Сумерки уже сгустились над деревней, когда отец Глеб, облаченный в штатское, направлялся к избе учителя Шанюшкина. Лилия, как ни противилась, осталась на постоялом дворе – священник был непреклонен, помня предостережения о возможной опасности.

Изба стояла на самом краю села, где редкие огоньки окон уступали место темной стене леса. Ветер доносил запах прелой листвы и дыма от печей, а где-то вдалеке тоскливо выла собака. Подходя ближе, отец Глеб заметил, как из покосившейся калитки вываливается группа подвыпивших мужиков. Они, пошатываясь, брели по размытой дождями тропинке, горланя разухабистую песню. Один из них, в расстегнутом армяке, размахивал руками, будто дирижируя этим нестройным хором.

«Занятное жилье для учителя», – подумал священник, глядя вслед уходящей компании. В их пьяном веселье было что-то наигранное, словно маска, под которой таилось нечто совсем иное.

Переступив порог, отец Глеб окунулся в густую, тяжелую атмосферу избы. Воздух был настолько плотным от испарений браги и духа развешанных повсюду трав, что, казалось, его можно было резать ножом. Пучки полыни, чабреца и каких-то незнакомых растений свисали со стен подобно причудливым гирляндам, придавая помещению сходство с деревенской баней в разгар парения.

Неровный свет лучины выхватывал из полумрака расставленные вокруг длинного стола лавки, на которых восседали пятеро мужиков. Их лица в мерцающем свете казались вырезанными из дерева масками. У дальней стены примостился человек, в котором отец Глеб безошибочно узнал учителя Шанюшкина: тощий, словно жердь, с всклокоченными волосами и конопатым лицом, которое, казалось, не знало прикосновения гребня.

Священник отвесил поясной поклон, стараясь, чтобы его голос звучал как можно естественнее:

– Доброго вечера, братцы. Я из столицы, наслышан о ваших… собраниях. – Он сделал многозначительную паузу. – Говорят, здесь можно постичь настоящее ведовство, а не просто послушать народные побасенки да прибаутки.

Не успел он договорить, как из самого темного угла избы, куда едва доставал свет, донесся низкий, хриплый голос, от которого по спине пробежал холодок. Там, полускрытый тенями, сидел угрюмый седобородый старик, чей пристальный взгляд, казалось, проникал в самую душу.

– Ты, голуба моя, нам не ведом. – В тоне слышалась странная смесь насмешки и любопытства. – Но пришел в семь вечера, стало быть, либо про уроки наши прослышал, либо сами боги тебя привели. А это мы сейчас проверим.

Бородач подался вперед, и свет лучины выхватил его изрезанное морщинами лицо.

– Значит, сразу на испытания метишь, без уроков-то? – Он обвел взглядом собравшихся. – Что скажете, братья, допустим его?

Мужики согласно закивали, и в их молчаливом одобрении было что-то зловещее.

Старик неторопливо поднялся, его движения были плавными, текучими, как у хищника. Он достал откуда-то две глиняные чаши, наполнил их темной жидкостью и поставил на стол перед отцом Глебом. Затем, указывая на них, произнес нараспев, словно древнее заклинание:

Отец Глеб почувствовал, как по спине пробежал холодок. В голове лихорадочно заметались мысли. «Что началось ниоткуда? Что все любят?» Внезапно его осенило: жизнь! Жизнь начинается словно из ничего и заканчивается пустотой. А левая чаша – смерть, которая губит всех, но для верующего является не погребом, а дверью в свет вечной жизни.

Решение пришло мгновенно. Он потянулся к правой чаше, той, что все любят, поднес к губам и отпил. Прохладная сладость разлилась по языку, а следом по всему телу прокатилась волна необычайной силы, словно каждая клеточка наполнилась энергией.

За окном начался дождь, и его монотонный стук по крыше избы смешивался с потрескиванием лучины. В полумраке лица собравшихся казались размытыми пятнами, только седая борода старика отчетливо белела в неверном свете. Он подался вперед, и половицы тихо скрипнули под его весом.

Отец Глеб прикрыл глаза. В тишине было слышно, как где-то на краю деревни лает собака. Перед внутренним взором возникла картина: белая скорлупа, треснувшая под напором новой жизни, и птенец, впервые увидевший свет.

– Это птенец, вылупившийся из яйца, – произнес он, открывая глаза.

Старик медленно кивнул. Тени от лучины заплясали по стенам, когда он потянулся к столу и молча подвинул к священнику лежащее там яйцо. Отец Глеб понял намек. Разбив скорлупу о край стола, он выпил яйцо одним глотком, стараясь не думать о том, что оно может оказаться тухлым. Яйцо оказалось свежим, только странно горчило на языке.

Где-то в углу избы скрипнула половица. За окном ветер гнул ветви старой яблони, и они царапали стекло, словно чьи-то беспокойные пальцы.

Старик помолчал, словно прислушиваясь к шуму дождя за окном. Тени от лучины метались по бревенчатым стенам, и казалось, будто сама изба затаила дыхание в ожидании следующих слов. Его голос стал глубже, точно вобрал в себя всю тьму осенней ночи.

Отец Глеб невольно поежился. За окном качнулась ветка, и на стекле мелькнула тень, похожая на крыло. Он вгляделся в темноту за окном, где смутно угадывались очертания высокого дерева. Луна на мгновение выглянула из-за туч, серебря древесную крону.

– Это птичье гнездо, – произнес священник, чувствуя, как от напряжения пересохло в горле.

В глазах старика мелькнуло одобрение. Мужики, сидевшие в тени, радостно загудели. Но по тому, как выпрямился старик-колдун, как его узловатые пальцы рассеянно погладили край стола, было ясно – впереди ждет последнее, самое важное испытание.

В избе повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием лучины да далеким уханьем совы где-то в ночном лесу.

Внезапно мужики начали подниматься. Без единого слова они потянулись к выходу, один за другим исчезая в темноте за дверью. Отец Глеб растерянно наблюдал, как редеет круг собравшихся.

– А как же третье задание? – спросил он, оставшись наедине с колдуном.

Старик покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование.

– Третьего не будет. Ты не прошел первые два. Иди домой.

Он тяжело поднялся и, не оглядываясь, вышел во двор. Отец Глеб остался один в полутемной избе. В голове лихорадочно крутились мысли: что же он сделал не так? Казалось бы, все было логично: загадка о жизни и смерти, птенец и птица, гнездо… Но что-то не складывалось, будто упущено важное звено. И почему в гнездо легко попасть, но сложно выйти? В этом таился какой-то особый смысл, который он не сумел разгадать.

После долгих размышлений отец Глеб понял, что его мысли двигались в слишком простом направлении. Он воспринял загадки как обычное детское развлечение, тогда как здесь имело место мистическое задание, и сама загадка являлась испытанием. В тусклом свете догорающей лучины его осенило: очевидно, все три загадки были частью обряда для учеников, готовящихся стать ведунами.

Так вторая загадка говорила вовсе не о перерождении яйца в птенца, как он сперва подумал. Здесь говорилось о перерождении человека в колдуна. В самом деле, как отец Глеб знал из антропологических и религиоведческих учебников, молодой кандидат в колдуны или шаманы должен пройти сложное испытание, после которого он прекращал существовать как обычный человек и возрождался в новом обличье.

«Впрочем, – подумал священник с горькой усмешкой, – такой же принцип существует и в христианстве». При крещении обычный человек – «ветхий человек», иными словами, – перестает существовать. Он возрождается как новый человек, человек Христа, и получает новое имя. Подобные таинства существуют и в монастырях.

Теперь он начал понимать свою ошибку. Колдун не просто загадывал загадки – он проверял, готов ли пришедший к нему человек к истинному перерождению, к отказу от прежней жизни. А он, отец Глеб, отнесся к этому как к простой игре ума…

Отец Глеб провел рукой по лбу, вспоминая и другие церковные таинства. Да, конечно, хиротония, рукоположение в священный сан. И там человек тоже перестает существовать в прежней ипостаси, рождаясь заново, обретая не только новую суть, но и новое имя.

Его мысли лихорадочно метались. Символический смысл этого обряда означает не просто перерождение, а именно смерть человека в прежней ипостаси…

«Тогда все сходится, – думал он. – Жизнь и смерть – перерождение колдуна – и гнездо, откуда сложно выбраться…»

Он замер. А может, это вовсе не гнездо? Что может быть наверху, какой-то домик… скворечник? Но при чем тут колдун?

«Так, вернемся в начало, – приказал он себе. – Жизнь и смерть… Это потому, что старый колдун готовится к смерти?»

И тут его осенило. Нет! Это не старый колдун готовится к смерти – смерть должен выбрать ученик колдуна, который хочет переродиться! Надо было выпить из другой чаши, чтобы получить шанс пройти обучение.

Отец Глеб в отчаянии сжал кулаки. Теперь, когда он понял истинный смысл испытания, было уже поздно. Выбрав яйцо – символ жизни – он сам отрезал себе путь к познанию древних тайн. Что же теперь делать?

За окном по-прежнему шумел дождь, и где-то вдалеке слышался волчий вой. Или это был не волк?..

Отец Глеб опустился на колени прямо посреди избы и произнес горячую молитву, прося Господа даровать ему понимание ситуации и помочь в принятии верного решения.

Тяжелые мысли терзали его душу. Может ли он, священник, осквернить храм своего тела и души участием в языческом ритуале, пусть даже и для того, чтобы найти жестокого убийцу? Не станет ли это предательством своей веры, своего сана?

И тут, словно в ответ на его метания, он услышал успокаивающий голос внутри себя: «Делай что должно. Господь с тобой, будет тебе помогать и не позволит пасть в пучину бесовского колдовства».

Отец Глеб решительно поднялся с колен. Осенив себя крестным знамением, не обращая внимания на ошарашенный взгляд пьяного учителя, притаившегося в тени, он вернулся к столу. Чаша черного дерева, обозначенная в загадке как смерть, все еще стояла там, словно ожидая его выбора. Священник на мгновение замер, собираясь с духом, а затем одним движением схватил чашу и выпил ее содержимое до дна.

Жидкость оказалась горькой, как полынь, и обжигающе холодной, словно родниковая вода в зимнюю стужу. На мгновение весь мир словно замер, а потом…

Горькая влага обожгла горло, и мир мгновенно изменился. Сначала стены избы начали дышать, как живые, бревна извивались подобно змеям. Половицы вздыбились волнами, и из щелей потянулись черные щупальца, покрытые присосками. Под потолком заметались тени, превращаясь в крылатых тварей с человеческими лицами и птичьими клювами.

Отец Глеб попытался удержаться на ногах, но пол уходил из-под ног. Его повело к двери, и он буквально вывалился во двор, хватая ртом воздух. Но там было еще страшнее.

В свете полной луны, которой, кажется, не было еще минуту назад, метались жуткие фигуры. Какой-то мужик, превратившийся в получеловека-полужабу, сидел на корточках у забора, его горло раздувалось огромным пузырем. Молодой парень, чье лицо вытянулось в волчью морду, бегал на четвереньках, задрав хвост. Кто-то, в ком отец Глеб с трудом узнал человека, пытался взлететь, хлопая руками, превратившимися в огромные крылья с редкими перьями.

Воздух был наполнен странными звуками – не то воем, не то карканьем, не то хриплым смехом. Звезды на небе плясали и перемигивались, складываясь в непонятные узоры. Деревья за забором шевелили ветвями, как щупальцами, тянулись к двору.

И среди этого хаоса спокойно стоял старый колдун, но теперь он выглядел иначе – массивная фигура, покрытая седой шерстью, человеческое лицо с медвежьими чертами, когтистые лапы вместо рук. Его глаза светились желтым светом, и в них читалась древняя, нечеловеческая мудрость.

– Здравствуй, ворон, – прогудел он голосом, похожим на медвежий рык. – Вижу твою суть. Ты чужак, но боги привели тебя не просто так.

Отец Глеб почувствовал, как что-то меняется в нем самом. Его тень на земле расправила крылья, а мир вокруг стал четче, словно он смотрел глазами ночной птицы. Каждый звук, каждое движение вокруг обрело новый смысл.

Колдун протянул ему тяжелый глиняный кувшин, покрытый странными символами, светящимися в темноте.

– Ты сильнее их всех, хоть и не будешь учеником. Пей и ищи. Найди то, что должен.

Приняв кувшин, отец Глеб сделал глоток. Мир взорвался калейдоскопом красок и видений. Реальность распалась на осколки, и он падал, падал, падал в бездонную тьму, полную шепотов и видений…

Последнее, что он увидел, – улыбка колдуна и открытые ворота, за которыми клубился туман, принимающий очертания то леса, то города, то каких-то совсем незнакомых мест…

Беззвездная ночь поглотила все вокруг. В помутненном сознании отца Глеба реальность расслоилась на три мира: верхний – где в вышине клубились тени древних богов, средний – где он сам метался между деревьев и нижний – откуда тянулись руки жутких духов, пытающихся схватить его за ноги.

А между ними – колдуны, шаманы, ведуны… Посредники между мирами, способные говорить с духами и богами. К ним идут со всей округи – кто с болезнью, кто с бедой, кто за советом, кто за лекарством. Они и знахари, и предсказатели, и советчики – для всех, кто ищет помощи у высших сил.

Дар их передается по крови, от отца к сыну, от деда к внуку… Но можно прийти учеником, если духи укажут на тебя, если старый колдун увидит в тебе силу. Годами учиться, постигать тайны, служить помощником… А когда придет время старому колдуну уходить – принять его силу через древний ритуал, взять его место, его учеников, его дар…

Все смешалось в дикой круговерти – демоны, бесы, древние сущности. Его собственное тело то становилось человеческим, то превращалось в огромного ворона. Он бежал сквозь чавкающую тину, спотыкаясь о корни, а в следующий миг взмывал над кронами деревьев, хлопая огромными черными крыльями.

«Куда я бегу? Что ищу?»

Эта мысль пробилась сквозь хаос в его голове. Загадки… надо вспомнить загадки! Странный дом в вышине, где он должен что-то найти и переродиться после своей смерти. Но это не гнездо, нет… Что же это?

Время потеряло смысл. Казалось, он бежит уже целую вечность. Луна выглянула из-за туч, озарив призрачным светом его безумный путь. Он перепрыгивал с кочки на кочку среди болот, карабкался по поваленным стволам, продирался сквозь колючий кустарник. Ветки хлестали по лицу, тина чавкала под ногами, а где-то в глубине сознания билась мысль о том, что разгадка совсем рядом…

Продираясь через колючий кустарник, спотыкаясь и падая в своем полубезумном состоянии, отец Глеб вдруг вывалился на небольшую прогалину и застыл. Перед ним, словно кошмарное видение, возвышался погребальный домик. В искаженном сознании священника он казался то крошечным, то огромным, покачиваясь на своих чудовищных ногах – четырех массивных столбах высотой в несколько человеческих ростов.

Древнее сооружение выглядело зловеще в ночной темноте. Почерневшие от времени бревна были покрыты замшелыми наростами. Двускатная крыша, покосившаяся набок, щетинилась резными охранными знаками – оскаленные морды неведомых тварей, спирали и руны, которые, казалось, шевелились в темноте. По углам крыши торчали почерневшие конские черепа – древние обереги.

В затуманенном разуме отца Глеба всплыли обрывки знаний: такие домики язычники строили для умерших шаманов и колдунов, чтобы их тела не касались земли. Место между небом и землей, где мертвые ждут своего часа…

Пошатываясь, он обошел вокруг жуткого сооружения. В лунном свете заметил молодую березку, поваленную бурей. С трудом подтащил ствол к домику, едва не падая от головокружения. Кора была склизкой, промокшей от болотной влаги.

Карабкаться вверх было настоящим кошмаром. Руки дрожали, ноги скользили по мокрой бересте. Несколько раз он чуть не сорвался. Наконец, подтянувшись из последних сил, он заполз в узкий лаз-окошко.

Внутри домика царила абсолютная тьма, пахло тленом и какими-то травами. Тошнота накатывала волнами, в ушах звенело. Перед глазами плясали цветные пятна. В этот момент полного отчаяния и потери реальности отец Глеб наконец воззвал к своему ангелу-хранителю.

Сначала появилось слабое свечение, которое постепенно сформировалось в фигуру, излучающую мягкий свет. Черты ангела были одновременно строгими и исполненными сострадания. Его голос звучал как далекая музыка: «Ты согрешил, преступив границы дозволенного служителю Божьему. Но твой грех прощается, ибо ты нашел то, что искал».

Яркий свет, подобный вспышке молнии, озарил внутренность домика. В этом безжалостном свете отец Глеб увидел то, что искал: в углу лежала мумия, высохшая до состояния пергамента, облаченная в истлевшие лохмотья когда-то богатой одежды. А рядом с ней – то, что явно появилось здесь совсем недавно: недавно отрубленная человеческая рука, еще пахнущая кровью…

Это последнее, что успел увидеть отец Глеб, прежде чем его сознание растворилось между ослепительным светом ангела и бездонной тьмой древнего капища. Он падал куда-то, где свет и тьма становились единым целым…