В ресторации «Золотой петушок» было не протолкнуться. Вечер собрал всю городскую публику: румяные купцы в поддевках, завершившие дневные дела, бледные от бумажной пыли чиновники в мундирах с потускневшими пуговицами, какие-то темные личности в потертых сюртуках – все они наполняли воздух гулом голосов, звоном посуды и сизым табачным дымом. Из кухни доносился аромат жареного мяса и грибной похлебки.

В углу, под закопченной керосиновой лампой, где собиралась расположиться следственная группа Муромцева, пока было пусто. Половой в фартуке, пробегая мимо с подносом, уставленным запотевшими графинами, привычно смахнул несуществующие крошки с крахмальной скатерти – эти места держали свободными по негласному уговору с хозяином заведения.

Лилия Ансельм появилась, когда за окнами уже сгустилась тьма. Она все еще была в том самом наряде, в котором посещала клуб декадентов: черное шелковое платье с глухим воротом, длинные лайковые перчатки, лишь траурную вуаль сняла да припудрила бледное лицо. Села, расправив юбки, положила на соседний стул маленькую бархатную сумочку с серебряной застежкой. В глазах ее читалось нетерпение – того особенного свойства, какое бывает у человека, узнавшего нечто необычайное и желающего поскорее этим поделиться.

Затем явился отец Глеб, он тяжело опустился на скрипнувший под ним стул, вытер клетчатым платком вспотевший лоб и, помедлив, заказал у полового квас.

– Душно нынче тут, – проговорил он, словно извиняясь за свой вид. – А у вас, Лилия, я смотрю, вечер выдался… интересный?

Не успела она ответить, как дверь распахнулась с протяжным скрипом, пропуская Муромцева и Барабанова. Сыщик был, как всегда, подтянут и серьезен в своем идеально отглаженном костюме, а вот Барабанов казался взъерошенным, будто воробей после драки: галстук съехал набок, а в растрепанных волосах застряла какая-то соломинка.

– Господа, – кивнул Муромцев присутствующим, – прошу прощения за опоздание. Присутственные места нынче как улей – все гудит от слухов и домыслов. – Он достал потертую записную книжку в кожаном переплете. – Что ж, полагаю, начнем с ваших новостей, Лилия?

Она подалась вперед, сцепив затянутые в перчатки пальцы, и понизила голос до шепота:

– Сегодня в клубе произошло нечто необычайное. Я видела… – Тут она запнулась, нервно поправляя высокий воротничок, словно подбирая слова. – Я видела старика-гусляра, который, кажется, умел летать.

Барабанов издал скептическое «хм», но тут же осекся под строгим взглядом Муромцева, который едва заметно покачал головой.

– Продолжайте, прошу вас.

В трактире становилось все жарче. Половой, протиснувшись между тесно составленными столами, зажег настенные лампы – стекла их были чуть закопчены, и желтоватый свет падал неровными пятнами на лица собеседников. Где-то в другом конце зала группа купцов в расстегнутых жилетах затеяла громкий спор о ценах на пеньку, и их зычные голоса, похожие на гудение встревоженных шмелей, создавали странный фон для разговора о колдовстве и человеческой крови.

Лилия аккуратно сложила руки на крахмальной скатерти, и в тусклом свете керосиновой лампы блеснуло маленькое серебряное колечко с темным камнем – единственное украшение, которое она себе позволила в этот вечер. Отец Глеб, казалось, был погружен в свои мысли и рассеянно водил огрубевшим от четок пальцем по запотевшему стакану с квасом, оставляя на стекле причудливые узоры, похожие на древние письмена.

– Старик этот – мордвин, с древними гуслями, – начала она, понизив голос до едва слышного шепота. – Седая борода до груди, глаза… странные такие глаза… Пел он былину жуткую… – Она помолчала, машинально расправляя дрожащими пальцами складку на черном шелковом платье. – О том, как колдун, испив крови своих жертв, обретал способность летать. И знаете, господа, самое удивительное – когда он закончил петь и все разошлись, мне показалось… нет, я почти уверена, что он сам приподнялся над дощатым полом. Совсем немного, на вершок, не больше, но…

Барабанов, который как раз собирался отхлебнуть чаю из расписной фарфоровой чашки, замер с ней у самых губ. На блюдце звякнула ложечка.

– Полноте, – сказал он с деланой усмешкой, хотя было заметно, что рассказ его встревожил: пальцы, державшие чашку, заметно подрагивали. – Может, это игра теней была от свечей? Или эти ваши декаденты дурману какого накурили? Там ведь, я слышал, и опиум в китайских трубках курят, и абсент французский пьют…

– Нет-нет!.. – Лилия решительно покачала головой, отчего выбившийся локон скользнул по бледной щеке. – И потом, было еще кое-что. Он произнес слово… «мейс». – Она поежилась, обхватив себя руками в длинных перчатках, словно от пронзившего ее холода. – Явно неслучайно, будто намекал на что-то. И взгляд при этом был такой… знающий, пронизывающий насквозь.

Муромцев, до того молча слушавший, быстро записал что-то в книжку. Карандаш его чуть поскрипывал по бумаге, оставляя ровные строчки убористого почерка. В тусклом свете керосиновой лампы блеснули его серебряные запонки.

– Maze? – переспросил он по-английски, задумчиво потирая подбородок. – Может быть, лабиринт?

Его глаза сузились, как всегда бывало, когда он находил новую зацепку в расследовании.

– Или mace – булава, жезл, – подхватил Барабанов, нервно постукивая серебряной ложечкой по фарфоровому блюдцу с синей каемкой. На накрахмаленной скатерти уже образовалось маленькое чайное пятнышко от его неосторожных движений. Он попытался промокнуть его салфеткой, но только размазал еще больше. – Магический жезл колдуна!

– А может, господа, – тихо произнесла Лилия, наклоняясь вперед так, что ее локоны почти коснулись стола, а маленькое колечко с черным камнем поймало отблеск лампы, – это немецкое messe? Месса? – Она обвела присутствующих встревоженным взглядом, ее бледные щеки чуть порозовели от волнения. – Подумайте сами: если это действительно какой-то языческий обряд, если для обретения силы колдуну нужна кровь… Все должно происходить в особом месте, во время особого ритуала… – Последние слова она произнесла совсем тихо, почти шепотом, словно боясь, что их может услышать кто-то посторонний в шумном трактирном зале. – Знаете, что я думаю? – Она вдруг подалась вперед сильнее, нервно сжимая пальцы. – Старик не просто так пел эту былину. Это была подсказка! После выступления я подошла к герру Михелю. Он как раз пересчитывал взносы у чаши возле скелета, то и дело промокая платком раскрасневшееся лицо.

«Господин Михель, – спросила я, – откуда вы взяли этого старика? И правда ли это просто легенда? Или за ней кроется разгадка исчезновения чиновников? Может быть, – понизила я голос, – где-то есть село, где проходят эти жуткие ритуалы? Село, где живет гусляр?»

«Ach, liebes Fräulein! – Герр Михель засуетился, пряча деньги в карман жилета. – Конечно-конечно, всего лишь забавная история для развлечения публикум!»

«А то, что я видела… – Я запнулась. – Мне показалось или старик действительно умел левитировать? Может быть, он и правда принадлежит к древнему роду колдунов, которые пьют кровь для обретения силы?»

Тут он вдруг перестал суетиться. Его круглое лицо приняло почти торжественное выражение.

«О, это… – прошептал он, оглядываясь по сторонам. – Понимаете, я связан словом чести… Ja-ja, очень секретно! – Он снова утер лоб платком. – Старик же… просто бродячий гусляр, без дома, без семьи. На ярмарке сельской его нашел, там выступал… Получит свой гонорар и дальше полетит… то есть понесется, хе-хе…»

– Это пока единственная версия, которая хоть как-то объясняет происходящее! – Барабанов вскочил из-за стола с таким энтузиазмом, что опрокинул чашку. Чай растекся по скатерти, и Нестор, краснея, принялся промокать пятно салфеткой. – П-простите… Но надо немедленно отправиться на ярмарку и найти этого старика!

В тусклом свете керосиновой лампы лицо отца Глеба казалось восковым. Священник хранил странное молчание, наблюдая за суетливыми движениями своего молодого товарища. За окном ресторации сгущались сумерки.

– Что ж… – Барабанов наконец оставил многострадальную скатерть в покое и попытался придать себе солидный вид, одернув сюртук, который был ему явно великоват. – Должен признать, что моя первоначальная версия о крови животных в кабинете пока не подтвердилась. – Он взъерошил вихор на макушке. – Впрочем, и не опровергнута! Предлагаю сосредоточиться на версии Лилии. – Его глаза загорелись азартом. – Найти и допросить старого гусляра. Заодно проехаться по деревням, поискать этих… – Он запнулся, пытаясь жестами изобразить что-то в воздухе. – Летающих колдунов. – Нестор издал нервный смешок. – В колдовство я, конечно, не верю, но за этой забавной байкой может скрываться вполне реальный преступник. Хитрец, который дурачит доверчивую мордву россказнями про древнюю магию, а сам…

Барабанов осекся на полуслове, заметив, как отец Глеб медленно опустил голову. Повисла тягостная пауза. За окном ресторации с грохотом проехал припозднившийся экипаж, где-то вдалеке залаяла собака. Лилия нервно теребила кружево на рукаве, избегая смотреть на священника.

– А мы тут без вас не сидели сложа руки. – Муромцев заметил тяжелое молчание священника и решил не торопить его с ответом. В полумраке ресторации его одежда казалась почти черной, только пуговицы тускло поблескивали. – С приданными мне сыщиками и полицейскими обошли всех рыбаков до единого, опросили окрестных крестьян. Искали свежевырытые ямы, срытый дерн, подозрительные предметы в воде – ничего. Как сквозь землю провалились. Проверили всех, кто на особом учете: буйных, сумасшедших, вольнодумцев разных. У всех железное алиби. – Роман Мирославович говорил ровно, по-деловому, постукивая карандашом по краю записной книжки. – Я распорядился усилить охрану присутственных мест. У каждого входа теперь по два городовых с револьверами, внутри дежурят патрули. Не хватало еще новых жертв среди чиновников.

За окном совсем стемнело. Редкие газовые фонари на улице отбрасывали неверные, колеблющиеся тени на стены. Муромцев наконец перевел цепкий, внимательный взгляд на священника.

– Ну а вы, батюшка? Какие успехи?

Отец Глеб медленно поднял глаза от нетронутой кружки с квасом.

– Сегодня вечером будет новое покушение.

– Что?! – вскинулся Барабанов, едва не опрокинув стул. – Почему же вы молчали? Нужно немедленно готовить засаду!

– Потому и молчал… – Священник говорил тихо, но каждое слово падало как камень в глубокий колодец. – Сердце кровью обливается, когда вижу, как одна черная душа заражает безумием тысячи. Как старики тянут к злодейству неразумных детей… – Он покачал головой, машинально теребя в пальцах потертый наперсный крест. – Засада ваша приведет на эшафот десятки душ, которые еще можно спасти. Только как их спасти, не знаю… И самое страшное… – Отец Глеб сжал пальцы еще сильнее. – Нельзя просто остановить всех членов кружка. Иначе главные преступники останутся безнаказанными. Без поличного не выйдет их изобличить.

– Об этом нужно немедленно сообщить жандармам. – Муромцев резко поднялся. – А вам, – повернулся он к Барабанову, – как вы и хотели, следует отправиться на деревенский рынок. Разберитесь с этим гусляром и его былинами.

Нестор радостно закивал и первым бросился к дубовой двери. Но не успел сделать и двух шагов, как вдруг его глаза закатились, показав белки, а тело выгнулось страшной дугой. Он перелетел через стоявший рядом табурет и рухнул на дощатый пол в неестественной позе, словно сломанная кукла.

– Господи помилуй! – вскрикнула Лилия, прижав кружевной платок к побледневшим губам.

Все кинулись к упавшему. Барабанов едва дышал, его худое тело сотрясали мучительные судороги. На посиневших губах выступила розоватая пена.

– Я за доктором!

Муромцев стремительно вышел из комнаты.

Отец Глеб опустился на колени рядом с Барабановым, торопливо крестя воздух над ним. Лилия помогала священнику, пытаясь привести несчастного в чувство, – дрожащими пальцами расстегивала тугой ворот рубашки, подкладывала под запрокинутую голову свернутый батистовый платок. Но Нестор, казалось, их не слышал и не чувствовал – его продолжало безжалостно корчить на полу, словно невидимая сила выламывала все суставы разом.