Серые тучи низко нависали над ярмаркой, когда отец Глеб и Лилия, утомленные долгой дорогой, ступили на утоптанную землю торжища. Их экипаж остался позади, увязнув колесами в размокшей колее, и теперь приходилось идти пешком, то и дело обходя глубокие лужи на разбитой дороге.

Отец Глеб в очередной раз смирился с необходимостью облачиться в светское платье – не хватало еще, чтобы местные приняли его за новоявленного крестителя язычников, явившегося обращать гусляров в истинную веру.

Рядом степенно вышагивала Лилия, чья траурная вуаль так убедительно создавала образ скорбящей вдовушки, что даже торговки в городе украдкой крестились при ее появлении. Вдвоем они являли собой именно ту пару чудаковатых искателей старины, которые частенько появляются на подобных торжищах, – достаточно необычные, чтобы вызывать любопытство, но не настолько странные, чтобы привлекать излишнее внимание.

– Как думаете, с Нестором Петровичем все будет хорошо? – тихо спросила Лилия, придерживая рукой черную вуаль, которую трепал влажный ветер. – Я все не могу забыть его взгляд перед… перед тем, как это случилось. Будто что-то темное промелькнуло в глазах.

Отец Глеб, непривычный в своем штатском сюртуке, машинально потянулся к отсутствующему кресту и, спохватившись, отдернул руку.

– Молодость – великое дело, сударыня. Оправится. – Он помолчал, подбирая слова. – Знаете, в моей пастырской практике случалось видеть подобное… Когда прошлое, которое человек пытается похоронить, вдруг прорывается наружу. Особенно если в том прошлом есть… – запнулся он, – непростые страницы.

– Вы о его революционном увлечении? – Лилия понизила голос до шепота, хотя рядом никого не было. – Я думала, что…

– Господь милостив, – уклончиво ответил священник. – Главное, что перед нашим отъездом нашему молодому товарищу полегчало. Сиделка говорила, что он даже пошутил за завтраком…

Их разговор прервал донесшийся издалека протяжный звук – то ли пение, то ли причитание. Отец Глеб и Лилия переглянулись и, не сговариваясь, свернули с торговой улицы на узкую тропинку, ведущую к небольшой поляне за ярмарочными рядами.

– Знаете, – проговорил священник, осторожно ступая по скользкой траве, – я почти уверен, что наш гусляр окажется обыкновенным ярмарочным артистом. Ловким малым, который знает, как произвести впечатление на публику. Для господ декадентов у него припасены мистические песнопения на мордовском, для крестьян – веселые прибаутки…

– А для нас, верно, заготовлен разговор на французском? – подхватила Лилия с невеселой усмешкой. – Не зря же он обмолвился этим странным словом «мейс»…

Они вышли на поляну и замерли. В центре небольшого круга зрителей сидел тот самый старик – в расшитой красным узором рубахе, холщовых портах и мягких кожаных сапожках. Его длинные седые волосы были перехвачены тесьмой, а в бороде поблескивали капли недавнего дождя. Пальцы, огрубевшие и узловатые, как корни старого дерева, легко перебирали струны древних гуслей, извлекая протяжные, завораживающие звуки.

Вокруг собралась пестрая толпа: бабы в ярких платках, мужики в поддевках, несколько цыган в малиновых рубахах, какие-то оборванцы неопределенного звания. Все они, как зачарованные, внимали песне – странной песне на русском языке, в которой словно переплетались языческие мотивы и православные напевы.

В тихом осеннем воздухе звучал надтреснутый, но сильный голос старика.

Отец Глеб, слушая эти строки, чуть заметно поморщился и наклонился к уху Лилии.

– Не совсем так все было, – прошептал он. – Церковь действовала мягко, с пониманием… Но что возьмешь с народной памяти – помнит лишь горькое да больное.

А гусляр продолжал, и струны его древнего инструмента словно плакали.

Лилия заметила, как у некоторых слушателей – особенно у пожилых мордвинов – по морщинистым щекам катились слезы. Молодые парни хмурились, сжимая кулаки. Даже русские крестьяне качали головами, явно сочувствуя горю предков этой земли.

Последние слова старик почти прошептал, и струны гуслей затихли, словно задохнувшись от горя. Повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь шелестом осенней листвы да далеким колокольным звоном из села.

– Никакого прямого призыва к бунту, – задумчиво произнес отец Глеб, – но как ловко играет на старых ранах… Вы заметили, сударыня? Ни слова о том, как потом налаживалась жизнь, как строились школы, как местные священники из мордвы служили на родном языке…

– Но песня все равно странная для простого ярмарочного артиста, – прошептала Лилия. – Слишком… ученая, что ли. Будто сложил ее человек, хорошо знающий историю…

– Вот вам и разгадка, – усмехнулся отец Глеб. – Занятный артист, владеющий языками и знающий, как растрогать публику… Давайте подождем, пока разойдутся все, и поговорим с ним.

Толпа начала расходиться. Некоторые бросали монетки в потертую войлочную шапку, лежавшую перед гусляром.

– Все не совсем так, голубушка, – тихо произнес отец Глеб, глядя вслед удаляющимся слушателям. – Терюшевское восстание было не столько религиозным конфликтом, сколько борьбой против имперского гнета. Те же страсти кипели и среди православных русских, и среди казаков при Пугачеве, и у башкир… – Он помолчал, словно собираясь с мыслями. – А что до местных верований, так церковь всегда действовала мудро: храмы ставили на священных местах, не оскверняя их, а освящая заново. Потому и шла мордва к православию не из-под палки, а по доброй воле…

Лилия слушала внимательно, склонив голову, но ее взгляд был прикован к старику-гусляру, который бережно укладывал свой инструмент в потертый холщовый чехол. Когда последние слушатели разошлись, она решительно направилась к нему.

– Простите мою смелость, – проговорила она мягко. – Я та самая любительница старины из столицы, что имела честь слышать вас в клубе спиритистов. Путешествую по дальним губерниям в поисках истинного народного духа… – Она понизила голос до шепота: – То, что вы делаете для сохранения древней веры, бесценно. Жаль только, что против слуг Распятого можно бороться лишь песнями да былинами…

Отец Глеб, стоявший чуть поодаль, поморщился от этих слов, но промолчал. А Лилия продолжала, и в ее голосе звучала странная страсть:

– Но ведь из искры может разгореться пламя…

– Господин Пушкин писал совсем о другом, сударыня, – строго произнес старик, и его голос вдруг зазвучал как у учителя гимназии, отчитывающего нерадивую ученицу. – И я менее всего желаю, чтобы мои старины – да-да, именно старины, а не былины, как вы изволили выразиться, – стали той искрой, что породит пожар на моей земле.

– Но ведь уже породили! – горячо зашептала Лилия, подаваясь вперед. Ее глаза лихорадочно блестели под вуалью. – Разве не об этом говорит нападение летающего ведуна на представителя угнетающей империи? Он высосал их кровь, утащил тела – все как в вашей старине!

Старик молчал, перебирая узловатыми пальцами.

– Я бы никогда не поверила в такое, сочла бы глупой сказкой, – продолжала Лилия, – но я своими глазами видела, как вы воспарили над полом в клубе спиритистов! И это ваше слово… «месс»! Оно ведь намекает на тайное собрание служителей древней веры? Умоляю, скажите, как нам попасть туда?

Гусляр медленно поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.

– Мейс, сударыня. Не месс, а мейс. – Он произнес это слово с особенным ударением. – По-эрзянски это значит просто «зачем». – Он обвел взглядом пустую поляну, словно что-то выискивая. – Зачем мне убивать этих чиновников? Зачем мне – летать? – Он помолчал, а потом добавил тише, будто про себя: – И зачем вы, образованная барышня из хорошей семьи, так жаждете крови? Не той ли самой, что пролилась здесь триста лет назад? Думаете, кровью можно что-то исправить? Или это ваш спутник в светском платье подсказал вам такие мысли?

– Как зачем? – В голосе Лилии зазвучало неподдельное удивление, она даже не расслышала последних фраз старика. – Чтобы, подобно древнему колдуну, испив их крови, обрести великое могущество! Чтобы летать все выше к небесам, все дальше…

Старик усмехнулся, и в усмешке этой было больше горечи, чем насмешки.

– Мне не нужно летать, голубушка. Летают мои песни, мои старины. Они поднимаются выше облаков и достигают самых дальних берегов. – Он помолчал, разглаживая складки на рубахе, а потом вдруг сказал буднично: – А то, что вы видели в клубе, всего лишь нехитрый фокус. Смотрите…

Он ловко вытянул левую ногу вперед, правую же незаметно подсунул под полы длинной рубахи, оперся на нее и… приподнялся над землей. Для такого трюка требовалась недюжинная сила, но со стороны действительно казалось, будто старик парит в воздухе.

– Вы пришли не по адресу, – проговорил он, опускаясь. Его лицо вдруг стало жестким, в глазах мелькнула древняя боль. – Я видел пытки своих братьев, своих предков – колесование, четвертование, острые колья… Видел во снах так же ясно, как вижу вас сейчас. Власть императрицы, а ныне императора – пусть неправедная, но очень жестокая. – Он покачал головой. – Никто из наших не пойдет на это. И я не пойду.

Лилия отступила, чувствуя, как земля уходит из-под ног. То ли ее раскрыли, то ли версия и правда оказалась ошибочной… Она оглянулась – и с удивлением обнаружила, что отца Глеба рядом нет.

– Батюшка! – позвала она встревоженно, но ответом ей было только хлюпанье весенней грязи.

Заметавшись по ярмарке, Лилия наконец заметила знакомую фигуру у края площади. Отец Глеб, склонившись, о чем-то увлеченно беседовал с тощим мордвином-лоточником, чей лоток был покрыт пучками сушеных трав.

Лилия осторожно подошла поближе, делая вид, что ее интересует исключительно вонючая полынь.

– Евгеха Шанюшкин? – Травник хрипло рассмеялся в ответ на вопрос отца Глеба, перебирая пучки сухих стеблей. – Совсем учителишка из ума выжил. Мужикам сказки травит, да еще и их самих просит побасенки рассказывать, кто что почуднее выдумает. – Он сплюнул. – Кто б ходил эту чепуху слушать, да только он хитрый – бражку задарма выставляет. А от дармовой браги кто ж откажется? Вот и сидят, байки травят…

– Как же нам про летающих колдунов разузнать? – Отец Глеб картинно пригорюнился. – Позарез нужно, для науки. Хотим для летающих повозок использовать. – И, помолчав, добавил, доставая ассигнацию: – За ценой не постоим.

Травник судорожно сглотнул, глядя на купюру. Лилия, поняв замысел священника, подошла еще ближе.

– Да что этот учителишка после чана браги может рассказать? Нам настоящие знахари да ведуны нужны! – Она тоже достала ассигнацию.

Тощие пальцы травника метнулись к деньгам, как хищные птицы. Схватив обе купюры, он быстро огляделся и зашептал:

– Встречи у Шанюшкина… это на самом деле испытание. Его нужно пройти… – Он облизнул пересохшие губы. – У меня вот не вышло. – И вдруг схватил Лилию за рукав: – Только умоляю, ни слова обо мне! Иначе мне не жить!

В его расширенных зрачках плескался неподдельный страх. Ветер донес запах полыни и чего-то еще, сладковато-горького, от чего слегка кружилась голова.

Внезапно травник замер, уставившись куда-то поверх их голов. Лилия обернулась – над ярмаркой, в мутном сером небе, кружила странная черная птица, слишком большая для вороны.

– Все, – прошептал травник, – меня здесь не было! – И, прежде чем они успели моргнуть, юркнул между рядами и словно растворился в толпе.

Черная птица сделала еще один круг и исчезла за куполом церкви. А с противоположной стороны площади донеслись звуки гуслей – старик-сказитель снова начал свою песню. Только теперь в ней слышалось что-то новое, тревожное, будто предупреждение.

– Что ж, – задумчиво произнес отец Глеб, – похоже, нам предстоит визит к господину Шанюшкину. – Он посмотрел на небо, где только что кружила загадочная птица. – Вот только кто кого будет испытывать – большой вопрос.

А над ярмаркой сгущались тучи, и влажный ветер нес запах близкой грозы и чего-то еще – древнего, полузабытого, таящегося в самых темных уголках народной памяти.