Молчаливый жандарм провел Муромцева по коридору, неспешно нашел на связке нужный ключ и отпер обитую железом дверь.

– Десять минут, – извиняющимся тоном напомнил он, – господин полицмейстер больше не велели.

Сыщик кивнул и зашел внутрь камеры, дверь немедленно закрылась у него за спиной. Внутри было прохладно и сыро, свет косо падал из маленького зарешеченного окошка под потолком. Барабанов, нахохлившись, сидел на краю железной кровати. Спасаясь от холода, он натянул арестантскую робу до ушей. Заметив посетителя, он неотрывно смотрел на него затуманенным взглядом. Муромцев поразился перемене, произошедшей с его товарищем. За этот недолгий срок Барабанов осунулся, рана на виске, оставленная Завтренним-Валуа, была залеплена бурым от крови пластырем, взор был диким, словно потусторонним, и наполненным огнем. Словом, сцена в камере весьма напоминала картину Ильи Репина «Перед исповедью», только вместо священника присутствовал смущенный Муромцев, не знавший, куда деться в тесном помещении.

– А, Роман Мирославович. Добро пожаловать, – глухим голосом поздоровался арестант после долгой паузы. – Предложил бы вам присесть, да некуда…

– Нестор, мне очень жаль… – начал было Муромцев, но Барабанов оборвал его, заговорив с неожиданным жаром и твердостью. Речь, видимо, была заготовлена заранее.

– Нет, это вы простите меня, Роман Мирославович, что я так вас подвел. Я, право слово, не ожидал, что это все зайдет так далеко… – В голосе его проскользнули мученические нотки. – Я ведь, когда мне отец Глеб поведал про эту операцию, сперва так и подумал, что больно уж на провокацию охранки похоже, а потом стал глубже копать и передумал. Эх, видать, надо было довериться интуиции, а не анализу… Но и соблазн был велик. А если бы это и вправду была бы акция местной боевки? Или даже некоего загадочного революционера-одиночки? Тогда просто преступно было бы упустить такой шанс. Я решил разыграть перед вами эту глупую комедию с падучей… Я был уверен, что мне в одиночку удастся докопаться до истины и собственноручно задержать убийцу либо…

– Либо? Что вы имеете в виду, Нестор? – насторожился Муромцев.

– Ну… Я хочу лишь сказать, что, если бы я увидел в нем не просто безумного фанатика, зверя и убийцу, но наивного, хоть и отчаянно жестокого, борца за справедливость, одержимого благородным порывом… Я не хочу с вами лукавить, Роман Мирославович: возможно, в этом случае я не стал бы сдавать его жандармам. Вместо этого я намеревался потребовать от него прекратить убийства!

– То есть явиться с повинной?

– Может быть, и это. – Барабанов внимательно разглядывал дальний угол камеры, где сочилась вода и штукатурка, потемнев, отстала от стены. – Но я скорее хотел порекомендовать ему отправить признательное письмо и пуститься в бега… В Америку, скажем, или, наоборот, куда-нибудь на Сахалин и оттуда в Японию…

Муромцев присел на край железной кровати рядом с товарищем. Он потер ладони, глядя куда-то в пол и спросил выдержанным тоном:

– Скажите, Нестор, вы что же, действительно являетесь…

– Нет, что вы, Роман Мирославович, наши пути уже давно разошлись! – Барабанов вскочил и принялся расхаживать по камере, кутаясь в полосатую робу. – Безусловно, в какой-то мере я по-прежнему считаю себя членом Движения и по-прежнему считаю остальных его участников своими братьями и сестрами. Но увы… Я слишком быстро понял, что Движение ведет нас определенно вперед, но вперед и вниз, а не наверх, как все мы думали вначале. Немногие из моих соратников понимали, что на самом деле происходит. Я не успел донести до них это. И вот теперь хотел лишь вразумить этого несчастного боевика, чтобы исправить свою ошибку. Но самое главное – эти несчастные студенты… – Барабанов остановил на секунду свои судорожные метания и замер с лицом, искаженным страдальческой гримасой. – Вы не представляете, насколько они доверчивы и простодушны! Я знаю, я сам таким был – «юношей бледным со взглядом горящим», верил в идеалы революции, в прекрасный новый мир, который ждет нас… Словом, утопии и фантазии, утопии и фантазии… Поймите, я должен был защитить их. Они ведь думали, что в Движении все участники такие, как они, чистые безгрешные идеалисты. Я сам однажды пребывал в подобных заблуждениях и жесточайше поплатился. Нельзя было позволить им пройти по моим стопам. Итак, я решился пойти на жертву. Пускай я сам возложил на себя эти обязательства, обязательства перед этим бедными юными студентами, перед честными людьми, что есть еще в Движении, перед самим собой наконец, перед тем Нестором Барабановым, который был молод и чист помыслами. А главное, перед вами, Ловцами черных душ!

Барабанов направил пылающий взгляд на гостя, протянул вперед тощие руки, до локтей вылезавшие из рукавов тюремной робы, и попытался упасть на колени, но Муромцев, мгновенно среагировав, подхватил товарища и усадил его рядом с собой на железную койку.

Арестант уткнулся лицом в ладони и затараторил:

– Да, да, я понимаю, насколько виноват, что сразу не признался вам, но сами подумайте, что бы это изменило? Я прошу вас постараться простить мне мое мальчишество, по крайней мере моя жертва не была уж совсем напрасной: если бы не она, то жертвами разъяренного убийцы мог стать не только этот чиновник, но и десяток студентов и даже, возможно, жандармы и…

– Чиновник был подсадным полицейским, – глядя перед собой, остановил его Муромцев. – А Валуа на самом деле специальный агент охранного отделения. Он, безусловно, и вправду жестокий разъяренный маниак, но вовсе не тот, которого мы ищем. Ваша первая догадка оказалась верной, Нестор, все произошедшее было провокацией. Я сожалею…

Барабанов сжал голову руками и мучительно застонал.

– Ох… Но по крайней мере, мне удалось защитить студентов. Никого из них не арестовали? Верно? Ха! Ну и дурацкие же костюмы у них были! Зато теперь их точно никто не сможет опознать, да и никаких серьезных обвинений им предъявлять, скорее всего, не будут. В отличие от меня. И вас. Что же я все-таки натворил, Роман Мирославович? Что теперь будет с Ловцами черных душ? Ведь этот агент теперь донесет, что мы сорвали эту его гениальную операцию.

– Да, – глухо ответил Муромцев, стараясь не смотреть собеседнику в глаза. – Наверняка он уже сообщил своему начальству. Возможно, мы все уже висим на ниточке. Мне стоило немалых трудов оказаться здесь раньше охранки.

– Хорошо. Это хорошо, что у нас есть возможность поговорить теперь. Потому что я хочу рассказать вам кое-что, чего не рассказывал ранее… – начал Барабанов срывающимся голосом, но сыщик коротко ткнул его локтем в тощие ребра и указал глазами на железную дверь камеры, до которой было всего несколько метров. Арестант кивнул и продолжил хриплым от волнения шепотом: – Вам, разумеется, известно, что ранее я состоял в народовольческой организации. Она носила название «Воля и разум». Но вряд ли вам известно, что это было лишь прикрытием. «Воля и разум» включала в себя множество романтически настроенных молодых людей, и большинство из них, как и я, были просто идеалистами, желавшими блага России, не более того.

Но были среди нас и те, кто считал, что мы способны на нечто большее. Мы все читали морали и учительствовали среди простого народа, то есть в основном среди крестьян, которых мы побаивались, и на самом деле не любили и не понимали, а те в ответ дичились нас и иногда даже норовили сдать властям как смутьянов. А мои братья и сестры… Они грезили настоящими подвигами, великими делами, самопожертвованием.

И вот однажды один из моих товарищей предложил нам, таким же желторотым юнцам, как и эти давешние студенты, встретиться с истинным революционером, достойным мужем, возглавлявшем настоящую боевую Организацию. Эта Организация действовала, вместо того чтобы, как мы, молоть языком перед кучкой недоверчивых мужиков. Я, признаться, был тогда слегка трусоват и не был готов самостоятельно совершать экспроприации, проще говоря, грабежи, тем более взрывы или стрельбу. Но это не мешало мне горячо поддерживать и Каракозова, и Засулич, грезить себя отстреливающимся из револьвера, как Григорий Попко, или воюющим за дело революции в итальянских горах, как Степняк-Кравчинский, или закладывающим динамит, как Голденберг. Что говорить, я считал, что путь террора – это единственное, что способно изменить Россию. Поэтому я без сомнений согласился на встречу.

Так я познакомился с одним из руководителей тайной организации. Его партийное прозвище было таким же, как и у Робеспьера: Неподкупный. Это звучало сильно, но я тем не менее сразу заявил ему, что не готов сам обагрить руки кровью, зато могу принести немалую пользу как медик или химик. Неподкупный немедля уверил, что будет держать меня у самого сердца, и поручил мне ответственное задание. Я должен был работать над печатью, наладить тигельный печатный станок, подобрать краску и обеспечить выпуск наших прокламаций. Я с радостью согласился, с благоговением глядя на настоящих бойцов революции.

У этой организации даже не было названия. Каждый из нас знал лично только своего десятника и пару близких товарищей, в случае поимки я даже в припадке малодушия не смог бы толком никого выдать. Вся наша почта передавалась через условленное место, обычно записка была спрятана под ножкой одной из скамеек в парке, но каждую неделю место менялось. Я общался с Неподкупным, моим десятником, и с еще одним товарищем по прозвищу Салават, в честь Салавата Юлаева, защитника башкирского народа. Я тоже получил свой партийный псевдоним, я выбрал его, признаюсь, в подражание Неподкупному, уж очень меня будоражила французская революция, и я выбрал прозвище Марат.

Шло время, и вот в один из дней Неподкупный дал мне знать, что Лидер партии, о котором нам не было известно ничего, кроме того, что он существует, так вот, сам Лидер знал обо мне, следил за моими успехами и теперь был готов посвятить меня на следующую ступень организации. Там от меня требовалось куда больше усердия, да и рисков и опасностей предстояло встретить куда больше, чем раньше. Но я уже был готов ко всему, настолько меня окрылило доверие, оказанное никогда не виденным мной человеком. Лидер общался с нами устами Неподкупного, со мной и с Салаватом, нам было строжайше запрещено знать об их разговорах, но Неподкупный по-дружески рассказывал нам, вызывая в нас еще большую любовь и доверие. Он вообще был большим мастером в этом деле, к каждому из нас он умел подобрать ключик. Но это было не так уж и сложно, мы были молоды, любили нашу родину, наш народ, желали ему освобождения из рабских оков. Хотя спроси нас тогда, что обозначает это освобождение, – вряд ли кто-нибудь из моих товарищей смог бы дать внятный ответ. Но зато как героически все это звучало, как сильно!

Очень скоро мы все были готовы на самопожертвование ради общего дела, и Лидер знал об этом и был готов помочь нам осуществить наши пламенные мечты. В этом вопросе он и Неподкупный обладали невероятными способностями. То, что нам сейчас известно под именем молодой науки психологии, было прекрасно им знакомо еще в те годы. Неподкупный проводил со мной многочасовые вдохновенные беседы о положении крестьянства, угнетении народов сатрапами и идеалах революционной борьбы, но сейчас я понимаю, что целью этих бесед было исподволь выяснить, что вызывает мой гнев по-настоящему. Ведь он уже тогда гораздо лучше меня понимал, что бедственное положение крестьянства вряд ли может всерьез озаботить столичного студента, пускай даже вышедшего из бедной семьи.

Весь мой праведный гнев, направленный против негодяя на троне и его прихлебателей, был вызван не личными переживаниями, а скорее прочтением работ Некрасова, Горького или Короленко. Сердце мое тогда было живым и горячим, как говорится, горящим свободой. Стоило мне прочитать Виктора Гюго, как глаза мои исторгали реки слез сопереживания бедным французам, умершим сто лет назад, которых я в жизни не видал. Стоило увидеть новую картину на передвижной выставке, как душа моя немедля начинала болеть о несчастных крестьянских детях, изображенных на ней. Я не мог выносить, когда люди подвергались несправедливому отношению, даже если это происходило в моем воображении. Целью же Неподкупного было нащупать мою личную боль, несправедливость, коснувшуюся лично меня и оттого действительно невыносимую.

И он обнаружил ее. Не помню, рассказывал ли я вам когда-нибудь, обычно я предпочитаю скрывать подобные факты своей биографии. Отец мой умер давным-давно, когда я еще был младенцем. В наследство нам с матерью он оставил лишь свои долговые расписки да небольшую квартирку на окраине, где я и провел свое детство. Как всегда водится, к нашему горю приложилось злосчастье: владелец доходного дома, на верхнем этаже которого располагалась наша квартирка, всегда был хитрым сутягой. Видя лишения, в которых постоянно пребывала моя матушка, он справедливо решил, что беззащитная женщина станет легкой добычей. Негодяй решил присвоить себе единственное наше богатство – квартиру. Разумеется, чтобы сдавать ее нам же за деньги…

Муромцев слушал пораженный. Как опытный сыщик, он всегда про себя отмечал, что Барабанов, несмотря на свою всегдашнюю развязность и болтливость, всегда был крайне скрытен, когда дело касалось его прошлого, а уж услышать о годах его детства и молодости и вовсе ни разу не доводилось. Теперь же многое вставало на свои места, словно вдруг нашлась вырванная и потерянная страница из трагической книги. Безусловно, это было знаком высшего доверия и вызывало ответную признательность. Раздумывая над этим, он открыл папиросную коробку и предложил Нестору, тот закурил с благодарным мычанием и, роняя пепел на колени, продолжил свой рассказ.

– Разумеется, мы с матушкой сопротивлялись как могли. Но у негодяя-домовладельца, в отличие от нас, были деньги на адвокатов. Он нанял целую свору щелкоперов, и вскоре им удалось доказать не только то, что папенька перед смертью задолжал сутяге деньги, но и то, что наша квартирка вообще никогда нам не принадлежала и владеем мы ею незаконно. Надо ли говорить, что все это было враньем чистой воды и произволом. Так мы стали арендаторами нашей собственной квартиры. Получаемой от государства жалкой пенсии нам теперь совершенно не хватало, а жалкие копейки, которые я получал за переводы с немецкого и частные уроки, совершенно не спасали ситуацию. Теперь нам едва-едва хватало на еду и оплату моей учебы. От этого унижения и горя матушка слегла, она скончалась в нищете через несколько месяцев, и я не смог ей помочь. Теперь я остался сиротой, я оставил квартиру, в которой родился, и мне негде было жить. Хозяин дома милостиво разрешил мне занять гнусную сырую комнатушку в подвале. Эта история была для меня тяжелым личным унижением, и я ее не рассказывал ни единой живой душе. Но Неподкупный довольно быстро понял, что меня что-то гложет, и вывел меня на этот разговор. Кипя от гнева, я поведал ему все, и он предложил мне решение. Зачем ненавидеть некоего абстрактного сатрапа, когда перед тобой стоит совершенно конкретный. Нужно совершить месть, уничтожив кровопийцу, который пил кровь из тебя и твоей семьи. Это и должно было стать моим боевым крещением, моей первой боевой акцией и просто праведным, как мне тогда казалось, поступком, который защитит слабых и обездоленных от этого чудовища. Уже гораздо позже я узнал, что у моего товарища Салавата тоже был подобный разговор с Неподкупным. Суть разговора была такой же – спровоцировать романтического юношу на убийство, но струны души, за которые он дергал, в этот раз были совершенно иными. Салават всегда стыдился своего происхождения, ему важно было доказать, что он способен подняться выше своих соплеменников, что зарвавшиеся чиновники ничем не лучше тех, кем они помыкают. Поэтому в беседе с ним Неподкупный приводил примеры из Ницше и Достоевского, рассказывал про сверхчеловека, обсуждал заблуждения Раскольникова и в итоге убедил его казнить своего личного сатрапа и кровопийцу. Жертвой должен был стать чиновник, однажды оскорбивший и унизивший его в суде. Обнаглевший чинуша, гордившийся своей истинно русской кровью, потешался над тупостью инородцев и обращался к бедному студенту из-за его башкирского происхождения как к недоразвитой скотине. Все убийства планировал лично сам Лидер. Видимо, он со слов Неподкупного составлял психологические портреты участников организации и готовил изощренный способ мести для каждого. Салават, например, должен был вырезать язык, произносивший грязные оскорбления в адрес его народа, а после этого вскрыть своему обидчику сонную артерию, чтобы напоследок он убедился, что его кровь, которую он считал голубой, такая же красная, как у всех остальных людей…

Муромцев затянулся потухшей папиросой и даже не заметил этого. Он был тогда молодым сотрудником сыска, работал на Сенной площади и, конечно же, помнил об этом жутком деле. Квартира судейского чиновника была залита кровью, как скотобойня. Почему же это сразу же не пришло ему на память? Тогда буквально в течении нескольких дней столицу сотрясла череда жестоких убийств и попыток убийств. Преступления поражали своей изощренностью даже бывалых сыскарей. Всем было ясно, что действовала некая изуверская организация, но большинство преступников не дожило до суда, а остальные молчали как камни или упорно врали про личную ненависть к жертвам. Но из убийц, насколько ему известно, не ушел никто. Муромцев поглядел на собеседника и тихо спросил упавшим голосом:

– А вы, Нестор? Какой способ убийства выпал вам?

– Мне? – Барабанов грустно усмехнулся. – Я ведь был студентом-химиком. Я должен был насильно напоить негодяя кислотой, чтобы насытить его ненасытную утробу, и насыпать едкой щелочи ему в ладони, чтобы он навсегда отучился брать чужое. Но… Я не знаю, что мне выпало, удача или позор, но в день, когда я решился пойти одалживаться у соседей, чтобы купить реактивы для этого адского плана, я неожиданно узнал, что у дома новый хозяин, а мой ненавистный враг спешно продал все имущество и сбежал, как говорили слухи, куда-то во Францию. Может быть, сработало его крысиное чутье, но, скорее всего, сыграло то, что я был не единственным его врагом в этом городе. Что же, я остался жив и на свободе. Неподкупный и Лидер исчезли, словно растворились в воздухе, с тех пор я ничего не слышал о них. Уже позже я узнал, что вся наша организация, не считая меня и руководителей, составляла всего восемь человек. Двое из них были убиты при попытке ареста, один казнен, трое отправлены на пожизненную каторгу, двое покончили с собой, не дождавшись суда. Вы знаете, Роман Мирославович, я ведь только здесь, в этой камере до конца понял, что это было. Ведь погибло столько людей, а режим даже не пошатнулся. Это ведь были просто какие-то садистские эксперименты, они играли нами, наблюдая за результатом, а ценой были жизни и поломанные судьбы молодых людей. Поэтому я и пытался пускай так нелепо, но защитить этих несчастных студентов. А теперь… Я уже однажды чудом избежал ареста и казни, может быть, теперь настало время мне заплатить по счетам. И это, если говорить о справедливости…

В железную дверь аккуратно постучали, и голос жандарма недовольно произнес:

– Роман Мирославович, пора уже, будьте добры!

– Да-да. Секунду… – рассеянно ответил Муромцев и медленно встал с неудобной койки.

Не зная, что еще сделать, он сунул Барабанову коробку папирос и, не оглядываясь, вышел из камеры. В голове морзянкой начинала пульсировать боль.