В море между Руи и Большим островом, четвертый месяц четвертого года правления Длящейся Весны

Виноцветное море было покрыто кораблями.

Некогда воды к северу от Большого острова были любимыми охотничьими угодьями пиратов. Но теперь путешествовать по морю стало безопасно: торговые пути патрулировали боевые группы из городов-кораблей; размещенные на них отряды гаринафинов были готовы в любой момент подняться в воздух и прогнать любых злоумышленников. Одного лишь взгляда на штандарт генерала Гозотан Рито – стилизованного изображения легендарной секиры Гаслира-сата, Укуса Мира, – было достаточно, чтобы каждый из уцелевших главарей пиратов скрылся за горизонтом.

Четыре года назад, сразу после капитуляции льуку, большинство кораблей шли в Укьу-Тааса, глубоко оседая в воде от тяжелых грузов, а возвращались порожними. На разоренные острова Руи и Дасу везли припасы: рис, сорго и кувшины с маринованными овощами – чтобы накормить голодающих; отрезы материи и кипы одеял – чтобы одеть и согреть замерзающих. Кроме того, туда отправляли семена и сельскохозяйственные орудия для опустевших полей, инструменты и строительные материалы для восстановления Крифи, а также великое множество опытных рабочих и ремесленников, чтобы пустить все это в ход. Программа Имперского казначейства по возрождению Укьу-Тааса напоминала богатый пир, на котором каждый мечтал занять место за столом, и купцы всех гильдий буквально из кожи вон лезли, дабы получить выгодные правительственные контракты.

Однако постепенно поток товаров стал двусторонним. Из Дара в Укьу-Тааса по-прежнему везли белый шелк, изделия из красного дерева, металлические инструменты, бамбуковую мебель, фарфор и прочее, но теперь и обратно суда уже не отправлялись пустыми: жителям Укьу-Тааса было что выставить на продажу. Так, например, первосортное мясо длинношерстного скота стало для многих дара излюбленным деликатесом, после того как госпожа Гина Кофи, основательница клуба кулинарных критиков Гинпена, расхвалила в своем блестящем эссе подаваемую в «Великолепной вазе» грудинку по оригинальному рецепту льуку. Блюдо это представляло собой говяжью вырезку из мяса длинношерстных коров, приготовленную в солнечной печи (или, как выразилась госпожа Кофи, «под испепеляющим взглядом Ока Кудьуфин»), приправленную «традиционными специями с Дасу», и услаждало глаз в неменьшей степени, чем способствовало выделению слюны. Для пущего эффекта известная гурманка предлагала в дополнение к обжигающему язык жаркому заказать ледяной сливочный десерт «Пир госпожи Рапы».

(Циники говорили, что госпожа Кофи старалась не просто так, а исключительно в надежде снискать милость при дворе. Вскоре после свадьбы императрица Шидзона и консорт Кинри нанесли высочайший визит в Гинпен, где изволили откушать в «Великолепной вазе». Угощение – по всем сведениям, самая обычная домашняя еда – так впечатлила императрицу, что она пожаловала Лодан То и Мати Фи, управляющей и главному повару «Великолепной вазы», собственноручно начертанный логографический знак «Первые в Дара». Также императрица особым указом присвоила вдове Васу, хозяйке ресторана, почетный титул Госпожи Первого Ранга за «чрезвычайные достижения в области гостеприимства». Никто не мог взять в толк, чем же эта простая женщина заслужила столь беспрецедентные почести. На сей счет ходило множество слухов: дескать, вдова Васу подарила Шидзоне тысячелетний гриб-гомункул, обеспечивающий бессмертие; что она на самом деле ее давно потерянная бабушка; что императрица и консорт некогда работали в «Великолепной вазе» в качестве подавальщицы и мальчика на побегушках, – однако все объяснения выглядели столь нелепыми, что никто в них не верил.)

Так или иначе, приготовивший вышеупомянутое блюдо повар, бывший кулек, разжалованный за пьянство из наездников гаринафинов, сделался в одночасье самым желанным гостем в богатых домах Дара. А всех шеф-поваров в империи внезапно обуяло безумное стремление создавать оригинальные творения, соединяя ингредиенты из кухни льуку и дара.

(Справедливости ради стоит отметить, что не все блюда льуку снискали популярность в Дара. «Муфлонья губка», к примеру, вызывала отвращение у большинства попробовавших ее как в холодном, так и в горячем виде, и некоторые чиновники, из числа тех, что отвечают за общественное здоровье, сочиняли петиции с требованием полностью запретить сие кушанье.)

Еще одним популярным товаром, поставляемым из Укьу-Тааса, стала пряжа из шерсти скота льуку: мягкая и теплая, она, кроме того, обладала уникальным оттенком и красиво отливала на свету, отчего высоко ценилась среди модников. (Здесь также следует отдать должное ученым из новой Императорской лаборатории в Дайе, которые провели всестороннее исследование и установили, сочетание каких именно местных трав идеально подходит для корма длинношерстного скота льуку.) Одним словом, корабельщики доставляли в порты по всей стране живой скот наряду с мясом и шерстью, а поставщики из Укьу-Тааса, как пастухи-льуку, так и купцы-дара, делали на этом состояния и совместно скупали еще больше земель под пастбища.

Даже кьоффир стал теперь пользоваться немалым спросом. Хотя желудки большей части коренного населения Дара по-прежнему отторгали этот напиток, Джиа Матиза изобрела особый травяной препарат. Будучи принят незадолго до употребления кьоффира, он позволял наслаждаться его хмельным эффектом, не испытывая при этом отрицательных последствий. Небольшие заводы по изготовлению кьоффира, принадлежавшие как льуку, так и коренным жителям островов, росли по всему Дара, как бамбуковые побеги после весеннего ливня, и дипломированные ученые соревновались друг с другом, придумывая забавные названия для разных сортов напитка, чтобы усилить умственное наслаждение его ценителей. Напиток сей быстро вошел в моду, и признаком хорошего тона стало устраивать кьоффирные вечеринки.

Над плывущими по воде кораблями сновали воздушные суда, доставляя скоропортящиеся товары и пассажиров, не выносящих долгих морских путешествий. Некоторые из воздушных кораблей по-прежнему полагались на продукт ферментации навоза, тогда как другие заправлялись чистым подъемным газом с озера Дако. Многие коммерческие суда продолжали использовать мускульную силу гребцов, налегающих на пернатые весла, чтобы доставлять спешащих пассажиров в Укьу-Тааса, но иные из самых дерзких перевозчиков – эпитет этот был вполне уместен, с учетом используемых авантюрных инженерных решений и заоблачных цен, которые они заламывали, – оснащали суда шелкокрапинными мельницами и вращающимися плавниками дирана. В результате их корабли с рокотом неслись по небу, вынуждая качающихся на оставляемых ими воздушных волнах капитанов других судов с завистью глядеть им вслед.

Одним из таких скоростных воздушных кораблей был «Парящий куникин», принадлежащий клану Васу.

На корме гондолы, вдали от расположенного на носу шумного и людного салона, сидели за столиком кафетерия мать и сын. Перед ними стояли две чашки чая и блюдечко с засахаренными семенами лотоса.

– Скушай семечко, – настаивала мать. – Они и правда очень вкусные. Ты ничего не ел с тех пор, как мы поднялись на корабль. Ты хорошо себя чувствуешь, милый?

Мальчик, лет семи от роду, послушно взял угощение и съел его. Но лакомство, похоже, показалось ему совсем не вкусным: брови у ребенка так и хмурились в серьезной не по годам гримасе.

– Нормально, – сказал он наконец. Голос у мальчика был такой слабый и хриплый, что можно было подумать, будто у него болит горло.

Мать нежно погладила сынишку по голове, приладив на место выбившийся хохолок. Она уже привыкла к его немногословности. В конечном итоге именно это и заставило их обоих провести минувший год на Большом острове.

– Больно, – прохрипел вдруг мальчуган, указывая на желудок.

– Что случилось? – Мать вскочила и опустилась рядом на колени, поглаживая ему живот. – Может, всему виной фальшивая утка, которую мы отведали в монастырской трапезной? Давно болит?

Мальчик покачал головой. Он указал на переднюю часть гондолы, потом обхватил себя руками и стал раскачиваться взад и вперед.

Мать догадалась, что он имеет в виду.

– Ты боишься снова увидеть их, потому что мы летим домой.

Сынишка кивнул.

Он родился в рыбацкой деревушке на Дасу, был очень смышленым ребенком, рано выучился говорить и стал большим утешением в жизни родителей. Когда ему исполнилось три года, в деревню в поисках развлечений нагрянула шайка кулеков льуку. Отец спрятал малыша в ивовую вершу и велел сидеть тихо, что бы ни случилось. Льуку кастрировали и выпотрошили его отца, а мать изнасиловали, и все это несчастный мальчик видел из своего тайного укрытия. С того дня он перестал говорить.

После освобождения Укьу-Тааса мать упрашивала целителей с центральных островов дать ей лекарство от немоты.

– Поврежден ум, а не язык, – сказала ей монахиня-исцелистка. – Моего искусства недостаточно. Но ты можешь пойти в храм Спокойных и журчащих вод: быть может, тамошние братья и сестры сумеют помочь.

Мать экономила каждый грош и копила деньги, выпрашивала медяки у рабочих, присланных с центральных островов для восстановления Укьу-Тааса. В итоге ей удалось собрать достаточно, чтобы отвезти сына на Большой остров и посетить легендарный храм.

Братья и сестры перепробовали все средства в попытках вылечить мальчугана. Они обеспечивали ему тишину и уединение, купали его в водах теплых источников, массировали шелкокрапинными прутиками, погружали в среду детей такого же возраста, чтобы он мог с ними общаться, рассказывали истории про Руфидзо Исцелителя и Торьояну Миролюбивого, играли на моафье, пока он прикладывал ладошки к вибрирующим бронзовым пластинам. Самое главное, они старались внушить ребенку ощущение безопасности, избавления от ужаса, затуманившего его мозг и запечатавшего глотку.

Да и матери тоже требовался отдых, чтобы исцелиться самой.

После целого года лечения мальчик стал говорить по одному слову зараз. Настоятель, с горечью и сочувствием в голосе, объявил матери, что не надеется на дальнейшее улучшение. Он высказал предположение, что им двоим стоит поселиться в крупном городе на Большом острове, где у них будет больше возможностей.

– Нет, – ответила женщина. – Мы хотим поехать домой.

Тогда настоятель купил им билеты на «Парящий куникин», считавшийся самым быстрым и комфортабельным воздушным судном.

– Их, – подтвердил мальчик и еще крепче обхватил себя руками.

У матери заныло сердце. Его страх трансформировался в физические страдания. Трудно было даже представить, каких усилий стоило несчастному ребенку заговорить после пережитого ужаса, после всепоглощающей, не находящей выхода боли. Она и сама чувствовала ее.

– Они не смогут снова причинить тебе вред, малыш, – сказала женщина, крепче обняв сына. – Им не разрешат больше сделать то, что они делали раньше.

Утешение прозвучало слабо, неубедительно. Ей не удалось даже заставить себя выговорить слово «льуку». К тому же как может она обещать, что эти люди снова не причинят им вред? Насколько известно, учинившие бойню в деревне кулеки были живы и остались на свободе. Императрица Шидзона пожаловала им безоговорочное помилование, а принцесса Дьана, дочь Танванаки Кровавой, стала теперь пэкьу-губернатором Укьу-Тааса.

– Почему?

Мать не поняла, о чем именно он спрашивает. Почему льуку сделали то, что сделали? Почему люди, убившие его отца и изнасиловавшие мать, остались безнаказанными? Почему мир такой, какой он есть?

Впрочем, на все эти вопросы у нее был один лишь ответ:

– Я не знаю, дитя. Я не знаю.

Большие господа с важным видом расхаживают туда-сюда по сцене жизни и восседают на своих подмостках, заявляя, будто говорят от лица тех, чей голос слишком слаб. Они объявляют войну или заключают мир, дают право на месть или жалуют помилование. Им кажется, будто их поступки правильны. Но кто дал им право решать?

Не ошибается ли она, возвращая мальчика на Дасу – в то место, где он стал свидетелем всех этих ужасов?

– Они хотели уничтожить меня и твоего отца, – яростно прошептала мать сыну в ухо. – Но как бы не так. У Ста цветов вроде нас мало что есть, но никто не сотрет нас с лица земли.

– Дом, – промолвил мальчик.

– Да, дом! – Она прижалась к нему лицом, и их слезы смешались. – Монахи говорили, что бывший премьер-министр учредил благотворительный фонд для переживших террор, и, когда мы получим свою выплату, нам хватит, чтобы купить новую шаланду, одну из тех, с шелкокрапинной лебедкой. Я научу тебя ловить рыбу, как научила меня когда-то моя мама. Мы с тобой сможем жить – жить в достатке. И, глядя на нас, твой отец будет улыбаться с другого берега Реки-по-которой-ничто-не-плавает.

– Любовь, – сказал мальчуган. Он расцепил руки, которыми обхватывал себя, и обнял мать за шею.

Потребуется время, возможно вся жизнь, чтобы мальчик сполна обрел голос. Но они уже добились больших успехов и никогда не сдадутся.

Слезы бежали у женщины по щекам, когда она запела сыну старинную детскую песенку:

– Когда Дара падает в пропасть, люди надеются. Когда он поднимается к вершинам, люди надеются. Когда Дара сильный, люди надеются. Когда он слабый, люди надеются… Мы – Сто цветов, и мы выживаем. О да, мы всегда выживаем.

А тем временем на наблюдательной площадке в передней части гондолы пассажиры наслаждались видами из широких и высоких, от пола до потолка, окон. Время от времени мимо проплывали облачка. Далеко внизу расстилалось бескрайнее море, похожее на сморщенный отрез голубого муара.

– Каков род ваших занятий, господин и госпожа? – спросил дородный детина в домотканой одежде и белых штанах рабочего.

Было весьма удивительно, что такой человек мог избрать столь дорогой способ передвижения. Почетная табличка за поясом указывала на то, что он служил в имперской армии, но теперь вышел в отставку. На выступающей части таблички можно было разобрать его имя: «Эги».

Эги обращался к пожилой женщине в коляске и стоявшему позади нее средних лет мужчине с волосами, собранными в двойной пучок-свиток токо давиджи. Мужчина этот был облачен в пышную, хорошего кроя мантию, покрытую несуразными заплатками самых разных цветов, форм и материй.

– Я работаю с машинами, – ответила Рати Йера.

– Думаю, то же самое можно сказать и обо мне, – добавил Види Тукру. – Просто мы имеем дело с разного рода механизмами.

Эти двое обменялись многозначительными улыбками. После периода траура по Ароне и Моте уцелевшие члены Цветочной банды решили продолжить общее дело. Императрица Шидзона предлагала им обоим важные посты в имперской администрации, но они отказались.

«Некоторые цветы лучше растут за оградой сада», – заметил Види.

«Мы предпочитаем быть друзьями Одуванчика, а не слугами Шидзоны», – заявила Рати.

«Ну что ж, стало быть, так тому и быть, – заключила императрица. – Мы с Кинри навсегда останемся внештатными членами Цветочной банды».

Втроем они просидели всю ночь, обсуждая, как видит Фара будущее Дара и Укьу-Тааса. Рати и Види согласились помогать ей, как прежде помогали Фиро, используя свои таланты ради перемен к лучшему. Однако оба наотрез отказались от жалованья, не приняли официальных титулов, не пожелали иметь касательства ни к какому имперскому статусу. Они путешествовали и работали инкогнито, не используя преимущества своей связи с Троном Одуванчика.

Мало того, эти двое даже перелет на «Парящем куникине» оплатили из своих денег, хотя Васу предоставили им скидку как друзьям клана.

– А, так вы механики! Это хорошее ремесло, – произнесла женщина с тройным пучком кашима. – У меня есть подруга, которая работает в Императорской лаборатории в Гинпене. Она рассказывает, что ее буквально упрашивают оставить государственную службу и перейти в мастерские, потому как знающих инженеров не хватает. Но она отказывается, поскольку слишком любит свою работу, хотя в частной мастерской получала бы гораздо больше. Вы, может, слыхали о Кисли Пэро? Она была коллегой моей подруги, а потом ушла из лаборатории и стала главным дизайнером в «Аксессуарах принцессы». Ходят слухи, что она сейчас получает больше премьер-министра, и все благодаря изобретению самоподогревающейся ванны!

– Только не покупайте ничего в «Аксессуарах принцессы», – вмешался Эги. – У них там по заоблачным ценам продаются предметы роскоши и всякие безделушки, от которых толку мало. Ну скажите, кому нужен вентилятор, приводимый в действие шелкокрапинной силой? У людей что, рук нет? – Он покачал головой, выражая откровенное презрение к тем, кто тратит деньги на подобную ерунду.

Кашима, явная почитательница продукции «Аксессуаров принцессы», была раздосадована.

– А вот лично мне кажется, – возразила она, – что подобные устройства продуманы, практичны и, что немаловажно, приятны для глаза. К примеру, переключатели для шелкокрапинных ламп обернуты светящимся шелком, поэтому их не придется нашаривать в темноте. Имперская принцесса Айя привлекла к себе на работу множество способных людей. За такие товары не грех и малость переплатить…

– Да бросьте вы! – не унимался Эги. – Если хотите знать мое мнение, так они просто грамотно раскрутили свою торговую марку. Ну и вдобавок их главный акционер, этот хитрый старый лис Кого Йелу, убедил Айю нанять для продвижения товаров Лолотику и выставить образцы своих устройств в «Птичнике». Подобный рекламный ход наверняка заставит тщеславных болванов расстаться с кровно нажитым серебром.

Кашима, не желая препираться дальше, снова обратилась к Рати и Види:

– Вы едете в Укьу-Тааса, чтобы строить шелкокрапинные мельницы? Я слышала, что пэкьу Дьана установила для них налоговые льготы.

– Гммм… не совсем, – ответила Рати. И дабы отвлечь внимание от себя и Види, задала Эги и кашима вопрос: – А как насчет вас двоих?

– Я работала заместителем главного казначея в Тоадзе. – Женщина улыбнулась, слыша восхищенные восклицания спутников. – Но подала в отставку. Теперь направляюсь в Дасу, чтобы заниматься преподаванием.

– В самом деле? – На лице Види отразился живой интерес. – Простите, если покажусь вам бестактным, но мне кажется, что любой ученый с вашим багажом предпочел бы остаться на имперской службе.

– Я устала от необходимости взбираться по бюрократической лестнице, – улыбнулась кашима. – Моя любовь – это поэзия и философия, и, признаться, мне не сильно интересны отчетные ведомости и интриги чиновников. Ученики в Укьу-Тааса изголодались по знаниям, а таны льуку, по слухам, с большим уважением относятся к титулованным учителям. Жалованье, которое предложил тан-волк, пригласивший меня учить его детей, во много раз больше, чем на моей прежней работе, и к тому же у меня будет достаточно свободного времени, чтобы сочинять стихи.

– Вот и я еду в Дасу за тем же, – заявил Эги.

– Чтобы писать стихи? – уточнил Види, скептически окинув взглядом простую одежду и лишенную пучков-свитков шевелюру нового знакомого.

– Нет-нет! – Эги расхохотался так, что глаза у него превратились в узкие, как серп луны, щелочки. – Какие там стихи! Я и читать-то едва умею. Единственный по-настоящему образованный человек в нашей семье – это старшая дочь. Я хотел сказать, что еду на Дасу, чтобы сколотить состояние!

Взгляд Рати упал на почетную табличку спутника:

– Вы состояли в армии? Спасибо вам за службу.

Эги смущенно кивнул:

– Я просто выполнял свой долг, госпожа. Был воином столичного гарнизона.

Види потемнел лицом. Если этот человек служил в столичном гарнизоне, то, скорее всего, он сражался против соратников Фиро в ночь внезапного нападения на Пан, а то и сыграл определенную роль в гибели Ароны и Моты.

Рати положила руку на плечо Види. Когда он посмотрел на нее, пожилая женщина едва заметно помотала головой.

«Оставь. Не этого бы хотели Мота и Арона».

Адвокат вздохнул. Даже когда обстоятельства гибели Фиро стали общественным достоянием, по-прежнему оставалось неясным, кто прав, а кто виноват. Все только… исполняли свой долг.

– И какой же торговлей вы намерены заняться на Дасу? – спросила Рати у Эги, желая разрядить становившееся гнетущим молчание.

– Ну… у меня есть пара идей, но ничего, так сказать, высеченного в камне: планы могут измениться. Как вам уже известно, я родом из Пана и всю свою жизнь прослужил в армии. Однако в прошлом году императрица Шидзона и Тайный совет объявили, что раз нет войны, то такая большая армия Дара больше не нужна, и предложили ветеранам досрочно уйти на покой. Я не возражал. Мы с женой обсудили, чем лучше заняться. Я предложил обосноваться в Укьу-Тааса, поскольку ни у одного из нас нет престарелых родителей, привязывающих нас к Пану, а пэкьу Дьана платит неплохие подъемные тем, кто переезжает туда с центральных островов.

Рати задумчиво кивнула. Фара не разделяла презрения Джиа к военным и, движимая отчасти памятью о Фиро, проявляла несколько даже чрезмерную заботу о благосостоянии солдат, в том числе и тех, кто вышел в отставку.

«Пусть я склонна идти по тропе Руфидзо Исцелителя и Торьояны Миролюбивого, – сказала императрица Рати, когда они беседовали с глазу на глаз, – но я не Дзато Рути. И прекрасно понимаю, что Отвага Дикарей и Амбиции Знати никуда не делись, а потому людям требуются меч и защита».

– Сдается мне, за вашим решением стоит нечто большее, чем небольшое вспомоществование от пэкьу, – промолвила кашима с усмешкой. – Вы упомянули, что ваша дочь ученая? Тем, кто сдает имперские экзамены в Укьу-Тааса, начисляются дополнительные баллы.

– Ха, вы же знаете, сколь честолюбивы родители: вечно хотят, чтобы их дети стали золотым карпом, который перепрыгнет через водопады Руфидзо. – Эги хмыкнул и поскреб затылок. – Поскольку я не принимал участия в военных кампаниях против льуку, то и дети мои ничего не выиграли от новой политики императрицы, обеспечивающей преимущества имеющим награды ветеранам войн с льуку и их потомкам. Это сделало переезд в Укьу-Тааса еще более привлекательным… Однако дело тут не просто в дополнительных баллах. Я хочу, чтобы моя дочь стала как можно более образованным человеком. Говорят, Дзоми Кидосу, бывший секретарь предусмотрительности, открыла на Дасу академию…

Кашима покачала головой:

– Секретарь Кидосу в высшей степени ученая личность, но боюсь, что я не могу одобрить ее методы преподавания. Она не заставляет студентов изучать классиков ано и поощряет их писать не только на современном языке, но даже – только вообразите себе! – на языке льуку, используя буквы алфавита зиндари. Ну и как, скажите на милость, бедным ученикам освоить логограммы, когда их внимание так рассеянно?..

Рати не стала возражать кашима, хотя и сочла ту излишне близорукой. Да, императрица Шидзона в преддверии следующей сессии имперских экзаменов поставила во главе комитета по их реформированию Рэдзу Мюи, убежденную сторонницу использования на Великой экзаменации исключительно классического ано. По ее мнению, только так можно обеспечить стандартизацию и единый подход для соискателей из различных слоев общества. Все это верно, но, с другой стороны, Рэдза Мюи известна своей склонностью к радикальным поступкам. И кто знает, что она выкинет теперь, когда императрица Шидзона продвигает реформы в разных областях?

– Мало того, я даже слышала, что Дзоми Кидосу время от времени устраивает путешествия на воздушном шаре: вдруг ни с того ни с сего отправляется вместе с учениками в отдаленные места вроде острова Полумесяца или Экофи и забивает им головы бесполезными сведениями про животных и растения, – продолжила кашима. – Нет-нет, без изучения наследия Единственного Истинного Мудреца никак не обойтись: это то, к чему действительно должен стремиться любой достойный студент, обладающий амбициями. Если хотите, чтобы ваша дочь действительно хорошо сдала экзамены, я могу порекомендовать вам академию кого-нибудь из моих друзей.

– Буду весьма признателен, – ответил Эги, явно не слишком впечатленный подобным предложением. – Как я уже сказал, когда мы переберемся на Дасу, я постараюсь сколотить состояние. Все знают, что в Укьу-Тааса полно пустующих земель… Ой… – Он прикусил язык, поняв, что невольно затронул больную тему.

Все молчали. Брошенные наделы на Дасу и Руи, так же как и заинтересованность Дьаны в привлечении переселенцев, были непосредственно связаны с массовыми захоронениями, испещрявшими просторы Укьу-Тааса. Рубцов на этой земле осталось не меньше, чем в душах людей.

Отбросив смущение, Эги продолжил:

– Подъемные и все свои сбережения я потрачу на то, чтобы купить большой кусок земли. Собираюсь устроить там ферму по разведению длинношерстного скота. Это сейчас самое перспективное занятие.

– Этот бизнес не из легких, – заметил Види тоном сухим и несколько холодным. – Длинношерстный скот сильно отличается от скота из Фасы. Вам понадобится найти кого-нибудь, кто знает толк в этом деле.

– Согласен, – кивнул Эги. – В идеале надо бы взять в компаньоны какого-нибудь наро-вотана из льуку. С меня деньги, с него навыки. Я слышал, что льуку нравится работать с ветеранами, – исходя из знакомства с императором Монадэту, они считают их более честными и заслуживающими доверия, чем гражданских. Но одной лишь фермой я не ограничусь, у меня припасены и другие предпринимательские идеи.

– Например? – осведомился Види.

– Вы в курсе, что таны льуку любят собирать всякие древние раритеты и каллиграфические свитки, чтобы выглядеть более образованными? А нашим господам, я это еще в Пане подметил, нравится иметь кости и панцири с вытравленными кислотой рисунками, чтобы казаться более… Как это называется? Ага, космополитичными. Ручаюсь, уж я найду способ убедить льуку продавать свои ремесленные изделия на центральные острова за чистое золото. Еще я видел очень хитрые игрушки, которые льуку делают для своих детей из сочлененных кусков кости… Ладно, не буду выдавать все свои секреты. Готовясь к осуществлению этих планов, я начал учить язык льуку, хотя это сложно делать в одиночку, ведь надо с кем-то общаться, дабы закреплять навыки.

– Я могу упражняться с вами, – предложила кашима.

– Вы тоже осваиваете язык льуку? – Хотя до того Эги не слишком жаловал кашима, теперь она пробудила в нем интерес. – Но вы же вроде как собирались учить детей классикам ано?

– Ну и как я смогу объяснить всю сложность классиков ано своим ученикам, не зная их языка? – спросила женщина. – Еще я поняла, что попытка перевести классиков ано на льуку открывает новые возможности. К тому же мне интересно собирать фольклор льуку. Между прочим, собрание их мифов, опубликованное императрицей Шидзоной и консортом Кинри, пользуется большой популярностью.

– Дочь читала мне некоторые из этих историй!

– Правда? И какая же понравилась вам больше всего?

– Пожалуй, та, где говорится про Милосердного Торьояну Целительные Руки…

Рати улыбнулась про себя. Хотя она так и не освоила толком логограммы, однако по праву гордилась их совместным с Кинри изобретением. Книгозеркальные машины заполонили рынок дешевыми высококачественными изданиями. Теперь любой ученый мог получить в личное распоряжение полное собрание эпиграмм Ра Оджи и трактатов Кона Фиджи, не отдав за это запредельную сумму. То была роскошь, о которой предыдущие поколения могли только мечтать.

– Вы так и не сказали, над какого типа машинами вы двое работаете, – проговорила кашима, глядя на Види и Рати.

Фара пожаловалась Види, что принцесса Дьана столкнулась в Укьу-Тааса с серьезной проблемой: что касается собственности на землю на островах Руи и Дасу, то тут все запуталось дальше некуда. После катастрофических изменений, вызванных сперва завоеванием льуку, а затем, уже после освобождения захваченных ими территорий, политикой массовых переселений, почти каждый надел, пустой или занятый, стал объектом ожесточенных споров. Кто только не предъявлял претензий на землю: прежние собственники, перемещенные льуку и коренные жители, дальние родственники погибших, перебежчики, самопровозглашенные новые владельцы, спекулянты и даже непосредственно правительство. Сколь бы тщательными ни были предпринимаемые чиновниками расследования и как бы ни старались магистраты сохранять объективность, нельзя было прийти к решению, устраивавшему всех. Судебные тяжбы тянулись годами, и верх в них, как правило, одерживала та сторона, позиция которой больше совпадала с государственной политикой поддержания стабильности.

Помимо этой проблемы, на горизонте маячили также и другие. Во имя прочного мира императрица помиловала всех льуку, не лишив многих танов и наро-вотанов, а также их подручных из числа дара богатств и власти. В обозримом будущем представлялось маловероятным, что требования репараций со стороны жертв и потерпевших найдут вескую поддержку со стороны трона или у пэкьу-губернатора. Становилось ясно, что это наследие обид и боли полностью изжить не удастся и призывы к правосудию не умолкнут никогда.

Види Тукру ехал в Укьу-Тааса, чтобы заняться подготовкой частных адвокатов, особенно таких, кто готов был браться за дела бесправных, бессильных, неуслышанных. Разумеется, стабильность очень важна, тем более после всех тех ужасов, через которые довелось пройти народу Укьу-Тааса. Без нее не будет ничего: ни реформ, ни улучшений, ни прогресса. Но сама по себе стабильность – это не панацея. Мало того, она может привести к застою: без динамики, необходимой для достижения нового равновесия, не обойтись. Иногда лучший способ снабдить органы коллективного управления необходимой для принятия решений информацией – это возмутить общественное спокойствие, вызвать дестабилизацию, дать тем, кто лишен голоса и оружия, возможность бороться за свои права.

Но Види Тукру не хотелось выносить свои мысли о работе государственной машины на открытое обсуждение, и он обратил взгляд с просьбой о помощи на Рати Йеру.

– Ну, я работаю над тем, как облегчить жизнь фермеров, – произнесла та тоном профессионального лектора. – Как вам известно, значительная часть земель на островах Руи и Дасу стала бесплодной по причине эрозии и истощения, и, чтобы снова сделать ее продуктивной, необходимо строительство защитных стен, проведение ирригационных каналов, удобрение почвы и прочее… Одним словом, работы непочатый край. А рабочих рук в Укьу-Тааса не хватает. Вот я и изобретаю механизмы, способные взять часть операций на себя…

– Вы умеете работать с обучаемыми машинами? – спросила кашима, и глаза у нее округлились. Такого рода машины являлись самой передовой формой инженерии, их развитие курировал лично консорт Кинри Рито. Далеко не каждый обладал знаниями, необходимыми для подобного рода деятельности. – Так вы, должно быть, знаменитость!

– Э-э-э… – Рати сообразила, что, пожалуй, перестаралась. – Ну что вы, вовсе нет… Я… На самом деле я всего лишь новичок в этой области. О, вы только посмотрите! Это, должно быть, один из тех новых кораблей, движимых паром? Как чудесно! Мне повезло разузнать немного о принципах их устройства…

Пока вращающиеся плавники механического дирана несли «Парящий куникин» на север – к земле не только страшных воспоминаний и изувеченных тел, но также и давно лелеемых надежд и безграничных возможностей, – завороженные пассажиры слушали Рати, которая рисовала перед ними образы фантастических машин и хитроумных изобретений, не менее чудесных и волшебных, чем то, о чем говорилось в сказаниях странствующих сказителей.