Вот и подошло к концу дело. И заканчивалось оно вовсе не так, как думалось с начала. Герои были унижены, подлец торжествовал, да еще и вдобавок ко всему Барабанов оказался в застенках, и вытащить его пока не было никаких надежд. А может быть, освободить друга не удастся вовсе.

Возможно, если бы завтра каким-то чудом Завтренний-Валуа оказался посрамлен, то появился бы шанс спасти Нестора. Но никаких козырей в рукаве у Ловцов черных душ не было, даже наоборот – Барабанов попался на провокацию охранки и был взят с поличным и с оружием в руках, грандиозное задержание колдуна и его учеников, стоившее зубов нескольким сотрудникам полиции, оказалось пшиком, а погоня и поимка Инюткина-старшего в итоге и вовсе выставила их дураками перед всем городом. А Валуа, в свою очередь, провел идеальное, чистое задержание единственно верного преступника, а после еще и получил возможность публично оттоптаться на конкурентах и проявить милосердие по отношению к негодяю. Оставалось только признать фиаско и отправляться восвояси в столицу. Дело закрыто.

Отец Глеб, Лилия и Муромцев молча возвращались в гостиницу пешком. Всем казалось, что нужно завести разговор, чтобы приободрить товарищей, но нужные слова так и не пришли никому в голову, и весь путь прошел в тишине.

Муромцева мучила какая-то смутная, но неотвязная мысль, словно он, собравшись в дорогу, силился вспомнить, запер ли входную дверь. Он что-то упускал, но что? На виске уже задергалась жилка, предвещая скорый приступ мигрени, но ответ все не приходил.

Сыщики зашли в гостиницу и встали в коридоре у дверей в номера. Отец Глеб, погруженный в свои мысли, глядел в пол, Лилия бессильно прислонилась к стене и прикрыла глаза.

– Что же, – нарушил тишину Муромцев, – видимо, настало-таки время нам собирать чемоданы.

– Кто-то должен собрать вещи Нестора, – не открывая глаз, монотонным голосом произнесла Ансельм.

– Нестора? Ах да, конечно… – Муромцев рассеянно потер висок. В голове словно собиралась гроза. – Отец Глеб, могу я вас попросить позаботиться о вещах нашего друга? А я… Я, пожалуй, пойду.

Он неожиданно развернулся и зашагал по коридору прочь.

– Постойте, Роман Мирославович, куда же вы?! – встрепенулась Лилия.

– Попытаюсь навестить его напоследок! – не оборачиваясь, ответил он.

Всю дорогу до полицейского управления Муромцев чувствовал в голове странную боль, словно некие яркие сполохи озаряли черепную коробку изнутри, заставляя сбавлять шаг и зажмуриваться. Барабанов. Он должен был попрощаться с другом, чего бы ему это ни стоило. Подлый Валуа напрямую запретил пускать кого-либо из сыщиков в камеру к арестованному, но, Муромцев был уверен в этом, полицмейстер с радостью согласится нарушить запрет, чтобы насолить негодяю. Надо бы предложить полиции обыскать лавку Инюткина и проверить бухгалтерские книги – вдруг охранка что-то упустила, она ведь в подобном не сильна. Главное – не попасться на глаза Валуа и его шпикам. И голова, господи, как болит голова!

И вот наконец железная дверь с лязгом закрылась за спиной сыщика, и он, моргая, уставился в сыроватую полутьму одиночной камеры. Барабанова он заметил не сразу, тот лежал на железной койке, укутавшись в робу. Он, видимо, уже познакомился с тюремным цирюльником, потому что голова его была обрита, а вечно клочковатая борода превратилась в короткую щетину. Выглядел медицинский доцент крайне жалко и болезненно – с их последней встречи еще больше осунулся, под глазами появились темные круги, свидетельствующие о длительной бессоннице. Он слабым голосом поприветствовал гостя:

– Здравствуйте, Роман Мирославович. А я все лежу тут и думаю: что все-таки, каторга или эшафот? Если каторга – то это кандалы тяжелые, и отправят еще поди куда-нибудь на Сахалин, а там комары с воробья размером… Нет уж, лучше сразу эшафот, бум – и все…

– Что вы такое мелете, Нестор, право слово! – возмутился Муромцев, присаживаясь рядом с ним на кровать. – Никакой эшафот вам не грозит, равно как и каторга. Все, что они могу вам сделать, так это помурыжить еще немного, пока мы не доберемся до столицы и не свяжемся с Будылиным или с самим министром, тем более что настоящий убийца пойман и замять ваше дело теперь будет гораздо легче…

– Пойман?! – Барабанов привстал на кровати, и глаза его заблестели. – Как? Кто же это?

Муромцев подробно пересказал товарищу все печальные обстоятельства этого странного дела, описал, как они несколько раз кряду сели в галошу и как в итоге восторжествовал негодяй из охранки. Арестант жадно выслушал историю, поминутно переспрашивая и уточняя детали. Наконец, когда Муромцев дошел до финала победной речи в стенах благородного собрания, Барабанов неожиданно улыбнулся и удовлетворенно вытянулся на жесткой кровати.

– Ректору придется покинуть свой пост? И все? Студентов не арестуют? Ха! Значит все было не зря. Дорогой мой Роман Мирославович, – задушевно обратился он к недоумевающему гостю, – я знаю, что вы на меня очень сердитесь из-за моей давешней выходки, но теперь-то вы тоже понимаете, зачем это было нужно. Я пожертвовал собой, чтобы спасти несчастных школяров. Ведь задумайтесь, если бы не я, то, глядишь, Валуа не дошел бы до ареста этого несчастного Коляхи, а вместо него на каторгу бы отправились студенты и их преподаватели. Теперь-то, я надеюсь, у вас не осталось сомнений относительно методов, которыми действует охранка? Я вам даже больше скажу: я вовсе не удивлюсь, если выяснится, что этот Инюткин тоже вовсе никакой не убийца, а так же, как и я, очередная жертва их провокации.

Муромцев почувствовал, как в голове разрастается сгусток боли, предвестия которой мучали его с самого утра. Он достал коробку папирос, угостил Барабанова, закурил сам. Нестор курил, глубоко затягиваясь и роняя пепел, а Муромцев глядел на его бритую голову, на его жалкий вид, – арестант сильно смахивал на ощипанного куренка, – и все больше утверждался в мысли, что этот его сегодняшний визит вовсе не был случайным. Барабанов тем временем возбужденно втолковывал гостю:

– Мне, Роман Мирославович, не просто так моя молодость в прошлый раз вспомнилась и все те жуткие случаи из моего студенческого сообщества. Тогда я считал, что являлся пешкой в сложной шахматной партии неведомых мастеров. Но теперь я понимаю, что все гораздо проще и страшнее. Они вовсе не разыгрывали шахматную партию – они как злые и глупые дети, которые, не зная правил игры, просто разбрасывали фигуры, грызли и стукали их друг об друга безо всякого смысла, чтобы разогнать скуку. С возрастом я стал понимать, что старшие агенты охранки и руководители тайных революционных обществ, несмотря на свою кажущуюся противоположность, близки друг к другу как концы подковы. И те и другие оказались на своем месте, потому что они по природе своей палачи, и те и другие испытывают неимоверный экстаз от того, что играют людьми, словно куклами, заставляют доверчивых людей совершать преступления, соблазняют на убийства, лишают свободы, принуждают к подлому предательству и отречению от самых близких, к пыткам, даже к казни… Так вот скажите мне, Роман Мирославович, какая же между ними разница? В чем разница между преступником и сыщиком, если их объединяет одна и та же гадкая цель, если, по сути, они неотличимы?

Муромцев поморщился от головной боли и досады за товарища. Да, с такими философскими суждениям Барабанов и вправду мог договориться до каторги. И справедливый совет держать язык за зубами явно будет воспринят им в штыки. А ведь неминуемо будет суд, на котором Барабанову будут задавать вопросы, и что самое страшное, он на эти вопросы будет отвечать. Сыщик ярко представил себе бритого Барабанова, гордо вещающего перед уважаемым судом свои вольнодумные тезисы, и перекошенные от гнева лица почтенной публики, и в глазах у него потемнело. Нужно непременно отвлечь его от этих вольных вариаций на тему Бакунина и Кропоткина и перенести его внимание на более насущные заботы.

– Увы, дорогой Нестор, я боюсь, что в этот раз ошибки не случилось и Валуа действительно утер нам нос. Против Инюткина обнаружены практически неопровержимые улики, после обыска в его квартирке сомнений практически не осталось. Также произведены уже опросы сторожей и сотрудников департаментов, в которых были совершены убийства, и почти все они опознали его. Ну и, разумеется, чистосердечное признание самого Инюткина нельзя сбрасывать со счетов. Он, конечно же, никакой не буйнопомешанный, но человек действительно весьма скромных умственных способностей, так что вполне вероятно, что этой признательной речи его действительно подучил Валуа, но доказать это будет непросто, так как сам обвиняемый прямо говорит о своей вине, не забывая, однако, каждый раз добавлять, что таким образом лишь хотел послужить на благо отчизны и Государя императора и что все его преступления – это такая своеобразная инициатива для улучшения работы губернских чиновников. Вполне похоже, что эту странную идею действительно родил его мозг, воспаленный из-за утомительной работы и постоянных унижений. Вот, взгляните сами, полицмейстер милостиво передал мне копии протоколов последних допросов. Если Валуа об этом узнает, его, наверное, удар хватит от злости.

Муромцев вытащил из-за пазухи пачку машинописных листов и протянул их арестанту. Барабанов с горящими глазами выхватил их из рук и, попросив еще одну папиросу, жадно погрузился в чтение, роняя пепел на страницы и очерчивая грязным ногтем места в тексте, показавшиеся ему наиболее любопытными. Муромцев терпеливо ждал, пока его товарищ закончит изучение бумаг, но Барабанов обратился к нему раньше, подняв от листа бритую голову.

– Знаете, Роман Мирославович, я ведь все время, что тут сижу, единственное, о чем думаю, – это расследование. И, знаете-ли, кое-что придумал. И на этих страницах я нахожу только подтверждение своих мыслей. Вот, например, то, что смутило меня более всего… – Он сощурился над текстом, выискивая нужный фрагмент. – А, вот оно! Инюткин постоянно повторяет, что ритуал был придуман им самим. Однако в показаниях старого колдуна явно сказано, что «Коляха молчаливый, смурной, в обрядах и верованиях не сведущ». Вы сами заметили, что на интеллектуала он не похож и вряд ли способен придумать просто из головы сложный ритуал, имитирующий древние крестьянские верования.

– Да, действительно. – Муромцев с интересом заглянул в бумаги и сверился с собственными записями. – Во время допроса мне показалось, что старика больше всего задело то, что Коляха невнимательно слушал его речи, зато был готов внимать любому бреду, который несли его бестолковые ученики или полусумасшедшая бабка после стакана сивухи.

– А что он сказал по поводу ритуала с кровью и извлечением органов, который использовал преступник?

– Да, я спрашивал его, и колдун страшно разозлился, сказал, что этот так называемый ритуал вообще не имеет никакого отношения ни к народной вере, ни к мордовским традициям и ведовству, и вообще все это больше похоже на какой-то средневековый сатанизм, чем на поклонение языческим духам. Ну так я же и говорил, что это все скорее результат деятельности болезненного сознания, надломившегося от несчастий и унижений…

– Нет-нет-нет! – покачал головой Барабанов. – Такие фантазии не рождаются сами по себе! А мы ясно видим из допроса, что Коляха не упоминает о каких-либо голосах в голове или знамениях, никто не рассказывал ему про этот ритуал. Хорошо, я могу еще как-то поверить, что это просто маниакальный бред, навязчивая идея с удалением органов у ненавистных чиновников, которые всячески унижали и оскорбляли его, но если это навязчивая маниакальная идея, то почему он нигде не упоминает об этом во время допроса? Он говорит просто «ритуал наказания, чтобы занять их место». Как-то больно кратко для маниакального бреда, вы не находите? И откуда он взял идею про древние склепы? Почему он ампутировал только определенные органы? Почему у одного глаз, а у другого язык? В протоколе нет ответов!

Из разговоров с этой старухой, как я понял, он вынес только смутное знание про живую и мертвую воду, ягоду костянику и корчаги с кровью. Что же, это вполне укладывается в рамки деревенского фольклора и даже отчасти объясняет это страшное кровопускание на месте преступления, тут вопросов нет. Но этот странный ритуал с таким изощренным хирургическим вмешательством, ну… Исходя из своего клинического опыта, я утверждаю, что малограмотный мужик просто не мог сам выдумать подобное. И само действо, которое он учинял, многоступенчатое, составное, действительно чем-то напоминает обряды чернокнижников или мистические эксперименты алхимиков. А в протоколах допросов об этом снова ничего нет! – Он с силой ткнул пальцем в жалобно затрещавшую бумагу. – И при обыске не нашли ничего связанного с поклонением сатане! Ни дьяволопоклоннической литературы, ни черепов, ни черных свечей, ни оскверненной Библии. Все, что у нас есть, – это объяснение про больную фантазию воспаленного мозга, к которой нас подталкивал Валуа, и Коляхино оправдание о том, что его «бес попутал». Но ведь так быть не может!

Муромцев задумчиво кивнул. Головная боль не утихала, но достигла такой остроты и резкости, что мысли стали ясными и горели в мозгу, словно написанные огнем. Действительно, арестованный нигде не упоминал о том, как он придумал и спланировал все сложные действия, которые он предпринимал после каждого убийства. Всю логику его поведения вместо самого обвиняемого объяснял Валуа, основываясь на своих конфиденциальных разговорах с Коляхой, протоколов которых даже не видал никто. Это все, конечно же, выглядело крайне подозрительно, но что это давало их команде?

– Дорогой Нестор, – мягко начал Муромцев после долгой неловкой паузы, – в этой истории действительно многое не клеится, но на стороне версии Валуа факты и улики, и еще чистосердечное признание подозреваемого, не будем забывать. Но что, если вдуматься, есть у нас? Парочка смутных домыслов? Нет, нас воспримут как обычных ворчливых неудачников, которые не хотят смиряться с поражением. Так что наша основная задача сейчас – это вытащить вас из кутузки настолько быстро, насколько возможно. Я, признаюсь вам, начал склоняться к тому, что попытки разрушить версию, которую выдвигает Валуа, просто не в наших интересах. Скорее наоборот, если мы хотим вам помочь, нам следует эту версию поддержать, может быть, даже помочь, если понадобятся консультации в области психологии или психиатрии – возможно, тогда нам пойдут навстречу, и вашему делу не дадут ход.

– Роман Мирославович, – сокрушенно произнес Барабанов, – но я ведь и попал сюда, пытаясь защитить студентов, все преступление которых заключалось исключительно в любви к Родине и, возможно, излишней наивности. Неужели вы думаете, что я готов выторговать свою свободу в обмен на заключение в тюрьму очередного невиновного? Ну, право слово!

– Позвольте не согласиться с вами, Нестор, – нахмурился Муромцев. – Мы говорим лишь о мелких нестыковках в деле. Но Инюткин, в отличие от студентов, определенно виновен. Улики неопровержимы, вплоть до запачканной кровью одежды и корчаг с кровью в его погребе…

– Пусть так, пусть так, – замахал на него руками Барабанов, – но я ведь вам не первый раз стараюсь рассказать о своей молодости и ее ошибках. Как вы помните из моего предыдущего рассказа, Неподкупный никого не убивал самостоятельно, вместо этого он внимательно изучал слабости каждого участника революционного сообщества и виртуозно играл на них, приводя несчастных к преступлению. Нет-нет, я вовсе не имею в виду, что это Неподкупный убивает местных чиновников, хотя чем черт не шутит, но давайте просто представим, что на самом деле нашелся такой маниак, хитрый, образованный, облеченный властью и имеющий хорошие связи, при этом он безумец и приверженец оккультизма и черной магии, но сам совершать жуткие преступления он по каким-то причинам не способен, физически или опасаясь выдать себя.

И вот все, что нужно этому негодяю, всего лишь найти подходящего исполнителя, какого-нибудь недалекого мужика, который к тому же считает себя несправедливо обиженным по службе, после этого забить ему голову деревенскими сказками про колдунов вперемешку с социалистическими агитками о несправедливости устройства российского чиновничества и ненавистью к любому вышестоящему начальству… И вуаля! Коляха совершает убийство по его указке!

– Хорошо, хорошо, я вас понял… Но мотив? Какой у него может быть мотив?

– Ну, тут как раз все более-менее понятно, и я в наличии мотивов у подобных людей убедился на собственной шкуре. Во-первых, подобные личности стремятся удовлетворить собственную болезненную жажду крови и убийства, просто чужими руками. Куда как приятнее чувствовать себя кукловодом, чем марионеткой, как нам известно из недавнего нашего дела. Во-вторых, ему доставляет удовольствие сеять хаос, пускай даже эксплуатируя священную идею революции. Это мы обсуждали с самого начала расследования. Люди видят, что государство не может защитить своих младших служителей, это вызывает ропот и недовольство, ведь под нож идут самые бедные и загруженные трудовые лошадки, а государству на них наплевать, все видят, что их убийства и похищения не расследуются как должно. Это рождает тяжелую обиду и образует трещины в самом основании империи.

– И какова же его выгода во всем этом? – упавшим голосом спросил Муромцев.

– Непонятно, – согласился арестант. – При одном условии! Если это не агент охранного отделения Валуа. Ведь если это он, то все становится на свои места, и тогда выгода очевидна…

Его прервал оглушительный стук в дверь и оклик конвоира:

– Время! Время! Выходите немедленно!

– Валуа просто делал вид, что якобы расследует это дело, – затараторил Барабанов, игнорируя крики из-за двери. – Хотя, по сути, это он его и организовал. Заодно он хотел избавился от надоедливых студентов университета, против которых долгое время не мог накопать ничего стоящего. Вы же не будете отрицать, что это именно Валуа хотел спровоцировать их на убийство, и в эту ловушку попался я. Вы же видите, что ему наплевать на сломанные жизни, он просто стремиться получить то, что хочет, любой ценой!

– Почему же он тогда не остановился на вашем аресте? – спросил Муромцев, оборачиваясь на сотрясающуюся дверь.

– Потому что я, равно как и вы, влез в его план и сломал его игру. Провокация сорвалась, и студентов уже никак было нельзя обвинить в убийстве. Конечно, ему удалось схватить меня, но на убийцу я тоже не тянул, у меня ведь было прекрасное алиби – я был в Петербурге за тысячу верст отсюда; либо, если дело касается последнего убийства, я вообще сидел в этой камере. Так что Валуа, как вы помните, был страшно взбешен и решил…

Дверь, наконец, распахнулась с громким скрипом, и в камеру ввалился усатый конвоир, пунцовый от гнева, и, едва сдерживаясь, процедил сквозь зубы:

– Ваше благородие господин столичный сыщик, извольте на выход. Вам же было говорено, не больше пяти минут. Если кто узнает…

Он грозно сверкнул глазами и отошел в сторону, пропуская гостя за дверь. Барабанов вскочил было следом, все еще сжимая в руке пачку бумаг, но Муромцев жестом остановил его.

– Нестор, оставьте эти заметки себе, изучите их получше, возможно…

Он не успел закончить, дверь захлопнулась, и Барабанов снова остался в тишине и одиночестве, сидеть на железной койке, зажав в пальцах давно потухшую папиросу.

Муромцев спешил в гостиницу, не разбирая дороги, в голове сияли сполохи огня, но мысли были ясными и четкими как никогда. В этих сполохах теперь он четко видел, что он упустил. Он совершенно забыл, зачем вообще нужны Ловцы черных душ, в чем была их особенность, их предназначение. Жертвы. Вот о ком они должны были думать, вот на ком они должны были сосредоточиться. Почему к ним была проявлена такая жестокость? Для этого была причина, и на эту причину ему пытался намекнуть Барабанов. Ничего в этом деле не было просто так, и объяснить все эти чудовищные ампутации просто бессмысленным сбоем переутомленного мозга было невозможно. И еще ему была нужна немедленная помощь друзей.

Он застал обоих оставшихся членов команды в комнате у Нестора, среди полусобранных чемоданов. Игнорируя их недоуменные вопросы, сыщик бросил на стол туго перевязанную папку с документами.

– Вот личные дела погибших чиновников и вся информация о жертвах. Нам нужно немедленно изучить их, чтобы понять, что мы упустили. Я уверен, что должна существовать какая-то связь между органами, которые ампутировал убийца, и личностями убитых. Это все не плод спонтанного действия безумца, а четкий логичный план.

Лилия потянула за веревочку на папке и осторожно заглянула под обложку, словно опасаясь, что внутри затаилось опасное насекомое.

– Ох, Роман Мирославович, где вы это раздобыли?

– Полицмейстер нам пока что помогает, но, боюсь, надолго его не хватит. Поэтому нам нужно немедленно использовать появившуюся возможность поговорить с Коляхой-младшим.

– Но что это за возможность? – удивился отец Глеб. – Ведь посещение подозреваемого строго ограничено, сыщикам туда вход заказан.

– Сыщику да, – согласился Муромцев, – а вот священнику для исповеди все двери открыты. Валуа, на наше счастье, в отъезде до вечера, принимает почести от губернатора, так что полицмейстер сказал, что, если вы сегодня подмените батюшку в тюрьме полицейского управления, он закроет на это глаза.

– И о чем же я должен поговорить с рабом божьим Николаем?

– Я изучил все доступные записи допросов и обратил внимание, что Коляха избегает разговоров о том, куда он дел тела жертв, просто говорит, мол, утопил в болоте, но в каком, где? Да его почему-то особо и не спрашивали об этом. Это все очень подозрительно. И вам, отец Глеб, предстоит это выяснить. Коллеги, я думаю, чемоданы можно распаковывать, у нас еще есть тут незаконченные дела.

Сопроводив отца Глеба инструкциями и отправив с Богом на, может быть, важнейшее в этом расследовании задание, Муромцев попросил чаю и сел разбирать личные дела чиновников. Лилия Ансельм, впечатленная его внезапным воодушевлением, обещала приложить к расследованию все свои спиритические способности и теперь, закрыв глаза, сидела с бесстрастным лицом и издавала звук, похожий на гудение отдаленного поезда. Муромцев, отхлебнув крепкого чаю, открыл верхнее дело и погрузился в чтение, поминутно делая заметки карандашом. Через полтора часа упорной работы он составил небольшую таблицу, и, если бы эту таблицу увидел посторонний человек, он наверняка пришел бы в ужас.

Коллежский регистратор Никифор Данишкин, двадцать семь лет. Служил в Казенной палате. По характеристикам, данным другими чиновниками и начальством, усердный и исполнительный работник, безукоризненный на службе. В свободное время подрабатывал столярным промыслом, слыл большим умельцем в этом деле. Ампутированная правая рука опознана вдовой по гематоме на ногте после недавнего удара молотком и по следу от обручального кольца.

Коллежский регистратор Тайман Угандеркин, сорок восемь лет, строительное отделение губернского правления. По характеристикам внимательный и тщательный чиновник, был членом охотничьего общества С. Обладатель приза за меткую стрельбу. Извлеченный глаз опознан родными по необычному зеленому цвету.

Мустафа Исинбаев, коллежский секретарь, тридцать лет, Ветеринарное отделение губернского управления. Был незаменимым работником, исходил и изъездил всю губернию, помогая с организацией службы помощи местным ветеринарам. Прежде чем попасть в присутствие, работал с лошадьми, которых очень любил. Был хорошим наездником. Ампутированная нога была опознана матерью по шраму, оставшемуся после того, как его в детстве укусила собака.

Алексей Анциферов, тридцать шесть лет, кабинетский регистратор, межевое отделение губернского землемера, – внимательный и чуткий к просьбам и жалобам крестьян о несправедливом межевании…

Нехот Паксяй, коллежский регистратор, шестьдесят лет, акцизное управление, – добрый и заботливый, большую часть своего небольшого жалованья относил в местную богадельню, где сам помогал ухаживать за тяжелыми больными и умирающими. Очевидно, вырезанное сердце принадлежало именно ему…

Муромцев еще раз перечитал страшный список и снова поразился, как он мог не обратить внимания раньше. Почему они все дружно решили, что убитые чиновники непременно были тупицами, взяточниками и бездельниками? Почему Валуа так напирал на это? Он ведь наверняка был в курсе, что все жертвы были, напротив, добросовестными и честными чиновниками, которые усердно трудились на благо страны. И кроме этого, каждый из них был в чем-то весьма талантлив, являлся незаурядным человеком. Зачем было так упорно выставлять их негодяями?

Его размышления прервала Лилия. Она уже погрузилась на самые глубокие уровни транса, ноздри ее тонкого носа раздувались, пальцы в безумной пляске прыгали по разбросанным страницам, дыхание стало тяжелым. Муромцев отодвинул в сторону стакан с недопитым чаем и прислушался к бормотанию, срывавшемуся с ее губ. Постепенно голос спиритистки окреп, и можно было разобрать слова:

– Он забирает дары… забирает дары… Отбирает лучшее, что у них есть… У доброго и заботливого – сердце, у внимательного слушателя – ухо, у стрелка – глаз, у наездника – ногу… Он крадет их дары…

Она внезапно глубоко вздохнула и откинулась в кресле, впав в забытье, обычно следующее за подобными психическими перегрузками.

Муромцев подтянул к себе список и неожиданно увидел его новыми глазами. Вот что хотел сказать Барабанов. В молодости неведомый наставник пытался заставить его залить кислотой ненасытное горло негодяя домовладельца и сжечь щелочью его загребущие руки. Тогда только случайность спасла Нестора от ужасного злодеяния. Нынешний же преступник, хоть и поступает наоборот, карая достойных граждан, но тем не менее сохраняет свою ключевую особенность, свой почерк. Он строит способ убийства, исходя из особенностей личности жертвы, совмещая современную психологию и дикарские кровавые обычаи, когда подобное карается подобным. Тонкий психолог и при этом безжалостный дикарь. Валуа. Это он тот самый глава Петербургской революционной ячейки, который, оставаясь инкогнито, склонял доведенных до отчаяния студентов к страшным преступлениям. Он или один из его приближенных учеников.

Разумеется, ему не стоило труда сыграть на чувствах недалекого и не добившегося ничего в жизни Коляхи. Он использовал его зависть к чужим талантам. К удивительному красноречию Анциферова, к золотым рукам Данишкина, к меткости и наблюдательности Угандеркина. Валуа чувствовал, что это может его выдать, и как мог постарался напустить туману на эти факты. И это косвенно, но подтверждает его виновность.

Муромцев прислушался к глубокому дыханию Лилии и, накрыв ее пледом, снова склонился над документами, нетерпеливо ожидая возвращения отца Глеба.