Муромцев очень осторожно приоткрыл скрипучую покосившуюся ставню и через узкую щелку выглянул наружу. Через всю каморку пролегла полоса света, в которой густо кружились пылинки. В переулке было пусто, бронзовели в вечернем свете кусты черемухи на заднем дворе присутствия по квартирным налогам, в зеркальных лужах отражался покосившийся забор и деревянная стена лавки. Сыщик прижался виском к пыльной раме и разглядел в конце переулка, как жандарм, переодетый татарином, курит, опершись на свою тележку, нагруженную жестяным хламом.
Он повернулся к шефу жандармов и отрицательно покачал головой. Кудашкин наморщил страдающий от пыли нос и ответил шепотом:
– Что-то не больно они пунктуальны. Но ничего, подождем еще немного.
Уже битый час они сидели в засаде, заняв склад мелочной лавки, находившийся как раз напротив заднего двора присутствия. Именно тут должны были собраться члены «Кружка любителей политической истории», а проще говоря, Валуа и студенты младших курсов, которых он решил повязать кровью.
Муромцев в очередной раз подумал, что странный приступ, случившийся с Барабановым, избавил его от большего стресса. Но Нестор остался приходить в себя в гостинице, под бдительным присмотром коридорного; отец Глеб и Лилия, от которых в этом мероприятии было бы немного толку, отправились вдвоем на уездную ярмарку, искать загадочного летающего гусляра. Муромцев же принялся поднимать на ноги местные власти.
Сразу же после разговора в «Золотом петушке» жандармерии пришлось напрячь все свои силы, чтобы срочно выяснить обстоятельства готовящегося нападения. Дело немедленно было признано чрезвычайным, и участвовать в засаде вместе с Муромцевым лично решились и шеф жандармов Семен Фомич, и полицмейстер Сарайкин. Последний уже полчаса, как мирно дремал, устроившись на мешке с пенькой, изредка поглядывая по сторонам из-под фуражки, надвинутой на конопатый нос.
Двое дюжих городовых, пришедшие с ним тоже порядком заскучали, не находя себе дела в тесной каморке, набитой людьми. Жандарм, который вел наблюдение через щелку в двери склада, шепотом подтвердил, что в переулке по-прежнему пусто.
– Присутствие уже скоро закроется, – хмуро поглядел на часы Муромцев. – Может ли случиться так, что ваш агент ошибся? Его ведь тоже могли ввести в заблуждение.
Кудашкин обменялся двусмысленной усмешкой с одним из жандармов и доверительным тоном поправил сыщика:
– Во-первых, не «его, а „ее“». А во-вторых, так уж устроено, что в постели со своей любовницей люди ведут себя гораздо откровеннее, чем на собрании общества. Мы завербовали ее два года назад, из числа студенток-первокурсниц, и пока что ни одного прокола. Так что нет, ошибки быть не может, нужно просто запастись терпением…
Его прервал отдаленный металлический грохот: это агент-татарин покатил по мостовой свою тележку, груженую жестянками, подавая условный сигнал. Шеф жандармов поднял ладонь, призывая к тишине. Сарайкин немедленно проснулся и поправил фуражку. Все участники засады переглядывались и прислушивались к звукам, доносившимся снаружи. Муромцев бросил осторожный взгляд через ставню и мельком увидел, что по переулку бредет странная компания оборванцев, напоминавших то ли скоморохов, то ли нищих из погорелого села. Бесшумно подошедший сзади Кудашкин за плечо отстранил его от окна и приложил палец к усам. Компания снаружи, издавая нестройный приглушенный галдеж, остановилась ровно напротив двери каморки, где укрывались жандармы. Чья-то спина загородила окно, и внутри сразу стало темнее. Раздалось пыхтение, почему-то гулкий звон пустых ведер, шепот, и наконец ломающийся, почти еще мальчишеский голос трагически произнес:
– Ну что же! С Богом, Серж Максимилианович! Мы готовы!
– Бога нет, – тихо ответил ему раздраженный баритон с легким французским акцентом. – Бог – это иллюзия для глупцов и трусов. Таким образом они оправдывают свою глупость и страхи, в наших же сердцах нет и не может быть места для страха! Правильно будет сказать «с чертом»! Потому что это наш светоносный прародитель Люцифер первым поднял бунт против своего обезумевшего царя и его лизоблюдов-ангелов!
Один из городовых скосил глаза, отпустил рукоять шашки и машинально перекрестился, беззвучно шепча охранную молитву. Тем временем снаружи нарастал ропот. Наконец кто-то решился и высказал общую тревогу:
– Серж Максимилианович, я прошу прощения за вопрос, но когда же они наконец придут? Где же бойцы секретного союза, которые поведут нас за собой?
– Друзья! Дети мои! Я горжусь вами! – патетически ответил Валуа после напряженной паузы. – Вы пошли со мной на это опасное дело, вы привели с собой верных друзей. Вы взяли с собой это немудреное оружие, чтобы, если это будет необходимо, дать бой сторожам, а может быть, даже и подлым жандармским прихвостням. Пускай все, что у вас есть сейчас, – это только дубины и топоры, но не страшитесь: в руках народного мстителя даже простая дубина – это могучее оружие. Я горжусь вами, и я верю вам. Верю вам настолько, что готов раскрыть перед вами правду. Никто более не придет сюда, потому что «Тайный союз освобождения России» – это вы. Вы пришли сюда за мной как за вождем, чтобы сражаться за свободу.
После секундной паузы из-за окна послышался галдеж, не то испуганный, не то восторженный: все, забыв о безопасности, наперебой задавали вопросы Валуа и друг другу, охали и ахали. Муромцев вопросительно поглядел на шефа жандармов, но тот лишь нахмурил брови, торопливо обдумывая что-то.
Тем временем Валуа удалось восстановить тишину в своем маленьком войске, и он продолжил громким шепотом:
– Да, раньше я действовал один, как одинокий мститель, уничтожая этих мелких шавок на службе режима, но теперь, с вашей помощью мы сможем развернуть настоящую борьбу…
– Но как же вам удавалось справляться одному? – засомневался кто-то.
– О, не так уж сложно было обвести вокруг пальца всех этих недалеких жандармов. Я нарочно подбирал самые захолустные присутствия, где обычно под вечер оставалось только пара чинуш да полупьяный старик сторож, таких в нашем городе немало. Я находил окно кого-нибудь из мелких столоначальников, скрытое от улицы деревьями или кустами, дожидался, пока присутствие закончится, бесшумно залезал в окно и стрелял в болвана из своей верной пневматической винтовки «Квакенбуш».
– Ого! Умно, Серж Максимилианович! – восхитился чей-то юношеский басок. – Она же почти-что бесшумная! Я читал про такую в журнале. Работает не на пороховых газах, а на сжатом воздухе из баллона… Любой мальчишка о такой мечтал!
– Все верно, мой мудрый друг, – похвалил его Валуа. – Вот она, поглядите. Я нарочно обмотал ее ветошью, чтобы была похоже на простую палку. Только заряжена она не простым патроном, а специальным дротиком с мощным снотворным. Я раздобыл ее еще в бытность мою в цирке, дрессировщиком диких зверей. Только усмирять мне теперь приходится не гордых львов, а тупых чиновных свиней.
Итак, получив укол этим дротиком, чиновник чаще всего думал, что его укусил клоп или оса. Некоторые даже успевали немного побегать по комнате в поисках вредного насекомого. Хе-хе!.. Но через двадцать секунд результат был у всех один: доза снотворного, достаточная, чтобы свалить с ног медведя, на человека действует безотказно. Затем… Затем я, используя свои навыки акробата, бесшумно проникал в кабинет и заканчивал дело, вскрывая спящему негодяю сонную артерию. Вот тут, прямо в этом месте нужно сделать глубокий надрез, после чего кровь прислужника сатрапа орошала все вокруг, оставляя и друзьям, и врагам явный знак о серьезности наших намерений… Да не бледнейте же вы так, ей-богу! Дайте ему кто-нибудь нашатырю, пока он не грохнулся в обморок. Да, товарищи, революции не бывает без крови! И я не боялся испачкаться в крови! Потому что у меня с собой в мешке был, вот полюбуйтесь, запасной костюм. Обычный синий сюртучок и штаны, такое носят грузчики и крючники в речном порту, которые таскают мешки с хлебом на железных крюках. Дальше оставалось только скрутить тело так, чтобы оно напоминало обычный куль с грузом, я стягивал их бечевкой, выламывая конечности, иногда даже приходилось поработать ножиком, подрезая жилы… Хе-хе!.. В конце я оборачивал труп вощеной бумагой, совал его вместе со всеми уликами в мешок и отправлял за окно. С моей сноровкой и физической силой вся операция занимала чуть меньше минуты.
Все, что мне оставалось, – это положить куль на приготовленную заранее тачку, накрыть ветошью и отвести в заранее намеченный лесок за городом. Там я швырял свою ношу в одно из болот, которыми изобилует эта местность, и она исчезала там навсегда, погружаясь в топь. При этом важнейшим делом было искусство перевоплощения и маскировки, которым я владею превосходно. Вот, например, сегодня я попросил вас нарядится как артель маляров, так мы не должны были привлечь внимание. И что же я вижу? Кто вы? Калики перехожие? Бродячие проповедники? И что это за бороды, дьявол вас раздери? Где вы это взяли?
– В театральном кружке… – неуверенно пискнул кто-то в ответ.
– Ха-ха! И что же вы там ставили? Жития святых?
– Нет, русские народные сказки… – чуть не плача, ответил голос. – А костюмы у старьевщика купили…
– Ладно-ладно, – отмахнулся Валуа. – Для первого раза сойдет, со временем научитесь. Сейчас важно другое. Кто из вас хочет взять на себя почетную ответственность и сделать выстрел в пса проклятого режима? Чего же вы молчите? Я видел в вас своих братьев по оружию, доверил вам свою тайну, и ходу назад вам теперь все равно нет! Мы теперь одной веревочкой повязаны!
– Господин… Ой, то есть товарищ… Товарищ Серж! – совсем уж по-детски взмолился один из студентов. – Что-то я вдруг нехорошо себя почувствовал… Можно я пойду домой? Клянусь, я, разумеется, никому и словом не обмолвлюсь о том, что вы тут рассказывали…
– Да! Мы ведь думали, что это будет просто знакомство с новыми товарищами, с настоящим союзом революционеров, – поддержал его другой студент, уже более уверенно. – Вы до этого и словом не обмолвились, что нам самим предстоит убивать!
– А ну молчать! – взревел вдруг Валуа. – Сопляки, щенки! И вы называли себя революционерами?! Как только порохом запахло, так сразу драпу даете? А ну-ка слушайте. Если сейчас хоть один из вас вздумает бежать прятаться за мамкину юбку, я найду и лично расправлюсь с каждым трусливым двурушником! Ясно?! Каждый, кто сбежит, будет считаться предателем дела освобождения и пособником режима! То-то же. Итак, ты поздоровее, будешь помогать скручивать труп. Ты будешь вязать его бечевкой. Ты – вытаскивать куль через окно. И еще раз, кто из вас будет стрелять?
– Я сделаю выстрел! – решительно заявил кто-то юношеским баском.
– А-а-а… Похвальная решимость! Правильно, ты длинный, как коломенская верста, тебе и целиться сподручней будет. Смотрите – в стаде овец нашелся настоящий лев! Как обратиться к тебе, товарищ? У тебя есть подпольное прозвище?
– Зовите меня гражданин Марат! – гордо ответил высокий студент.
– Хо-хо, браво! Прекрасный выбор! Что же, Марат, сегодня ты станешь истинным другом народа! Медлить больше нельзя, нужно выдвигаться! А если хоть один из вас, щенков, вздумает струсить, я лично выпущу ему кишки вот этим крюком! Ясно?! Тогда вперед!
Заговорщики отступили от стены склада и, переступая лужи, двинулись через дорогу к зданию присутствия. Внутри каморки, где укрывались полицейские, все немедленно пришло в движение. Городовые, приведенные полицмейстером Сарайкиным, уже было ринулись к двери, по пути вытягивая шашки из ножен, но полицмейстер остановил их. Муромцев, тоже уже вскочивший на ноги и теперь не находивший себе места в тесном помещении, обратился к шефу жандармов возбужденным шепотом:
– Почему же мы не выступаем? Они ведь сейчас нападут на чиновника! Нужно немедленно остановить их! Люди могут пострадать!
– Не переживайте так, Роман Мирославович. – Кудашкин невозмутимо разгладил усы и подмигнул одному из жандармов. – Несчастный коллежский регистратор сейчас пьет наливку у себя в квартире, и кроме печеночной недостаточности ему ничего не угрожает. Вместо него в кабинете находится наш служака. Давайте не будем пороть горячку и дождемся выстрела, это сильно облегчит нам дальнейшую работу и сделает арест более, э-э-э… убедительным.
Муромцев приоткрыл ставню и осторожно посмотрел в наползающие сумерки. Он увидел удаляющуюся процессию, во главе которой следовал высокий тощий оборванец с накладной бородищей из пакли, голова его была повязана неким подобием чалмы, как у настоящего Марата на знаменитой картине Жака Давида, в правой руке оборванец держал миниатюрную, словно игрушка, винтовку. Весь этот вид, дополненный безумным блеском глаз, делал гражданина Марата похожим на бродячего дервиша, впавшего в религиозный экстаз. Далее за тощим школяром плелись остальные члены студенческого кружка, наряженные в странные лохмотья. Они сбились в кучку, как испуганные овцы, и в страхе постоянно оглядывались по сторонам, сжимая в руках бесполезное дреколье, которым были вооружены. Позади не спеша шагал Серж Валуа. Он единственный был добросовестно замаскирован под маляра-артельщика, картуз и куртка его были заляпаны краской, и, если бы не щегольские усики и толстые щеки, его образ был бы вполне цельным. Валуа помахивал огромным железным крюком на ручке, такими грузчики в порту подцепляют мешки с хлебом, но в руках у дрессировщика-революционера крюк выглядел зловеще и двусмысленно. Заговорщики скрылись среди кустов, и наступила тишина. На первом этаже присутствия горело одинокое окно, в котором различалась спина подсадного чиновника, сгорбившегося над столом среди сложенных в башенки бумаг.
– Но неужели вам не жаль своего сотрудника? Такая доза снотворного запросто может убить его! – уже чуть громче заметил Муромцев, но шеф жандармов был непоколебим.
– Этого? Я вас умоляю, Роман Мирославович! Наш вахмистр прошел турецкую войну, и поверьте, живучесть у него не хуже, чем у медведя. К тому же под сюртуком он одет в стальную кирасу, для надежности. В любом случае он вызвался добровольцем и готов, как и все мы, рискнуть жизнью во имя отечества. А теперь довольно, нам каждую секунду следует быть начеку.
Все послушно замерли в ожидании, но уже через несколько мгновений из переулка послышался пронзительный звон стекла, грохот и крики. Далее все случилось настолько стремительно, что Муромцев толком не успел понять, что произошло. Жандармы один за другим покинули укрытие, растянувшись цепью по переулку, из темноты раздался зычный голос, провозгласивший: «Бегите прочь! Скорее!», и студенты, как вспугнутые мыши-полевки, прыснули в разные стороны, ища спасения в густых зарослях кустов на заднем дворе присутствия. В общей суматохе Муромцев и Кудашкин на секунду остались одни, и прямо на них из кустов вылетела долговязая фигура в чалме. Марат был воистину страшен, борода его дико топорщилась, глаза горели, а ружье в руках дергалось и плясало. Он был похож на древнего колдуна, одержимого страшным заклятьем.
– Не двигаться! – дико заревел он, вращая глазами. – Еще шаг, и я всажу отравленный дротик прямо вам в сердце!
После этого все происходило словно в замедленном кошмаре. Шеф жандармов кинулся навстречу Марату, но Муромцев оказался проворнее, попытавшись выбить оружие из рук якобинца. Прозвучал хлопок пневматического механизма, и отравленный дротик вылетел из ствола, направленного Кудашкину прямо в лицо, но в свалке между ними оказался Муромцев, и дротик, предназначавшийся для жандарма, вонзился ему в грудь.
Сыщик почувствовал мгновенную слабость и горький привкус на языке. В глазах стремительно темнело, но он успел подумать, что, наверное, он не просто так подскользнулся, а нарочно закрыл жандарма своим телом и что все это странно. Уже лежа на земле, он со странным спокойствием наблюдал, как по переулку мечутся тени преследуемых и преследователей, а за спиной Марата неожиданно появился красный от бешенства Валуа и с размаху саданул его по голове своим ужасным крюком. Марат пошатнулся и упал навзничь рядом с сыщиком. Глаза Муромцева закрылись, и он ясно почувствовал, как у него остановилось сердце.