Когда отец Глеб подходил к гостинице, солнце, не в силах пробить сплошные тучи, уже сместилось к западу и подсвечивало недобрым серым заревом небо над рекой. Возле входа священника нагнал незнакомый усатый господин в картузе и, взяв его под локоть, словно старый знакомый, уверенно провел его внутрь и потянул наверх по лестнице.

– О, ваше преподобие! А я уж думал, вы не придете! Что же вы без зонта? Такие погоды стоят, без зонта и калош на улицу ни-ни! Да я уж знаю, где ваш нумер, не переживайте…

Ввалившись в номер, незнакомец аккуратно прикрыл дверь, осмотрелся и молча усадил недоумевающего священника в кресло.

– Отец Глеб, здравствуйте, – с неожиданной серьезностью произнес гость, и по этому особому тону священник безошибочно понял, что перед ним стоит сотрудник жандармерии. – Семен Фомич велел передать вам некоторую информацию по поводу кружка политической истории.

– Политической истории? – Отец Глеб поправил на голове скуфейку, пытаясь разобраться в ворохе информации, полученной недавно в жандармерии. – Это которые? Студенты? «Кружок политической истории», значит? Хитро, нечего сказать!

– Можно сказать, что студенты, хотя верховодят там преподаватели. Наш агент уже создал почву для вашего появления в кружке, если вам, конечно же, это по-прежнему интересно.

– Дух мой только укрепился в этом решении, – кивнул священник. – И какова же моя легенда?

– Ничего удивительного, – развел руками жандарм. – Вы должны представиться как фрондерствующий священник либеральных взглядов, приехавший недавно из столицы, как представитель некой тайной петербургской революционной организации. Я думаю, вам это не будет сложно.

– С Божией помощью, – кивнул отец Глеб. – А что же сам агент? Как я узнаю его среди членов кружка?

– В этом нет нужды, сегодня наш агент будет отсутствовать на собрании. По мнению людей, которые занимаются этой операцией, это послужит вашей безопасности и сохранению инкогнито. Однако он передал вам все подробнейшие инструкции, пароли, адреса явок, все необходимое вам в этом конверте. Естественно, после прочтения все бумаги необходимо сжечь. У вас, батюшка, кстати, имеются спички? Вот, возьмите мои, не стоит просить у прислуги. И еще одно… – Жандарм осмотрел забрызганную грязью одежду священника. – По легенде вы священник-фрондер, приехавший в С. инкогнито, значит, ряса на вас будет выглядеть подозрительно. Вот, возьмите, это должно прийтись вам впору.

Оставшись один, отец Глеб несколько раз тщательно перечитал содержимое конверта и аккуратно сжег его в жестяной гостиничной пепельнице, после чего приступил к чемоданчику с одеждой, оставленному агентом жандармерии. Внутри находился серый парусиновый костюм, сорочка и фетровая шляпа. Нарядившись в непривычное гражданское платье, он с недоверием, словно чужого, осмотрел себя в ростовом зеркале. Без рясы и привычной скуфейки на голове он был похож не на священника-вольнодумца, а, скорее, на усталого сельского доктора или учителя гимназии. Улыбнувшись этой мысли, отец Глеб отправился искать извозчика. Ехать предстояло на окраину.

Когда извозчик высадил отца Глеба на южной окраине С., было уже совсем темно. К вечеру дождь совсем прошел, стало ясно, и в свете единственного фонаря была хорошо видна его цель – одноэтажный деревянный флигель, в котором располагался факультет истории. Основные корпуса учительского института, гордости всех ученых людей в С., конечно же, находились в центре города, но за годы, а в особенности после открытия железной дороги, институт разросся настолько, что исторический факультет было решено отселить в отдельное здание на окраине. Формальным поводом стало то, что рядом с флигелем проходила дорога, по которой удобнее всего было добираться до знаменитого Золотаревского городища, находившегося верстах в тридцати от С.

Городище, после того как лет двадцать назад его открыл местный, знаменитый археолог Катулин, стало одной из величайших, хотя и не многочисленных, здешних достопримечательностей. Находка и правда была значительной, Золотаревское городище размером не уступало великим русским городам того времени и, кроме того, было местом, где произошло знаменательное сражение. Когда Батый со своими полчищами отправился в поход на Русь, первыми у него на пути встали защитники Золотарева. Булгары, мордва, русские, конные и пешие, отважно обороняли город несколько дней, но силы были не равны. Город сожгли и разрушили до основания, а тела защитников бросили на съедение диким зверям. Это все вызвало большой интерес у ученых, и в С. началось небывалое археологическое паломничество.

В это же время институт удачно выкупил у проигравшегося дворянского сынка пустующий флигель рядом с южной дорогой, внутри был проведен непритязательный ремонт, и в здание торжественно переехал исторический факультет. Отец Глеб решил, что, если возникнут вопросы, чем его так заинтересовала местная глухомань, можно будет сказать, что он, дескать, пишет любительскую книгу про монгольское нашествие, и сведения о Золотаревском городище ему необходимы для одной из глав.

Тем временем дверь флигеля отворилась, и отец Глеб разглядел темный силуэт, коротко помахавший ему рукой. Он прибавил шаг, но встречавший остановил его на полпути к двери и сурово произнес из темноты:

– Скажите слово!

– Воля! – с готовностью ответил священник.

Пароль был указан, среди прочего, в оставленном жандармом конверте.

– Победа! – с облегчением отозвался голос.

Встречающим оказался совсем молодой студент первых курсов, худой и долговязый. Он с интересом изучил бледное лицо отца Глеба, кивнул и протянул гостю руку, далеко вылезавшую из короткого не по росту рукава.

– Добро пожаловать! Меня зовут Марк Карячкин, студент второго курса! А вы, наверное, о… э… кхм… Глеб? Так?

– Так, все верно.

– Тогда пройдемте же скорее внутрь, пока вы не продрогли, выпейте горячего чаю! Дискуссия у нас в самом разгаре!

Отец Глеб следом за студентом поднялся по скрипучим ступенькам и вошел в здание исторического факультета. Дверь вела сразу в большую залу, служившую единственной аудиторией и комнатой для собраний. Впрочем, во время заседания «Кружка политической истории» это место меньше всего напоминало учебное заведение. Папиросный дым стоял густой пеленой, в воздухе пахло застарелым табаком, чернилами и пылью. На кафедре стоял самовар, несколько чашек и початая бутылка бенедиктина. В зале, беспорядочно заставленном стульями, шумно дискутировали с полторы дюжины человек, разделенные, подобно французскому парламенту, на левую и правую части. Казалось, что на вошедших никто не обратил ни малейшего внимания, и Карячкин усадил гостя в дальний ряд стульев, поближе к самовару, и расположился рядом.

– Вы не пугайтесь, что они так кричат, – извиняющимся шепотом начал студент. – У нас всегда так: как ни начнут обсуждать принципы революционной борьбы, так сразу все в крик. На самом деле это все люди высоко приличные и достойные. Вот тут справа, например, профессор Войцеховский, большой знаток истории древнего мира. Обычно он преподает в этом кабинете, но во внеурочное время он моральный камертон нашего кружка, многие тут разделяют его идеи.

Отец Глеб с вежливым вниманием оглядел того, на кого указывал Карячкин. Справедливости ради стоило заметить, что достойный профессор Войцеховский, благодаря росту и вытянутому вниз печальному лицу, сильно напоминал собой лошадь, напялившую пенсне и нарядившуюся в потертый на локтях сюртук. Покамест Войцеховский выслушивал речь своего оппонента, его глаза пылали яростью, а нижняя челюсть непроизвольно двигалась туда-сюда.

– А кто этот слева, который так вдохновенно выступает. Правда, я с трудом разбираю его слова…

– А, ну это Сяся, – просиял на секунду студент, но сразу исправился: – То есть Александр Пензяткин. Сяся – это просто дружеское прозвище, ну, из-за того, что он слегка…

– Шепелявит? – шепотом закончил за него отец Глеб.

– Ну да, и картавит тоже немного, но он, несмотря на свой речевой недуг, прекрасно читает лекции по литературе для младших курсов, я его студент в том числе. А что до прозвища, так он на него не шибко обижается, его все так зовут, а так-то он, понятное дело, Саша.

Сяся был небольшого роста, толстоват и, несмотря на молодые годы, являлся обладателем внушительных залысин. Но всю свою внешнюю невзрачность Сяся компенсировал невероятной энергией и пламенностью своих речей. Он был безудержным оратором и, судя по реакции его последователей, весьма харизматичным лидером.

– Так вот, увазаемый профессор, я вам в очередной раз бгосаю в лицо – васи методы геволюционной борьбы тгусливы и импотентны! – Сяся оттопырил нижнюю губу и суетливо завертелся в кресле. – Мы должны благодогить насих отвазьных и загадочных друсей всем насим сердцем!

Он приложил свой пухлый кулак к нагрудному карману и слегка прослезился. Войцеховский тем временем уже прочищал горло для могучей контратаки.

– И вот так каждый раз, – пожал плечами Карячкин. – А у вас, скажите, неужели у вас в столице, там, где серьезные общества, а не наш курятник, тоже есть такие же мелочные свары? Кстати, как ваше общество называется? Может, вы из «Союза борьбы»?

– Я не уполномочен раскрывать название и прочие подробности, касающиеся нашего союза, – многозначительно произнес отец Глеб, в точном соответствии с инструкцией из жандармского конверта. – А что до склок… – В памяти священника немедленно возник беснующийся и мечущий проклятия Барабанов. – То увы, склоки у нас тоже частенько случаются. Что поделать, человек слаб и страстям подвержен.

– Ну неужели вы, с вашим авторитетом, столичный эмиссар, не сможете рассудить наших дуэлянтов? Прошу вас, мы тут в своем соку варимся, и каждое новое слово нам как свежий ветерок!

– Конечно, опыта такого, как у ваших ораторов, у меня нет, но я попытаюсь, – неуверенно согласился священник.

– Уж пожалуйста. – Карячкин вцепился в рукав его пиджака. – А то нас тут всего-то дюжина калек, силы и так невелики. Нет, мы, конечно, могли бы кое-чего добиться в этом городе, революционные настроения присутствуют, да только все силы уходят на голосования. То Сяся резолюцию выкатит, то Войцеховский вотум недоверия задвинет. Словно кто-то неведомый нарочно нас между собой ссорит. Досада.

Тем временем Сяся начал вещать такое, что отца Глеба словно холодной водой окатило.

«Вот оно, недаром меня сюда Господь привел», – сразу подумалось ему.

– Так вот, друсья! – яростно продолжал Сяся свою мысль. – Этот неишвестный нам убийца чиновников, а точнее сказать, ошвободитель, нушдается в нашей поддершке! Это и есть тот самый нагодный порыв!

– Это все продолжение традиций Стеньки Разина и Емельяна Пугачева! Народной войны против угнетателей! – послышался голос поддержки из зала.

Отец Глеб с интересом поглядел на молодого толстощекого брюнета, который выступал самым рьяным и преданным защитником и толкователем речей своего предводителя. Но что за убийцы чиновников? Неужели он так быстро нарвался на нужный след? Тем временем настал раунд Войцеховского.

– Простите, но это противоречит всем целям и принципам нашего сообщества! – возмущенно вмешался он гнусавым басом. – Да, безусловно, мы поддерживаем революционную борьбу! Даже вооруженное сопротивление озверевшим царским сатрапам! И даже точечный террор… При определенном согласовании, конечно! Но мы никак не можем поддержать казни мелких чиновников, суть таких же бесправных и угнетенных, как и остальной простой люд! Все они лишь рабы египетские на постройках царских буржуазных пирамид!

– А-а-а-а! Вот тут-то вы и пгокололись, профешшор! – торжествующе выпятил челюсть Сяс. – Все дело в том, что нагодные мстители казнили в том числе и ваших дгужков-собутыльников!

– Верно! Верно! – снова встрял пухлощекий брюнет, из-за своих усов похожий на карикатурного циркового укротителя. – Паксяй Нехот из акцизного управления среди убитых! А тем временем вы неоднократно были замечены в его компании! В кабаке «Царская вдова»! И частенько вы были, уж извините, нажравшись до положения риз!

– Это Серж, ну то есть Сергей Валуа, доцент отечественной истории, – объяснил студент, отзываясь на вопросительный взгляд отца Глеба. – Он недавно тут, замещает… С тех пор как Ивана Ильича Бузулукина удар хватил, аккурат под Рождество. Очень инициативный он, конечно. Все в управление кружка рвется, да куда уж там, эти двое никого не пропустят.

– Да как же вы не поймете, куриная ваша башка! – надрывался тем временем уязвленный Войцеховский. – Нехот был натурально нищим, что твой Акакий Акакиевич в дырявой шинели! Я всегда платил за него!

– И што?! – не унимался Сяся. – Он такой же паразит и мучитель народа! Все отличие в том, что он мало ушпел наворовать!

– Не позволю поганить светлую память!

Войцеховский встал из кресла, набычившись и сжимая немалого размера кулаки. Сяся мужественно выпучил глаза и приготовился защищаться. Казалось, что массовой драки на собрании кружка уже невозможно избежать, но тут неожиданно подал голос Марк Карячкин. Он встал со своего места и, перекрикивая шум, заявил:

– Товарищи! Давайте не будем устраивать склоку! Среди нас сегодня гость из столицы!

Крики в зале утихли до удивленного ропота, все глаза разом обратились на отца Глеба.

Довольный результатом, Карячкин продолжил:

– Так вот, наш гость – священник! Но он придерживается социалистических взглядов и приехал к нам как представитель союза… э-э-э… кхм-кхм… всем известного союза революционеров! Прошу вас, э-э-э… товарищ Глеб!

Отец Глеб встал, еще больше побледнев от волнения. Ему предстояло выступить и умиротворить сердца этих несчастных, но при этом нельзя было скатываться в откровенное вранье.

– Здравствуйте, уважаемые соратники! – Священник обвел взглядом притихший зал. – Не буду скрывать, основной интерес моего визита в эти славные края – это великий памятник истории: Золотаревское городище. Я собираю материал для своей книги…

Притихший было зал немедленно оживился, люди переглядывались, улыбаясь, и наперебой предлагали гостю свою помощь. Раскопки считались общим достоянием, и каждый мало-мальски связанный с наукой мнил себя большим экспертом в этой области.

– Но… – Отец Глеб поднял палец вверх, призывая к тишине. – События, которые происходят тут, вынуждают меня отвлечься от моей первоначальной миссии. Наше общество, хотя оно вовсе не велико, представляет значительных людей и великие силы как в столице, так и по всей стране. И цель наша – достижение справедливости и свободы, а также борьба с убийцами, губителями и истязателями нашего народа. Везде, где мы появляемся, мы действуем тайно, и мы никогда не отступаем, пока палачи не понесут заслуженную кару.

Зал разразился бурными аплодисментами, а Сяся и Войцеховский скептически переглянулись. Священник тем временем, преодолев первоначальную неловкость, продолжал свою речь.

– И в этот раз я приложу все усилия, чтобы разобраться в этих загадочных исчезновениях, а может, даже и убийствах чиновников. Это важно для наших руководителей в столице, и это важно для нас всех. Прежде всего я хочу сказать, что убийство – это великий грех. Но мы не можем осудить грешника, пока что грех его не понят и не доказан. Нельзя ни обвинять, ни превозносить этих народных мстителей, покуда мы не можем наверняка понять, что ими двигало чувство справедливости. Ибо мы живем в пору черных душ, в пору лжи и лицемерия и не можем казнить и миловать, основываясь лишь на домыслах.

Отец Глеб сел обратно на стул, и зал выжидательно притих. Сяся, демонстрируя поддельную скуку, отошел к кафедре и хлопнул рюмку бенедиктина, ревниво поглядывая на реакцию зала. Первым подать голос после молчания решился Войцеховский.

– Ну хорошо, – пробасил он, протирая пенсне. – Безусловно, вы правы. Но что это дает нам? Мы тоже весьма хотим найти этих Робин Гудов и потолковать с ними. Но как это сделать? Ведь всем известно, что они действуют в атмосфере невероятной таинственности и секретности.

– Я думаю, что наштало время для финальной резолюции! – недовольно встрял Сяся, которому речь отца Глеба явно пришлась не по душе. – Не будем забывать, што мы можем быть под колпаком у охранки! Засиживаться и привлекать внимание не стоит! Итак, все члены крушка до следующего шобрания должны выяснить максимально подробно все, что мошно узнать по поводу покуфений на чиновников! А сейчас заседание объявляю закрытым!

– Расходимся двойками и тройками, в соответствии с инструкцией! Опасайтесь шпиков! Помните о резолюции! – немедленно подхватил Валуа, энергично выпроваживая собравшихся.

Отец Глеб с радостью вышел наружу, вдохнул свежий и ароматный весенний ночной воздух, выгоняя из легких пыль и табачный дым. Размышляя обо всем увиденном и услышанном за этот долгий день, он не заметил, как остался в компании Карячкина и Валуа, которые учтиво предложили проводить священника до города. Они двинулись вверх по дороге в свете редких фонарей, обходя бездонные черные лужи, иногда преграждавшие путь.

– Фамилия моя, – начал рассказывать Валуа, хотя никто его и не спрашивал, – действительно древнего французского рода, но это, конечно же, вовсе не те Валуа. Предки мои в свое время бежали из Франции, спасаясь от тирании, и нашли приют здесь, среди русских снегов. Могли ли они предположить – о, ирония судьбы, – что спустя столетие передо мной снова будет стоять задача противоборства с тираном! И будьте уверены, я уж не сбегу! Я не успокоюсь, пока не покажу его тупую голову толпе, стоя на помосте гильотины!

Священник слушал его напыщенную речь и чувствовал, как усталость после тяжелого дня накатывает на него. Ведь он почти ничего не ел и все время был на ногах, да и от болезни так до конца и не успел оправиться. В голове поднималась какая-то муть, сердце бухало, и отец Глеб едва не прошел мимо своего поворота.

– Прошу простить меня, друзья мои, – прервал он разошедшегося Валуа, – извозчик должен ждать меня там, у площади. Береги вас Господь!

– Вы хорошо себя чувствуете, товарищ Глеб? – забеспокоился Карячкин.

– Да, только ослаб от поста немного. Все будет хорошо, идите с Богом.

Они распрощались, и отец Глеб двинулся было вперед, к ближайшему фонарю, но не прошел и десятка шагов, как ноги его ослабли, священник сошел с дороги в темноту чьего-то навеса и тяжело сел на стопку поленьев, пытаясь успокоить сердце. Он принялся шептать слова молитвы, опираясь на них как на ступени, чтобы выбраться из темной ямы беспамятства. Дыхание понемногу восстановилось, и он почти уже приготовился встать и продолжить путь, когда неожиданно услышал торопливые шаги и сдавленный от злобы голос Валуа:

– Я уж думал, этот поп никогда не отвяжется! Вот уж и вправду блаженный! Короче. Карячкин, слушайте, я просто хотел поговорить с вами наедине, вы мне кажетесь человеком решительным и способным, не то что все это собрание пустобрехов!

– Да?.. Признателен, весьма признателен, но к чему вы?.. – нерешительно ответил студент.

– Слушайте и не перебивайте! Завтра я приглашен участвовать в казни очередного мелкого сатрапа. Ее будут проводить боевики из секретного союза, назвать который я не могу. Молчите! Так вот. Они дают нашему кружку шанс проявить себя, но нам нужны настоящие храбрецы, не боящиеся замарать руки гнилой кровью губителей свободы! От нас требуется помощь пятерых человек, настоящих мужчин, и троих я уже успел отыскать, дело за вами! Решайтесь!

Заговорщики почти поравнялись с укрытием отца Глеба, и он задержал дыхание, чтобы не выдать себя. Шаги последовали дальше, удаляясь.

– Решайтесь же! Будущий совет общества будет состоять из отчаянных бойцов революции! Там не будет места этим мямлям и Войцеховскому с его кобыльей рожей!

– Я согласен… – не очень решительно сказал Карячкин, склоняясь под напором собеседника.

– Отлично! Не сомневался в вашей храбрости! Тогда я введу вас в курс дела. Значит, завтра, примерно в…

Он понизил голос, и отец Глеб уже совершенно не мог ничего разобрать. Оставалось только в нетерпении дожидаться, пока революционеры скроются за ближайшим поворотом. Наконец священник выбрался из своего укрытия, отряхивая прилипший к штанинам мох, и поспешил за извозчиком. От недавнего недомогания не осталось и следа. Все не зря! Господь провел его верным путем и приблизил к разгадке! Осталось только поделиться этими новыми сведениями с Муромцевым и остальными.