Татен-рио-руна, Собрание Жизни (бывший Татен-рио-алвово, Город Призраков), много-много зим спустя

Наездники гаринафинов в черепах-шлемах цвета зеленого ячменя прибыли во все края Укьу-Гондэ. Каждый из посланцев доставил тугой свиток из оболочки гаринафиньего желудка.

Вот свиток вставили в специальное приспособление для исполнения песен внутри арукуро токуа и намотали его на ось, а затем шаман аккуратно опустил иглу из кончика крыла на бороздку в закопченной поверхности. Пока он отмерял время по ударам сердца и вдохам легких, его помощник завертел рукоятку.

Оттененный печалью голос пэкьу Рокири, уже не молодой, но сильный и властный, донесся из полированного раструба распустившегося костяного цветка:

– Пэкьу-вотан Тэра Гару Арагоз, Дыхание Степи, Толмач Умерших, Перевспоминательница Будущего, тяжело больна.

Люди стекались буквально отовсюду.

Они пришли с севера, где охотники гоняются по ледовым полям за ковыляющими гагарками, а воины доказывают свою доблесть в поединках с медведями-звездорылами. Запряженные собаками сани скользили на юг по Пастбищу Нальуфин, груженные ферментированным мясом ледяной акулы, маринованной медвежьей печенью, двухжелтковыми яйцами гагарки – самыми лучшими и действенными лекарственными средствами северных племен.

Они пришли с далекого западного побережья, где рыбаки, вооружившись острогой, били с кораклей серебряных гальперов, где обитатели деревень каждую весну при помощи кранов арукуро токуа вытаскивали из воды айсберги, чтобы оросить поля с зеленым ячменем и грядки с каменным таро. Бредущие на восток упряжки буйволов везли лепешки из сушеных водорослей, черепашьи панцири с вытравленным на них рисунком, арукуро сана, сделанные как из кости, так и из кораллов и жемчужин… То были лучшие, самые благочестивые подношения богам.

Они пришли с востока, где поселения льуку и агонов россыпью гнездились в туманных долинах у подножия гор Края Света. Там племена решили возделывать землю, используя как растения, одомашненные еще в эпоху Афир и Кикисаво, так и новые семена из Дара. Поселения эти слали на запад сладкие коренья, хлеб из смеси ячменя и сорго, ягоды тольусы разных сортов, способные вызывать сны, посвященные тем или иным богам… То были лучшие, самые дорогие плоды возрожденной земли.

Они пришли с юга, где оазисы бескрайней Луродия Танта перестали быть уделом изгнанных, побежденных племен и заселялись общинами первопроходцев, которые решили исследовать новый способ жизни, подходящий для пустыни. Эти храбрые люди выращивали засухоустойчивые сорта фиников и сорго, старались разводить поля жгучего кактуса и отправлялись на гаринафинах на юг в поисках новых оазисов. Медленно, но верно потомки Афир и Кикисаво осваивали земли, неведомые их предкам. Теперь гаринафины несли на север выбеленные солнцем черепа животных, которые не водились в степи, кактусовые пряности, чушки из небесного металла… То были самые лучшие и ценные открытия новых окраин.

Люди приходили также из всех уголков степи, где племена льуку и агонов продолжали жить по заповедям предков: кочевали и пасли скот, наступая и отступая в такт сезонным приливам травяного моря. Иногда племена совершали набеги друг на друга, особенно когда времена выдавались тяжелые, но гораздо чаще они вели торговлю с теми, кто осел на земле. Семья скотоводов могла временно присоединиться к одному из поселений, а семья пахарей – снова сняться с места и отправиться пасти стада. Укьу-Гондэ было достаточно велико, чтобы поддерживать там различные уклады жизни, когда каждый приспосабливался сам по себе. Хотя обходилось без кровавых завоеваний, младенцев теперь больше не приходилось бросать, если трава выгорала летом слишком быстро, и стариков не нужно было просить уйти в вечную бурю в особенно суровую зиму. Кочевые племена слали в Курганы мехи с кьоффиром, отполированные кости для арукуро токуа, чистое белое сало, овец с рогами, закрученными в тройной спиральный пучок… То были лучшие и настоящие дары степи.

Пришли даже странствующие танто-льу-наро. Они не принесли с собой никаких даров, если не считать повествовательных танцев и песен о богах и героях.

Хотя пэкьу Рокири не взимал дани, не требовал изъявлений покорности и не вел завоеваний, люди стекались в Татен-рио-руна, Собрание Жизни, где они складывали свои подарки, образуя холмы, не уступающие величавым строениям конца Пятой эпохи.

Здесь пресная вода снова бежала по ирригационным каналам, заброшенные века назад поля и сады опять зеленели и обрабатывались, а туннели и пещеры в давно покинутых курганах ожили, наполнившись смехом и песнями. Исполинские арукуро токуа наклонялись и распрямлялись, раскачивались, копали и рыли, поддерживая старые курганы и возводя новые. По ночам шаманы собирались на площадках наверху холмов, чтобы наблюдать за звездами и вести записи, отмечая их положение в голосовых картинах.

Здесь перевспоминатели обсуждали и толковали смысл древних историй и слагали новые. Свитки из оболочки гаринафиньих желудков нарезались и склеивались заново, образуя живые хроники дебатов, где были запечатлены все подробности выступлений, предложений и компромиссов. Во время Праздника зимы и в другие священные даты свитки воспроизводились по целым дням, дабы все помнили, что прошлое, настоящее и будущее – это не длинный монолог амбиций и власти, но живой спор множества голосов, передаваемая из поколения в поколение какофония дыхания мысли.

Эпос про Афир и Кикисаво еще не закончен. Пока есть на земле живые существа, будут появляться новые истории о схватках с богами и заключаться договоры с природой. Льуку-агоны будут меняться и сопротивляться переменам, такие же упрямые и такие же легко приспосабливающиеся, как дети.

Степняки стекались в Татен-рио-руна, дабы помолиться о выздоровлении пэкьу-вотана Тэры, женщины, объединившей племена степи пусть и не в единую империю, но в одну общую историю.

Тэра, лежа на боку, слушала доносящиеся издалека молитвы своего народа.

Стояла поздняя осень. Листья лопаточного дерева осыпались с ветвей, обрамлявших вход в шатер. Они устилали землю густым ковром: ярко-красным, багровым, рубиновым, алым. Упавшие листья сгниют и подпитают корни дерева, чтобы следующей весной новые почки были еще зеленее.

Рокири и пэкьу-тааса (его собственные дети и дети брата) ушли, чтобы поблагодарить посланцев племен. Тэре тоже хотелось быть там, с ними, но тело, после десятилетий постепенного увядания, не подчинялось больше ее воле.

Взгляд старой женщины упал на груду костей и глиняных кубиков в углу шатра, с которыми иногда играли ее правнуки. Тэре нравилось наблюдать, как малыши экспериментируют с арукуро сана и со старинными кубиками логограмм ано. Им никогда не узнать эти глиняные кубики так, как знала их она сама: для Тэры это была поэзия, связанная с ностальгией по детству; вместилище мудрости целого народа; машины, определяющие весь механизм работы мысли. Для них же кубики не более чем забавные реликвии, не до конца понятные следы чужой экзотической страны.

«Не стоит огорчаться, все хорошо, – подумала Тэра. – Таков удел всех смертных. Жизнь родителей, какой бы славной и бурной ни была она в лучшие годы, должна померкнуть, раствориться, исчезнуть в памяти их детей. Мне следует записать для потомков некоторые истории Дара».

Делать это ей предстояло на языке агонов – единственном, какой знали дети, да и сама Тэра теперь говорила на нем более уверенно, чем на дара.

Задача сия окажется непростой: есть еще так много понятий, для которых идеальное слово существует только в языке дара: манера ученика кланяться учителю; определение того, как дочь должна смотреть на отца; поза полководца, готового начать бой. Ей придется использовать громоздкий пересказ, неточный перевод, бледные тени живых красок своих собственных воспоминаний из другой земли.

Даже если эти истории неинтересны детям сейчас, быть может, однажды им любопытно будет прочитать перевспоминания о войне между Домом Хризантемы и Домом Одуванчика, узнать об изворотливом Куни Гару и неустрашимом Мате Цзинду, почерпнуть пример в отваге Гин Мадзоти, твердости Кого Йелу, гениальности Луана Цзиаджи, посмеяться над глупыми выходками и затеями их прабабушки в детстве, проследить за ее приключениями в обществе Тиму, Фиро и Фары…

«Сатаари… Ее нет больше. А Лекса, их с Радзутаной дочь, уже совсем взрослая. Лекса скоро придет, чтобы взять мой духовный портрет. – Сердце Тэры замерло при мысли о паутине имен, любовей, сожалений и надежд, составившей ее существование. – Что ж, я прожила хорошую жизнь».

Одно особенно дорогое имя всплыло в памяти Тэры, подобно выныривающему из моря крубену, взмывающему в небо дирану, пикирующему на землю гаринафину. Имя, до сих пор пробуждавшее в ней столько же печали и душевной муки, как и имя мужа, улетевшего на облачном гаринафине. Одно из них было ее дыханием, а другое – ударом сердца.

Тэра сосредоточила взгляд на голых ветвях лопаточного дерева в открытом пространстве шатра: все листья с них облетели.

Не забывает ветка, как ласков ветер был, И помнят еще волны морского танца пыл.

Зрение Тэры затуманилось. Рокот молитв ее народа все усиливался, пока не превратился в звук, похожий на завывание ветра над просторами Укьу-Гондэ, этой бескрайней земли под еще более бескрайним небом.

Падающие по спирали листья обращались в шторм, бушующий над правдивой, как жизнь, сценой, рассказывая в танце легенды о богах и героях.

Воздух вдруг стал густым, как вода, сполохи молний пересекали небо – Тэра плыла в море божественной сущности.

Она заставила себя открыть ум, чтобы принимать происходящее, чтобы почитать богов и верить им.

«Нет, я не знаю, устоит ли мир после моей смерти. Не исключено, что в будущем появится новый Тенрьо Роатан, который возродит культ завоеваний и смерти. Народ, объединенный историей о переменах, одновременно сильнее и слабее империи, скрепленной кровью и костями.

Я могу лишь надеяться и дать людям выбор идти, куда они пожелают. Я посвятила всю свою жизнь этой земле, моему народу. У меня осталась лишь одна, самая последняя просьба.

Прошу вас.

Очень прошу.

Падающий лист стремится вернуться к корням породившего его дерева».

Вихри танцевали и вращались, сливались и разделялись. Гром гремел над землей-сценой – величественный, возвышенный, великодушный.

«Спасибо вам», – мысленно поблагодарила богов Тэра.

Она села, по ее престарелым членам струилась новая сила.