству Валуа и получил подтверждение его алиби. Во время совершения первых двух нападений он действительно находился в столице, где занимался расследованием другого дела.

– А меня больше вот что заинтересовало, – указал пальцем отец Глеб, перегибаясь через стол. – Вот эта фраза: «…здании сверхче…» Что это значит?

Полицмейстер озадаченно пошевелил усами.

– Какое-то здание… Сверхче… Черт его разберет! Здание сверху. Может быть, это как раз про те казармы, в которых должны были содержаться участники эксперимента. А может быть, сверхчертеж? Или сверхчемодан? Или сверхчерное?..

– Нет-нет! – Отец Глеб сощурил глаза, склоняясь над разрозненной мозаикой бумажных клочков. – Вот тут еще одна буква была, расплылась просто. Создание! Вот что это! Создание сверхче…

– Сверхчеловека, – спокойно закончила за него Лилия. – Это из сочинения одного немецкого философа, герра Ницше, «Also sprach Zaratustra». Вряд ли вы читали. В декадентской среде сейчас крайне популярны идеи этого безумного нигилиста, в частности идея сверхчеловека. Эта идея подразумевает, что человек – это лишь переходное звено между животным и…

Она замолчала, обратив внимание на полицмейстера и шефа жандармов, которые, к ее удивлению, явно понимали, о чем идет речь. Они обменялись как будто виноватыми взглядами, и Кудашкин объяснил:

– Вы, госпожа Ансельм, видимо, невысокого мнения о культурном развитии нашей губернии, – заметил он с легким укором. – Но, к нашему прискорбию, философия герра Ницше, в частности его идея сверхчеловека, у нас нашли популярность не только среди длинноволосых студентов-нигилистов, но и среди некоторых весьма уважаемых и высокообразованных членов нашего общества. Дошло даже до того, что этот термин, правда без его богохульного оттенка, конечно же, неоднократно упоминал в своей знаменитой речи наш досточтимый губернатор.

– Знаменитой речи? – не понял Муромцев.

– Известнейшая его прокламация, в прошлом году адресованная самому государю императору. Она была напечатана на передовице нашего главного издания «С-ские ведомости». Эта прокламация представляет собой воззвание к государевым людям, чиновникам, полицейским, жандармам. Там присутствовал, в фигуральном смысле конечно же, призыв путем самосовершенствования стать тем самым ницшианским Übermensch, сверхчеловеком, дабы служить во славу нашего возлюбленного отечества и нашего императора с удесятеренной энергией. Речь вышла настолько удачной, что широко разошлась и была многократно перепечатана различными газетами, в том числе и столичными. Поговаривают даже, я сам в это не очень верю, но поговаривают, что этой речи уделил внимание сам император.

– А у нашего Инюткина при обыске, часом, не находили газет с этой прокламацией? – перебил его Муромцев.

– Сейчас проверим. – Полицмейстер раскрыл тетрадь с описью Коляхинго имущества, все еще лежавшую на столе. – Итак, уф… Газеты, партикуляры, брошюры, письма. Да у него там целая этажерка была, забитая всякой корреспонденцией… Все досмотрено, описано и никакой ценности для следствия не представляет. Хотя вот! Вот оно! «С-кие ведомости» за ноябрь прошлого года, со статьей губернатора. Целая дюжина. Зачем столько?

– Что же, все сходится! – воодушевленно заметил шеф жандармов. – Очевидно, что наш Инюткин, начитавшись воззваний нашего губернатора, в силу своего невежества и воспаленной психики воспринял этот текст слишком близко к сердцу и чересчур буквально. Вместо того, чтобы трудиться упорнее и ответственнее, совершенствуя себя на благо отечества, что и имелось ввиду в этой прокламации, он решил стать непрошенным помощником губернатора. Улучшать несчастных чиновников он решил с помощью своих варварских хирургических экспериментов и деревенской черной магии в этом секретном загоне для скота, который вы давеча обнаружили.

Но Муромцев чувствовал, что все не так просто. Что-то беспокоило его в этой истории.

– А можно ли нам лично осмотреть корреспонденцию, которую хранил у себя Инюткин?.. – спросил он, но не успел закончить, как Сарайкин уже вовсю звонил в звоночек, призывая в кабинет дежурного.