Приемная нижнего земского суда представляла собой удручающее зрелище. Бледный утренний свет, проникающий через распахнутое настежь окно, высвечивал страшную картину: почти весь дощатый пол был залит кровью, которая уже успела запечься темно-бурыми пятнами причудливой формы. На массивном дубовом столе секретаря царил полный беспорядок – бумаги разбросаны как попало, опрокинутая чернильница, оставившая на документах расплывшиеся синие пятна. Однако что особенно тревожило – никаких следов борьбы: ни сломанной мебели, ни следов от сапог, ни единой зацепки.

Заседатель Иван Петрович Мяткин, грузный мужчина пятидесяти четырех лет, с седыми баками и отечным лицом, покрытым нездоровым румянцем, в очередной раз прошелся от стены к стене. Его сюртук был расстегнут, галстук съехал набок, а руки заметно дрожали, когда он в очередной раз доставал батистовый платок, чтобы промокнуть испарину на лбу.

– Господи помилуй! Как же так! – в который раз возопил он, падая в видавшее виды кресло. – Гавриил Палыч! Голубчик! Вчера ж еще вместе служебные бумаги разбирали до самого вечера! Он, знаете ли, всегда засиживался допоздна… Такой старательный был, такой исполнительный…

Уездный исправник Гаврила Кадыков, высокий худощавый старик шестидесяти лет, с окладистой седой бородой и пронзительными серыми глазами, стоял у окна, медленно поглаживая бороду. На его потертом, но идеально чистом мундире поблескивали несколько медалей за беспорочную службу.

Его помощник, тридцатилетний Ефим Дурнайкин, щеголеватый молодой человек с русыми бакенбардами и аккуратно напомаженными усиками, нервно переминался с ноги на ногу. Его новенький мундир был безупречен, но пальцы то и дело теребили пуговицу, выдавая крайнее волнение.

– Прекратите эти метания, Иван Петрович, – наконец произнес Кадыков, и в его голосе прозвучали властные нотки. – Ничего не трогайте. Вестовые уже отправлены в губернию. Надобно дождаться следователей из С.

– Да какие улики! – снова вскочил Мяткин, комкая в руках платок. – Как сквозь землю провалился! И ведь не мальчик какой – целый секретарь нижнего земского суда!

– И ведь, осмелюсь заметить, – подал голос Дурнайкин, машинально поправляя и без того безупречный воротничок, – случай не первый. В Лопатино так же было, и в Починках… Те же следы, тот же почерк.

– Именно потому и ждем начальство, – веско произнес Кадыков, хмуря седые брови. – Дело, похоже, государственной важности становится.

На столе среди разбросанных бумаг тускло поблескивало пенсне секретаря Нумыхина. Несколько капель крови на стеклах успели почернеть. В воздухе стоял тяжелый металлический запах.

– Более того, – добавил Кадыков, отходя от окна, – уже прислали сыщиков из Петербурга. Да не простых, а особенных. Говорят, – понизил он голос, – что один из них поп, да не простой, а с какими-то там особыми полномочиями, и что он скорбные дома для помешанных окормляет. Другая и вовсе ведьма, прости Господи. Третий, сказывают, сыщик, не то блаженный, не то и вправду умом тронутый, а четвертый и вовсе… – Он совсем перешел на шепот. – С каторги выпущенный, под особый надзор.

– Господи помилуй! – всплеснул руками Мяткин. – До чего дожили! Каторжников в сыщики берут!

– Зато эти четверо, куда ни глянут, все как из-под земли видят. – Кадыков многозначительно поднял палец. – Вот как их привезут, враз все найдут.

– Найдут, всенепременно найдут, – уверенно поддакнул Дурнайкин. – Эти питерские, они такие… Куда ни глянут – все как из-под земли видят!

Мяткин снова заметался по комнате.

– Ох, Гришенька, голубчик! И что ж я теперь без тебя делать буду? Все бумаги сам вел, все дела знал… – Он промокнул глаза платком. – Такой исполнительный был, все успевал… И отчеты составить, и бумаги разобрать, и журнал входящий-исходящий вести…

Дурнайкин украдкой переглянулся с Кадыковым – всем в уезде было известно пристрастие заседателя к охоте да винным погребкам, пока молодой секретарь за него корпел над казенными бумагами.

– Да-с, – вздохнул Кадыков, – незаменимый был работник. Ну ничего, столичные специалисты приедут – разберутся.

В этот момент со двора донесся стук копыт, и все невольно потянулись к окну. К крыльцу подкатила пара вороных, запряженных в добротные сани. Из них выбрался священник в новой рясе и полушубке, а следом – еще один батюшка.

– А, отец Амвросий пожаловал, из Н-ского уезда, – пояснил Кадыков остальным, указывая на второго. – Это верст за сто отсюда будет.

– А тот-то, видать, тот самый, из Петербурга, – шепнул Дурнайкин Мяткину. – Ишь, какой, а…

И впрямь, священник в полушубке являл собой примечательное зрелище: тощий, с исцарапанным лицом и искусанными губами – то ли от молитвенного усердия, то ли от душевного расстройства. Он как-то странно поводил головой, словно прислушиваясь к чему-то.

– Премного благодарен вам, отец Амвросий, за облачение и вспоможение, – произнес он неожиданно звучным голосом. – Но более не смею обременять вас помощью недостойному отцу Глебу. – Войдя в комнату и окинув всех внимательным взглядом, он продолжил: – Господа, начальство из С. срочно прибыть не могут, но по счастливому случаю я проводил расследование в здешних лесах, волею Божьей оказавшись в соседнем уезде. Связался со своим начальником, господином Муромцевым, и получил указание помогать местным властям. – Он помолчал и добавил: – Впрочем, они скоро тоже прибудут… то есть он. Да, нас осталось трое.

Присутствующие переглянулись, не понимая странной оговорки.

– Прибудет, – повторил отец Глеб, – ибо ключ к разгадке сокрыт в здешних лесах.

Не успели присутствующие опомниться, как во двор влетела роскошная тройка с бубенцами. Из экипажа выскочил купчина в дорогой шубе и подал руку даме в черном. Бледная вдова в траурной вуали величественно выплыла под тусклое солнце. Купец почтительно приложился к ее руке, и она отпустила его царственным жестом.

– Ведьма, – едва слышно прошептал Мяткин, крестясь. – Как есть ведьма…

– Ведьма… – еле слышно повторил Дурнайкин и тут же получил тычок под ребра от исправника.

Дама вошла в присутствие, и температура в комнате словно упала на несколько градусов.

– Рада видеть вас, отец Глеб, – произнесла она мелодичным голосом. – Я телеграфировала Муромцеву и узнала про несчастье с Нестором. – Она помолчала. – Впрочем, скоро все прояснится. Я видела картинку… – Она наклонила голову набок, как диковинная птица. – Отец Глеб, вы нашли то, что искали. Поздравляю. Надеюсь, мы близки к цели.

Отец Глеб, не отвечая, достал потрепанную записную книжку и принялся быстро зарисовывать помещение и делать пометки.

– Фотографа бы сюда… – пробормотал он. – Или художника…

– Где ж его взять-то в такую рань? – развел руками Кадыков.

Дама тем временем опустилась в свободное кресло в углу комнаты, откинула вуаль, явив истонченное лицо с заострившимися чертами, закатила глаза и словно погрузилась в глубокий сон.

Присутствующие чиновники невольно попятились подальше от этого угла. Один лишь Кадыков сохранял невозмутимость, хотя его седая борода заметно подрагивала.

Прошел почти час. Дурнайкин, прильнувший к замочной скважине, едва успевал шепотом пересказывать происходящее столпившимся за его спиной чиновникам. Мяткин нервно теребил платок, а Кадыков хмурил брови, прислушиваясь.

Из кабинета доносились странные звуки – госпожа в черном начала постанывать и раскачиваться, явно впав в какое-то подобие транса. Священник же методично диктовал, словно составляя протокол:

– Окно приоткрыто примерно на двенадцать вершков… На полу пятна крови, размерами от пяти до двенадцати вершков… Следы брызг на западной стене… Точка.

Временами он прерывался и обращался к даме:

– Госпожа Лилия, вы что-нибудь видите?

Стоны становились громче, и священник снова возвращался к своим замерам.

– Не буду говорить, госпожа Лилия, о своих приключениях, – вдруг произнес он каким-то изменившимся голосом. – О путешествиях в нижний мир, о смерти, перерождении и к чему это привело…

– Господи помилуй, – прошептал Мяткин, крестясь. – Поп-то, видать, и впрямь того… психический. Как есть сумасшедший!

– А ведьма-то ему под стать, – буркнул кто-то из писарей, которые подтянулись к выгнанным из кабинета Мяткину, Кадыкову и Дурнайкину.

– Тем не менее, – продолжал меж тем отец Глеб, – мне удалось найти то, что мы искали.

За дверью послышались сдавленные охи и шепот. Дурнайкин, бледнея, продолжал передавать подслушанное.

– В древнем деревянном склепе местных язычников, – говорил отец Глеб, – мне удалось найти недавно травматически ампутированную верхнюю конечность… иными словами, руку. – Он помолчал. – Я не сомневаюсь, что это рука одного из пропавших чиновников.

За дверью у чиновников глаза полезли на лоб. Мяткин беззвучно открывал и закрывал рот, как рыба на берегу, а писарь торопливо достал нюхательную соль.

– Дело осложнилось тем, – продолжал священник, – что я находился в шаманском трансе, видимо выпив настой из мухоморов. Выбирался из этого места – из избушки на курьих ножках – более суток.

– Свят-свят-свят, – зашептал Мяткин.

– Я пытался приблизительно ориентироваться по солнцу, прокладывать азимут. – В голосе священника появились виноватые нотки. – Но, честно скажу, следопыт Кожаный Чулок из меня плохой.

– Поп-то точно сумасшедший, – прошептал один из писарей. – Какие курьи ножки? Какие мухоморы?

Кадыков молча поглаживал бороду, но в его глазах появился какой-то странный блеск.

Дурнайкин, все еще не отрываясь от замочной скважины, продолжал шепотом передавать разговор.

– Когда я выбирался из склепа, – говорил отец Глеб, – передо мной стоял этический вопрос: забирать ли ампутированную руку с собой, чтобы предъявить следствию, или оставить на месте.

Писари нервно переглянулись.

– Забирать, конечно! – тихо возмутил тот, что с солью.

– Я решил ее оставить, и, видимо, зря. Снял только с пальца дешевое колечко – может, оно нам поможет. – Священник вздохнул. – Потому что не уверен, что смогу снова отыскать затерянный среди болот деревянный склеп на курьих ножках… то есть, прошу прощения, на высоких столбах.

– В бреду, точно в бреду, – прошептал Мяткин, утираясь платком.

– Изможденный, вне себя, исцарапанный, – продолжал отец Глеб, – я вышел к деревне Никонорово. По счастью, мне удалось пообщаться с тамошним батюшкой. Он, слава Богу, поверил мне и отвез на своей повозке к телеграфу, где я вышел на связь с господином Муромцевым и все ему доложил.

Чиновники за дверью затаили дыхание. Дурнайкин так прижался к замочной скважине, что даже ухо побелело.

– Он и поведал мне о новом исчезновении, – вздохнул отец Глеб. – И хорошо, что отец Амвросий сразу меня сюда домчал. Но как теперь найти тот склеп? Боюсь, что мне это не под силу. Все мои следы, если они и остались, по которым можно было бы пустить собак, пропали – я ведь брел через болота. Так что загадка оказалась бесполезной…

За дверью послышалась суета – любопытные чиновники едва успели отпрянуть от замочной скважины, услышав приближающиеся шаги.

– Дайте кольцо, – раздался властный голос Лилии. – Есть сила посильнее нюха собак.

Не успели чиновники отпрянуть, как дверь распахнулась, с размаху приложив по лбу Дурнайкина, который, отлетев, сбил с ног писаря с нюхательной солью. Ведьма, не обращая внимания на охающих любопытных, стремительно подошла к висевшей на стене карте губернии.

Прижав кольцо ко лбу, она замерла перед картой. Ее бледное лицо стало совсем восковым, глаза закатились, показывая белки. Присутствующие затаили дыхание. Даже Кадыков перестал теребить бороду и замер, не сводя глаз с загадочной женщины в черном.

В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием ведьмы и шелестом бумаг, потревоженных сквозняком из приоткрытого окна.

Лилия быстро водила по карте самодельным циркулем из кольца на бечевке. Ее пальцы порхали над бумагой, отмеряя расстояния.

– Во сколько вы пришли в Никонорово?

– Чуть раньше утрени… около восьми утра.

– А от колдуна, из избы учителя Шанюшкина, когда вышли?

– Где-то в десять вечера…

– От колдуна вы бежали?

Она быстро взглянула на священника.

– Похоже на то…

– Значит, примерно десять верст в час, – пробормотала она, делая пометки. – А от избушки-склепа?

– Я еле волочил ноги…

– Пусть три версты в час…

Ее рука уверенно двигалась по карте, обходя отмеченные болота. Наконец она остановилась, ткнув пальцем в точку.

– Я думаю, склеп находится здесь. – Ее лицо внезапно исказилось. – Но я чувствую черную силу рядом. Нужно сообщить Роману Мирославовичу, что здесь могут быть другие части тел.

В этот момент с улицы донесся звон колокольчиков и цокот копыт. Все бросились к окнам. К зданию подъезжала еще одна тройка, в которой сидели полицмейстер, шеф жандармов и какой-то незнакомец.

– Легки на помине, – прошептал кто-то из писарей.