Дара, два года спустя

Сокол вышел из гнезда, которое свил на новой каменной башне в самом сердце восстановленного дворца в Крифи.

Эта башня, ставшая вместилищем реликвий и книг из знаменитой коллекции Воку Фирны, представляла собой не часть административного ансамбля дворца, но открытый для посещения музей. Помимо драгоценных манускриптов, посвященных истории древней Ксаны, там хранились и выставлялись голосовые картины, оружие, ритуальные арукуро токуа, подаренные льуку из поколения завоевателей, а также кандалы, самодельные памятные таблички и прочие реликвии, принесенные их жертвами. Потребуется немало поколений, чтобы рассказать и понять всю историю Укьу-Тааса: это было только начало пути.

Строители приложили все усилия, чтобы новая башня стала такой же величественной и внушительной, как и старая. Однако для сокола это значения не имело: он знал только эту башню.

Склонный по натуре к приключениям, сокол камнем полетел вниз, сложив крылья, и расправил их лишь у самой земли, взмыв в последнюю секунду. Его путь лежал к заболоченной местности за пределами города, где водились сочные гольцы и жирные лещи.

Сокол и не подозревал, что эти затопленные равнины стали такими хорошими охотничьими угодьями, потому что на них создали заповедник Пэа-Киджи, на территории которого запрещалась любая человеческая деятельность, а природа сохранялась в первозданном состоянии. Именно здесь герцогиня Гозотан Рито (она же тан-гаринафин Гозтан Рьото) много лет назад приняла пэдиато савага, отправившись на облачном гаринафине в мир, что находится за Рекой-по-которой-ничто-не-плавает.

Ветром, поднявшимся от ударов соколиных крыльев, сдуло белые шапочки с одуванчиков, что росли на полянке у подножия башни, и зонтики их запорхали в воздухе, словно бы вдруг началась цветочная вьюга.

Одно из семян одуванчика на своем крохотном парашютике поймало поток восходящего ветра и взмыло в небо.

Другие же тихо плыли над рыночной площадью: над торговцами, предлагающими кьоффирный чай и листья тольусы для курения, шампуры с жареным мясом длинношерстных коров, приправленным специями с Дасу, шелк из Тоадзы, чай из Мюнинга, древности из Гинпена, черепашьи панцири из Дайе с вытравленными на них кислотой изображениями…

Зал расчетов и размышлений в Крифи был местом, где здешние чиновники изучали предложения по улучшению политики, проводимой пэкьу-губернатором, и готовили для него рекомендации. То был своего рода провинциальный аналог имперской Коллегии адвокатов в Пане.

Доносившаяся из окна третьего этажа нестройная музыка стала еще более хаотичной, а потом прекратилась. Молодая чиновница сняла пальцы со струн шелкокрапинной пишущей цитры и потерла усталые глаза.

В свои двадцать пять Тенра Ага считалась восходящей звездой на политическом небосклоне Укьу-Тааса. Сегодня поверх голубой муаровой мантии на ней был легкий меховой жилет для защиты от утренней прохлады. Волосы, собранные в тройной пучок-свиток кашима, удерживались заколкой из зуба гаринафина. Молодая женщина посмотрела в окно: перед ее рассеянным взглядом танцевали порхающие птицы, дрожали на ветру сережки деревьев, проплывали семена одуванчика.

Нынче официальное заседание двора не состоится, так как пэкьу-губернатор уехал на Большой остров по важному делу. Но работа провинциальной бюрократии не останавливается никогда.

По правде говоря, Тенра Ага была даже рада отсутствию пэкьу-губернатора. Это означало, что у нее появится больше времени, дабы завершить трудную работу – проанализировать два довольно запутанных политических проекта, поступивших в правительственную канцелярию. Безукоризненное академическое образование – Тенра училась у мастера Пэи Ту, одного из самых знаменитых выпускников академии, основанной в Дайе Дзоми Кидосу, – не слишком помогало в поисках дороги через эту дремучую чащу.

Во-первых, Тенре предстояло иметь дело с проектом об отмене долгосрочной налоговой льготы, известной в народе как «гармоничная субсидия». Учрежденная много лет назад великой принцессой Дьаной, первым пэкьу-губернатором Укьу-Тааса, она освобождала от налогов любое домохозяйство, имевшее как минимум трех соседей-льуку и трех соседей из числа местных уроженцев. Таким образом правительство пыталось помешать формированию моноэтнических анклавов.

Но с течением десятилетий, характеризовавшихся неуклонным ростом смешанных браков, подобная политика перестала себя оправдывать. Живущие по соседству семьи, дабы получить льготы, зачастую договаривались между собой о том, какие данные подать в комиссию, занимающуюся ежегодной переписью населения. Попробуй разберись, как там все обстоит на самом деле. Сплошь и рядом семья заявляет о своей принадлежности к льуку, хотя из льуку у них там только дедушка или бабушка, и наоборот: люди всегда пытаются отыскать лазейку и извлечь для себя выгоды. Любые попытки правительства навести порядок в этом хаосе и предотвратить уклонение от уплаты налогов еще только сильнее все запутывали: циркуляры множились, а толку не было.

«Взгляд государства наделен особой силой, – подумала Тенра Ага. – Любой предмет, на который он направлен, каменеет».

При создании провинции Укьу-Тааса с самого начала подчеркивалось, что понятия вроде «тогатен» и «аноджити» не получат здесь официального признания. Однако, как ни парадоксально, сам процесс борьбы против дискриминации в определенной степени способствовал ее сохранению. Классификация подданных, пусть даже некогда и предпринятая с благими целями, ныне противоречила настроениям народа. Пришла пора отказаться от этого, как отказались некогда от дополнительных баллов, начисляемых на имперских экзаменах выходцам из Укьу-Тааса.

Но Тенра Ага понимала, что не стоит принимать скоропалительных решений. Способна ли она предвидеть все последствия отмены гармоничной субсидии?

В Крифи и Дайе отношения между семьями, считающими себя льуку и относящими себя к дара, вполне дружелюбные, но насколько достоверно известно, как обстоят дела в сельской местности? Способно ли стремление принадлежать к воображаемому сообществу, в основе которого лежат общие мифы и кровное родство, возобладать над реальным опытом совместного проживания? Не появятся ли в результате реформы те самые моноэтнические анклавы искусственно восстановленной «чистоты», возникновения которых так опасались императрица Шидзона и великая принцесса Дьана?

Второй вопрос, которым следовало заняться Тенре Аге, был не менее сложным. Он касался серий портретов, посвященных жизни и деяниям пэкьу Тенрьо и Танванаки, изготовленных десятилетия назад, в скором времени после капитуляции. Эти увеличенных размеров портреты (к ним относились как голосовые картины повествовательных танцев шаманов, так и традиционные картины кисти наемных художников, выполненные в манере Дара, а также тотемные столбы, вырезанные из китовой кости или нефрита) хранились в больших шатрах первых обитателей деревень льуку. Для представителей поколения завоевателей они были общинными символами, которые увековечивали память героев льуку и могущественных вождей, отважно сражавшихся за выживание льуку во враждебной стране. Великая принцесса Дьана смотрела на это явление сквозь пальцы: в конечном счете это ведь были портреты ее матери и деда. Дошло до того, что, когда дара, пережившие террор льуку, попытались уничтожить означенные святыни, на защиту были посланы войска; тем самым портретам был придан псевдоофициальный статус.

С уходом поколения завоевателей значение портретов изменилось. Книгозеркальные записи о зверствах, совершенных под началом Тенрьо и Танванаки, стали доступными для всех, и потомки притеснителей и жертв стали видеть в портретах всего лишь реликты минувшей эпохи, памятники преданного забвению прошлого. Смысл их стал еще более зловещим, когда во время нескольких мятежей и восстаний под руководством недовольных танов, которые мечтали о возрождении Укьу-Тааса, принадлежащего исключительно льуку, эти портреты использовались бунтовщиками как знамя. Так называемые «восстания танов пэкьу Тодьу» были быстро подавлены, но вопрос о портретах по-прежнему оставался в фокусе напряженных политических дебатов.

Перед Тенрой Агой лежала докладная записка, сочиненная дюжиной молодых членов Зала расчетов и размышлений. Они предлагали запретить и уничтожить портреты: «Мудрецы ано и поучения Кикисаво одинаково говорят, что свершение великих дел не должно само по себе вести к возвеличиванию. Тех, кто причинил нашему народу столько страданий, нельзя вспоминать как героев, пусть даже это и были наши предки». Авторы подписались в манере льуку, указав всех своих предков вплоть до поколения завоевателей.

В противовес этому документу старейшины нескольких деревень, где имелись подобные портреты, составили свою собственную петицию: они напирали на необходимость сохранения их как исторических реликвий и лишенных политического подтекста символов наследия льуку.

Тенра Ага прикидывала возможные последствия. Учитывая, какую фамилию носила молодая женщина, ее едва ли можно было считать незаинтересованным лицом в этом вопросе. Всю жизнь она жила в тени своего печально знаменитого предка и не единожды подумывала принять фамилию Дара и навсегда избавиться от наследия Кутанрово Аги, этого злого гения худших лет Укьу-Тааса. Но в конце концов Тенра все-таки решила оставить все как есть, вняв афоризму, приписываемому великой принцессе Дьане: «Мы не должны надеяться очиститься от перевспоминаний посредством забвения. Прошлое никогда не проходит: оно подобно канату, который привязывает нас к настоящему и дает нам силу воспарить в будущее».

Уничтожение портретов определенно разожжет страсти и разбередит старые раны, однако и сохранение их тоже не сулит ничего хорошего. Вполне вероятно, что зерна этой проблемы посеяла великая принцесса Дьана, когда пошла навстречу поколению завоевателей, разрешив им устраивать святилища в деревнях льуку. Но принцесса правила в другое время, полное иных страхов и надежд, угроз и обещаний. Тенре ли судить, насколько верными были принятые ею решения? Сомнение, мать скромности, советовало Тенре сочувственно относиться как к прошлому, так и к будущему.

И к тому же следовало признать, что эти общеизвестные почитаемые портреты были лишь верхушкой айсберга. На самом деле противоречий существовало гораздо больше. Как, например, быть с маленькими, личными портретами вождей льуку (включая Кутанрово Агу), которые кое-кто считал талисманами и носил на удачу? Можно ли игнорировать все растущее недовольство потомков жертв кровавого режима льуку, требующих репараций от наследников перебежчиков и танов льуку, многие из которых процветали в Укьу-Тааса (отчасти потому, что их предки сохранили видное положение после капитуляции)? Не поведет ли уничтожение публичных портретов к еще большей розни и ссорам?

Дерзкая мысль пришла на ум Тенре. А правильно ли вообще сохранять должность пэкьу-губернатора Укьу-Тааса, один из последних наследственных титулов знати, подкрепленный значительной реальной властью? Укьу-Тааса стояла особняком от всех прочих провинций Дара, и этому способствовала система, закрепившая положение о том, что ею всегда должен править потомок Тенрьо Роатана. Ранее подобный компромисс был необходим, чтобы успокоить сдавшихся льуку… или, по крайней мере, тогда так считалось. Но теперь это стало пережитком, недостатки которого очевидны, хотя многие до сих пор предпочитают их не замечать. Так, может, пришло время поставить Укьу-Тааса в равное с остальными провинциями положение?

«Дух льуку – это мутагэ». Таков был девиз Тенры. Но как воплотить его в жизнь?

Можно ли вечно откладывать окончательный расчет с наследием ужасов завоевания и порабощения? Да и возможен ли вообще этот окончательный расчет?

Мастер Дзоми Кидосу была права: история – это предмет, который труднее всего поддается взвешиванию.

Чувствуя, что ее вот-вот поглотит отчаяние, Тенра усилием воли отогнала тяжелые мысли, чтобы ухватиться за надежду и сосредоточиться на здесь и сейчас.

Подул северный ветер, очистив воздух от сережек деревьев и зонтиков одуванчика. Последнее одинокое семечко скрылось из поля зрения, оставив вид из окна пустым, словно лежащий на столе чистый свиток.

«Каждое поколение обязано само определять свою судьбу. Нельзя уклоняться от исполнения долга. Зубы на доску».

Молодая женщина вздохнула и снова решительно положила пальцы на гудящие струны пишущей цитры. Ноты, робкие поначалу, становились все более уверенными и звучными по мере того, как Тенра Ага исполняла свою страстную песнь из логограмм.

Семечко одуванчика летело на юг над островом Руи.

Оно проплывало над полями сорго и делянками с рисом. Часть полей поднималась по склону гор террасами, такими крутыми и узкими, что они казались скорее творением богов, чем делом рук смертных. Были видны фигурки людей, ухаживающих за посевами: они походили на муравьев, ползающих по многослойному пирогу. Но разве их не слишком мало для обработки столь обширных угодий?

Ответ представал в виде упряжек быков, твердым шагом марширующих через поля, слева направо. Сделанные из железа и дерева, они приводились в действие громыхающими механизмами, расположенными в их чревах. Щелкали и скрежетали шестерни, громыхали и качались поршни, из ноздрей валил пар. Этих быков, усовершенствованных потомков прототипов, созданных великой Рати Йераджи, можно было научить не только пахать землю, но также копать и орошать ее, собирать урожай… Теперь с помощью упряжки механических волов одна семья могла выполнить работу, для которой прежде требовалось пятьдесят человек.

Семечко одуванчика плыло над широкими полосами земли, поросшей сочной, но жесткой травой и кустарником – то была уникальная смесь флоры, специально выращенной на корм стадам длинношерстного скота и отарам шишкорогих овец. Стада охраняли верховые пастухи, многие из которых для защиты от солнца носили шлемы из черепов.

Теперь куда более многочисленные стада встречались на острове Экофи, где предприимчивые скотоводы кочевали с тысячами голов скота по зеленому морю, пася животных со спин гаринафинов или слонов. Но молва уверяла, что самая лучшая баранина и говядина все-таки в Укьу-Тааса, где традиционные методы степняков обрели новую жизнь.

Семечко одуванчика плыло над равниной у подножия горы Киджи. Долина эта лежала в отдалении от главной дороги, ведущей вверх по горе к храму Пэа-Киджи, и паломники редко посещали ее. Но иногда пилигримы-исцелисты, посвятившие себя искусству врачевания, выкраивали лишние полдня, чтобы побывать здесь. Их привлекало не святилище лесного духа или озерного божества, но расположенная в самом конце долины могила.

Гробница была простая, даже примитивная – насыпной холмик, обложенный в основании кругом из камней. На могильном камне, высотой всего лишь по пояс, были вырезаны скупые строки логограмм:

Джиа Матиза Гару, травница. Возлюбленная жена Куни, заботливая мать Тиму и Тэры, тетя-мать Фиро, почтенная тетушка-мать Фары, бабушка Тодьу, уважаемая бабушка Дьаны, заслуженная наставница Раги, Ви, Шидо, Дзоми и прочих, дорогой друг Сото. Одна из народа Дара. Любовь заставляет нас совершать ужасные вещи.

Здесь не было ни ожерелья изысканных, экстравагантных, ломающих язык посмертных титулов, ни впечатляющего мавзолея, полного изваяний оберегающих духов и демонов, ни леса каменных табличек с подробно запечатленными на них каллиграфическим почерком победами и достижениями покойной. Эта могила совсем не походила на гробницу правительницы.

Таково было желание самой Джиа, запретившей хоронить себя на императорском кладбище. Некоторые сочли, что совесть не позволяет ей лежать рядом с императором Рагином и императрицей Рисаной. Эпитафия, в свой черед, была сочинена Дзоми Кидосу: бывшая секретарь предусмотрительности долго ломала голову и в конце концов сочла уместным сосредоточиться не на противоречивых деяниях Джиа, которые надолго переживут ее, но на паутине ее человеческих привязанностей.

По правде говоря, репутация Джиа Матизы несколько обелилась за последние годы, особенно после написанной госпожой Раги биографии бывшего регента под названием «Шелкопряд». Раги, сопровождавшая Джиа в работе и в путешествиях после Бескровной революции, посвятила много глав так называемому «третьему акту» ее жизни: изысканиям, приведшим к открытию компонента, нейтрализующего действие кьоффира; улучшению протезов для искалеченных; устранению побочных эффектов от жажды тольусы; разработке рациона питания для детей, чье развитие остановилось в результате устроенного льуку голода; выращиванию сонных трав, которые помогали перенесшим оккупацию избавиться от бесконечных ночных кошмаров; тесной связи, возникшей между нею и внучкой, великой принцессой Дьаной. Наконец, в книге описывались последние годы Джиа в качестве монахини-исцелистки: именно тогда она на основе историй о Торьояне Миролюбивом сочинила трактат для медитации – «Искупление».

Хотя многие продолжали, хотя бы отчасти, возлагать на Джиа вину за страдания народа Укьу-Тааса во время оккупации льуку, а солдаты, в том числе и отставные, презирали ее за отношение к военным и за то, как она обошлась с Гин Мадзоти и Фиро Гару, постепенно среди хронистов и сказителей в чайных домах укоренился взгляд на Джиа как на вполне достойную, даже самоотверженную государыню.

Но было еще слишком рано провозглашать вердикт истории. Семечко одуванчика миновало гробницу Джиа и заскользило над близлежащей деревней.

Маленькие дети сидели рядком в школе и, следуя за учителем, произносили нараспев на классическом ано:

– Чрез мир и океан, за бурей, что стеной встает, Плывут киты в пучине беспросветной. Им дела нет до наших бед, рыдает кто иль жнет, Как и до нашей формы переменной.

Дома кто-то из этих ребятишек говорил на дара (по большей части на местном его диалекте, хотя некоторые – на диалекте центральных островов), кто-то – на льуку, а иные – на смеси двух языков. Они были одним народом, братьями и сестрами, вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса. Никто не знал, что таит будущее, но, по крайней мере, пока голоса их звучали в гармонии.

Как будто удовлетворившись этой картиной, семечко одуванчика закружилось, поймало более сильный ветер и повернуло в другой конец Дара – к архипелагу Тан-Адю.

Пироги качались на волнах. Гребцы отдыхали, переводя дух после игры на китовых трубах. Дзен-Кара, с волосами такими белыми, что они напоминали снежную шапку на горе Рапа, сидела на носу самой большой лодки и озадаченно хмурилась.

В последнее время близ Тан-Адю замечали просто невероятное количество крубенов, направляющихся на север. Опасаясь, что это может предвещать некое бедствие, Дзен-Кара, вопреки яростным возражениям своего сына, вождя Ра-Гару, настояла на том, чтобы выйти в открытое море и поговорить с китами.

Всплывающие крубены не пели ни одной из известных адюанам песен опасности, да и встревоженными тоже не выглядели. На взволнованные расспросы Дзен-Кары они отвечали весельем. Двигаясь свободно и легко, радостно выбрасывая фонтаны, они напомнили Дзен-Каре толпу зрителей перед театром в ожидании начала спектакля. Ей доводилось видеть такое в Гинпене в дни своей молодости.

Что ожидают узреть чешуйчатые киты, направляясь на север?

Неожиданное воспоминание о юности, вызванное видом крубенов, взволновало ее. Очень много времени прошло с тех пор, как она в последний раз покидала Тан-Адю или воскрешала в памяти похожие на сон странствия своей юности.

Как Дзен-Кара провела минувшие годы? Ну, поначалу она посвятила себя созданию логографическо-фонетической письменности для адюан, а затем занялась переложением на нее устных поэтических произведений, входящих в свод мифологии ее народа. То был первый и важнейший шаг по превращению адюанского в графолект – язык, основанный на письменной речи и усиленный ею. Она постепенно прекратила отправлять адюанских детей на Большой остров для учебы, уверенная, что им необходимо сначала обрести фундаментальное понимание того, кто они есть. Но Дзен-Кара не рассказала всю историю своего народа. Да и как такое возможно? Существовала еще одна глава, – глава, значение которой она могла лишь смутно разглядеть в тумане времен. Ее соплеменники, как и она сама, многое приобрели и немало потеряли в общении с Дара. Они принадлежали к Островам и в то же время находились как бы вне их. Не пришло ли время воссоединиться?

Дзен-Кара заметила что-то краем глаза и подняла взгляд. Над ней парило семечко одуванчика, белая пушинка, позолоченная солнцем. Красота, отвага, великодушие.

«Фиро».

– Мы возвращаемся, – бросила она гребцам хриплым от старости и волнения голосом.

Она знает, что ей нужно сделать. Она вернет На-ароэнну. Найдет Ра-Гару и без утайки поведает сыну историю его происхождения. Расскажет о человеке и о народе, давших ему половину его существа, и предоставит самому решать, что делать с этим знанием.

Дзен-Кара понятия не имела, что случится дальше, и почувствовала себя безгранично свободной.

А семечко одуванчика продолжало свое путешествие.

Оно миновало острова Туноа, где описало широкую дугу над замком Цзинду, мавзолеем Гегемона, этим воплощением воинского духа. То было излюбленное место поклонения солдат, моряков, воздухоплавателей. Они приходили сюда, чтобы возжечь благовония и помолиться, послушать рассказы ветеранов о подвигах Гегемона, купить амулеты в виде золотой хризантемы, которые, как считалось, оберегают в бою.

Поодаль от главной мемориальной башни располагалась небольшая усыпальница, где посетители могли увидеть портреты, вышитые госпожой Мирой, консортом Маты Цзинду, и прочесть написанную госпожой Сото, родной тетей героя, его биографию, озаглавленную «В пору цветения». На основе этой книги создавался иной образ Гегемона, нежели тот, что складывался из рассказов в главной мемориальной башне. Некоторых паломников он трогал, других возмущал до глубины души, и большинство умов лишал покоя. Какая же характеристика этого незаурядного человека была ближе к правде? Трудно сказать.

Все дальше и дальше летело по ветру семечко одуванчика; миновав пролив Туноа, оно достигло Большого острова. А близ Сарузы зависло в воздухе над громадным деревом-пагодой, которое одиноко стояло посреди прямоугольной площадки, засыпанной камнем. Ожерелья нежных белых цветов свисали с веток, нижние сучья были такими толстыми, что легко могли выдержать целый взвод солдат, не говоря уж про каких-то пять или шесть девочек, скакавших по ним сейчас. Судя по одежде, добротной и чистой, но простой, все они происходили из семей зажиточных фермеров, которых было немало в округе.

– Вы это пробовали? Так вкусно!

– Ой! Тьфу!

– Я же говорила, не срывай те, которые с зеленцой.

– Только все спелые не съедайте! Нам еще надо отнести цветы маме, чтобы она сварила сладкий суп.

– Эй, посмотрите только, что я нашла! – Одна из девочек соскочила с дерева и присела на корточки перед наполовину спрятанным в траве угловатым камнем. – Тут какие-то рисунки.

Подружки тоже спустились с дерева и окружили ее. Выложенный камнем прямоугольник некогда представлял собой скромных размеров жилище. Заброшенный и неухоженный дом обрушился и сгнил, после него остались только фрагменты каменного фундамента и глиняной черепицы. Разломанный камень, на который указывала девочка, некогда служил верхним углом фундамента. Его покрывали детские рисунки, которые явно выполнили пудрой для макияжа, смоченной соком.

Заинтригованные девочки расчистили заросли травы вокруг камня и обнаружили еще один кусок фундамента и новые рисунки.

– Поглядите на это! Целая семья: две дочери и мать.

– Не думаю, что это их мать. Видите, у нее вокруг головы нимб? Наверное, это богиня.

– Богиня? Какая? Госпожа Кана или госпожа Рапа?

– Не знаю… Наверное, ни та ни другая… Смотрите, у нее рыжие волосы!

– Может, это и не богиня вовсе. Просто знатная дама.

Девочки трещали как сороки, пытаясь разгадать смысл картинок. Судя по тому, что рука художника становилась все более твердой, рисунки наносились на камень в течение долгого периода времени. Они изображали различные сцены с участием двух девочек – сестер, как решили наши проказницы, – и какой-то важной госпожи. Вот сестры шьют, пока дама рассказывает им историю; вот они все втроем вместе готовят; вот сестры взбираются на дерево-пагоду, унизанное цветами, а дама смотрит на них…

Теперь стало ясно, что это дневник. Каждый рисунок – запись. Под каждым изображением располагался прямоугольник, заполненный густыми колонками крохотных рисунков. Художник явно не знал грамоты (ни стилизованных плоских логограмм ано, ни букв зиндари) и создал из упрощенных пиктограмм свой собственный алфавит – шифр, понятный для тех, кто уже знал историю.

– А что это за овальная штука с язычком? Кошель?

– Мне показалось, что это утка.

– Утка?!

– Ну да, жареная, со свернутой шеей.

– А вот это что такое? Облако? С каплями дождя?

– Нет! Ха-ха-ха! Я думаю, это слюна изо рта капает!

Девочки радостно хихикали, втянувшись в игру.

– Ну-ка, помогите мне отгадать! Посмотрите на эти кружки – здесь нарисованы монеты?

– Нет. Это наверняка виноград.

– Погоди, а почему «наверняка»?

– Ты разве не заметила? Создавший этот дневник художник прямо-таки одержим едой.

– Ты права! Похоже, бедняжкам пришлось изрядно поголодать…

Сами девочки никогда не знали недостатка в пище, и слово «голод», звучавшее из уст школьного учителя, было для них абстрактным понятием, неким чудищем неопределенной формы. Однако они были завсегдатаями кукольных спектаклей, регулярно устраиваемых местным обществом ветеранов. В прошлом месяце на представлении звучала песня, описывающая ужасы Принципата, когда Гегемон рыскал по всему Дара, отсекая по сто голов одним ударом, а люди тысячами мерли с голоду. То, как кукольники постепенно поворачивали плоских марионеток перпендикулярно к зрительному залу, показывая, как они становятся все тоньше, пока не исчезают совсем, произвело на девочек большое впечатление.

– Сестры варят суп для важной госпожи!

– Эй, посмотри на здоровенный пузырь, который вылезает у дамы изо рта. Думаю, она говорит что-то.

– А что, интересно?

– Улыбающееся лицо… перевернутые остроконечные холмы… капающая слюна.

– Ты что, думаешь, у других глаз нет? Мы и без тебя видим, что тут нарисовано. Но вот как все это истолковать?

– Ну, улыбающееся лицо должно означать «хороший, довольный, добрый», так ведь?

– А эти перевернутые холмы очень похожи на корону.

– Ага! А капающая изо рта слюна означает «голодный».

– Или «я хочу еще».

– Или «недостаточно».

– Так оно и есть! Я знаю, что тут написано! «Быть добрым правителем недостаточно».

Девочки притихли, пораженные странным посланием.

– Думаете, они жили в правление Гегемона?

– Может быть… или в другое время, когда люди часто голодали.

– Эта знатная дама кормила их.

Мысль о том, что тем двум девочкам из далекого прошлого приходилось недоедать, была невыносимой. Подружки забрались на дерево-пагоду и сорвали с него почти все цветы. Потом сложили урожай перед разбитым фундаментом. Получилась целая гора из деликатесов.

Мимолетный ветер донес голос со стороны деревни:

– Эй, Пэпэ-тика, Цзиа-тика! Вы где? Пора обедать! Возвращайтесь, пока ваш брат не прикончил все пирожки со свининой!

Девочки посмотрели на кучу цветов. Домой они придут с пустыми руками, но это ничего.

– Думаю, мне тоже пора возвращаться.

– И мне. До встречи завтра!

По одной или парами, они побежали туда, где поднимался в небо дымок от горящих на кухне очагов, к теплому свету и безграничной любви, к дому.

Быть добрым правителем недостаточно… Быть добрым правителем недостаточно…

Семечко одуванчика согласно кивнуло и нырнуло в воздухе, а потом полетело прочь, подгоняемое ветром.

Семечко одуванчика промчалось над Димуши, столицей магии.

«Позолоченная клетка», самый большой на Островах театр, вмещавший пятьдесят тысяч зрителей, был забит до отказа. Звездой вечера была седовласая Лолотика, совершавшая свой пятнадцатый тур по Дара, по тому же самому маршруту, которому следовал некогда император Мапидэрэ. Десять лет прошло со времени ее последнего тура, приуроченного к обновленной постановке «Женщин Дзуди».

На сей раз несравненная Лоло обещала всем своим поклонникам, новым и старым, невиданное прежде представление.

Подсвечивающие сцену искривленные зеркала меркли одно за другим, словно умирающие звезды; шелкокрапинные лампы над головами зрителей с шипением погасли, как если бы облако заслонило луну. Полная темнота воцарилась в «Позолоченной клетке». Все затаили дыхание, уставившись на невидимую сцену.

И вот во мраке начали, похоже, вырисовываться некие очертания. Зрители терли глаза.

Фосфоресцирующие призраки – зеленые, голубые, синие – копошились во мгле, подобно фантастическим тварям в пучине вод или первым богам льуку. Даже осознание того, что Лолотика, скорее всего, использует сделанные из светящегося шелка костюмы, не отвлекало от творившейся на сцене магии.

Послышался шум выходящего воздуха, шипение, тяжелое дыхание: сначала звуки были слабыми, но потом становились сильнее и сильнее, пока весь театр не завибрировал в такт с дыханием некоего гигантского всеобщего легкого. Сами не отдавая себе в этом отчета, зрители задышали синхронно с отбивающим ритм метрономом.

Яркая вспышка, красно-оранжево-желто-белая, пронзила тьму, как падающая звезда, летящая сквозь космос. Собравшиеся дружно охнули, словно бы ощущая жар небесного огня, исходящий от их кресел в амфитеатре.

Светлая полоса не гасла, она становилась шире, превращаясь в завитой язык пламени. В ее все более сильном свечении из темноты проступили очертания женщины, которая размахивала горящим хлыстом. Лолотика, хотя уже и пожилая, но по-прежнему гибкая и проворная, с торжествующей улыбкой на устах, соперничала с самим солнцем. Дав зрителям лишь краткую возможность встретить ее аплодисментами, Лоло подпрыгнула в воздух, кружась в ритме громоподобного дыхания механического легкого.

Извивающийся язык огня, шагов двадцати или тридцати в длину, стал продолжением актрисы, пока та прыгала, вертелась, парила в воздухе и падала. Подчас он опоясывал ее, как знаменитые длинные рукава императрицы Рисаны, а подчас устремлялся прочь, словно копье повелителя Фитовэо; временами ревел и щелкал, подобно дыханию гаринафина, а порой сникал и угасал, как миниатюрная зажигалка в руках повара, готовящего «Пир госпожи Каны».

Просто уму непостижимо, что вытворяла Лолотика. И как только ей удавалось так ловко подпрыгивать и зависать в воздухе, пока вокруг ее ног распространялось слабое свечение? Как ухитрялась она играть огненным языком, подобно странствующему герою, который умело балансирует мечом? Мелькали и кружились искры, напоминая светлячков в темном лесу. Язык пламени раз за разом описывал зигзаг, словно молния среди грозовых туч. Зрители сидели как завороженные, наблюдая за тем, как на сцене разворачивается великий роман между этой невероятной парой: танцовщицей и ее возлюбленным, огнем.

Механическое дыхание прекратилось, огненный язык иссяк. Лолотика стояла неподвижно посреди неосвещенной сцены – богиня перед восходом солнца, Хаос накануне Творения.

А когда потом вспыхнули ослепительно-яркие шелкокрапинные лампы, у зрителей снова вырвался дружный вздох восхищения. Над сценой господствовал громадный ледяной куб, полный многочисленных отверстий, желобков, туннелей, каналов, ям, уступов, – это и была конструкция, по которой Лолотика кружилась, прыгала, скатывалась, скользила… На протяжении всего танца она орудовала языком пламени, словно писчим ножом, а лед служил ей воском.

Лоло поклонилась, купаясь в оглушительных овациях.

Цветные огни пылали вокруг по контуру сцены, озаряя поверхность ледяной глыбы с разных сторон и открывая жидкие логограммы, преобразующиеся друг в друга и шевелящиеся, словно живые существа: «боль», «любовь», «дом», «искупление», «радость», «печаль», «достижение», «гордость», «мутагэ»…

Семечко одуванчика скользило над Паном, столицей империи Дара.

Весь город кишел гудящими шелкокрапинными экипажами и спешащими пешеходами. Актеры устраивали представления в храмах и на рыночных площадях, соревнуясь за внимание избалованной столичной публики. Дипломированные ученые обсуждали возвышенные философские темы в уединенных кабинетах на верхних этажах чайных домов, тогда как внизу, за столиками в шумных открытых залах, амбициозные юноши, решившие попытать счастья не только на имперских экзаменах, демонстрировали свои изобретения потенциальным инвесторам.

За городскими стенами ждала на взлетном поле торжественная процессия. «Величие королей», новый имперский воздушный корабль, легонько покачивался у центральной причальной башни, как отдыхающий на волнах крубен. Судно это было в десять раз больше своего предшественника и приводилось в движение девятью комплектами вращающихся шелкокрапинных плавников дирана. Вокруг располагались корабли поменьше, тоже пришвартованные к мачтам, – этакая стая китов, готовых бороздить воздушный океан.

Сотни членов экипажей карабкались по канатам и бегали по трапам, занятые последними приготовлениями к взлету.

На краю поля собрались повелители Дара, ожидая своей очереди подняться на борт. Со всех концов империи сюда были вызваны губернаторы и аристократы; министры и генералы отвлеклись на один день от исполнения официальных обязанностей. Возбуждение витало в воздухе.

Толпа зашевелилась, как щупальца актинии: шелкокрапинный телеграф из Гинпена подтвердил известия.

«Они здесь».

Семечко одуванчика скользило над колосящимися нивами, зелеными рисовыми полями, изобилующими рыбой озерами и поросшими лотосом прудами. Оно скользило над каретами, влекомыми воздушными змеями, и над караванами самодвижущихся возов, над полными книг библиотеками и уставленными книгозеркальными машинами издательскими домами, над деловито гудящими станциями, где целые отряды ветряных мельниц вырабатывали необходимую шелкокрапинную силу, и над одинокими монахами и монахинями из ордена исцелистов, твердым шагом идущими по извилистым сельским дорогам с намерением вести бесконечную работу по исцелению мира.

Семечко одуванчика прилетело в Гинпен, эту столицу ума, где ученость и научные изыскания не ограничивались более стенами Императорских академий и лабораторий. Теперь они были повсюду: на шумных фабриках, выпускающих новейшие шелкокрапинные устройства для дома; в частных научных сообществах, распространяющих великие идеи через свои книги-зеркала; в так называемых изобретательских театрах, где инженеры представляли на суд инвесторов самые причудливые опытные образцы, а публика поддерживала своих любимцев, как во время спортивного состязания. «Банка Огэ» – такое прозвище закрепилось за этим городом, где искры бежали не только по проводам, но рождались от скопления блестящих умов.

Боевая группа судов, основу которой составлял огромный город-корабль, выходила из гавани Гинпена.

Этот знаменитый город-корабль был построен почти сто лет тому назад, дабы добраться до Страны бессмертных, и изначально назывался «Великая Ксана». Он прошел сквозь Стену Бурь, достиг по великому опоясывающему течению Укьу-Гондэ и вернулся в Дара уже как «Гордость Укьу», судно, принадлежавшее завоевателям. Теперь, получив новое имя «Гин Мадзоти», он выполнял задачи по обороне Островов.

За долгую жизнь города-корабля доски палубы, его обшивка, мачты и реи прогнили и менялись бессчетное количество раз. Сомнительно, что в нем остался хотя бы один оригинальный кусочек дерева. Философы наверняка задались бы вопросом: можно ли считать его тем же самым кораблем, который давным-давно построил император Мапидэрэ?

А мог ли Мапидэрэ считать Дара той же самой империей, какую он некогда создал? Мог ли так сказать Куни? Или Джиа?

Боевая группа города-корабля – одно из самых впечатляющих зрелищ при демонстрации военной силы. Механические крубены, избавленные благодаря резервуарам шелкокрапинной силы от нужды полагаться на подводные вулканы, скрытно несли дозор перед флотилией. Благодаря воздушным кораблям и впередсмотрящим на парящих в высоте змеях можно было даже не сомневаться, что на капитанском мостике «Гин Мадзоти» станет заблаговременно известно о появлении любого судна, мели, кита или даже косяка рыбы. Корабли с имеющими короткую дистанцию боя «дланями Фитовэо» и дальнобойными управляемыми шелкокрапинными диранами сопровождали город-корабль, обеспечивая безопасность взлетной площадки главного оружия боевой группы: огнедышащих гаринафинов и их фироитов – этих отлично обученных наездников, составляющих экипажи живых военных машин.

Боевая группа шла на север. Куда именно? Что привлекло ее интерес?

Семечко одуванчика, поколебавшись мгновение, ринулось вперед, обгоняя флот.

Пожалуй, подобная задача едва ли была ему по силам, но… Вы ведь не думаете, что это было самое обычное семечко одуванчика, правда же?

Семечко одуванчика парило над вздымающимися волнами. Впереди открывался вид на немыслимо величественное природное явление, называемое Стеной Бурь: то была живая громада из ветра и воды, вздымающаяся от моря до неба.

Но море внизу бурлило вовсе не из-за свирепого шторма.

Здесь собрались сотни крубенов. Они выныривали на поверхность, пускали фонтаны, нетерпеливо ждали чего-то и явно нервничали. А между ними плескались и порхали тысячи радужных диранов, чьи длинные грациозные хвосты прочерчивали следы, пересекающиеся, как линии судьбы.

Зрители собрались, но где же обещанное зрелище? Море за крубенами по-прежнему оставалось тихим и ровным, как зеркало.

Семечко одуванчика тоже поднималось и опускалось в ожидании.

И вот наконец море вскипело.

«Прогоняющая скорбь» мягко качалась на волнах, как безмятежный айсберг. Солнечные лучи искрились на выбеленной солью и покрытой каплями поверхности.

Собранный из сотен тысяч элементов из кости, раковин и рога корабль-скелет был величайшим из когда-либо созданных арукуро токуа: гибкий, хорошо обтекаемый, ну просто само совершенство.

В нем воплощались десятилетия развития искусства арукуро токуа под влиянием инженеров из Дара. Шарнирный тройной киль, собранный из позвонков гаринафинов, позволял кораблю изгибаться вместе с волнами, что обеспечивало ему плавный ход даже в неспокойном море. Благодаря обшивке из кожи акулы и шкуры гаринафина водонепроницаемый корпус почти без сопротивления рассекал воду. Помимо забирающих ветер прямых парусов, как это принято в Дара, «Прогоняющая скорбь» располагала также еще и «водными крыльями» – плавниками с костяной рамой. Они поднимались и опускались на волнах, и при помощи костяных шестерней и рычагов эта энергия превращалась в поступательное движение.

Кроме грузовых трюмов и отсеков для команды, внутри скелета имелась также обширная и почти пустая грудная клетка, где находились только воздушные мешки – легкие корабля. Сжатый воздух из этих мешков подавался в устройство под названием «Божественный глас», посредством которого команда могла разговаривать с китообразными существами. А еще, и это было самым главным, мешки давали «Прогоняющей скорбь» способность погружаться при необходимости под воду, например с целью укрыться от шторма или проплыть под Стеной Бурь.

Тэра стояла на мостике, жадно насыщая легкие свежим морским воздухом.

– Бабушка, с тобой все хорошо? – Вопрос задала ее внучка, пэкьу-тааса Лурофир.

– Да, – ответила Тэра хрипло. Можно ли объяснить чувства, теснящиеся сейчас в ее сердце? В последний раз она дышала этим воздухом, когда была моложе Лулу-тики.

За спиной осталась Стена Бурь, испещренная разрядами молний и рокочущая далекими раскатами грома.

– Смотри! – Лурофир вытянула руку.

Сотни крубенов, неведомых в Укьу-Гондэ чешуйчатых китов, устроили настоящее представление: они выпрыгивали над волнами, всякий раз оборачиваясь на юг, и при этом тела их, каждое величиной с «Прогоняющую скорбь», переливались всеми цветами радуги. Крубены двигались проворно, как стайка диранов.

– Мне кажется, киты предлагают нам следовать за ними, – сказал Крукру, капитан судна. И обратился к Тэре: – Пэкьу-вотан, какие будут распоряжения?

Тэра кивнула:

– Следуем за ними на юг.

Крукру повернулся и отдал приказания команде. Тэра улыбнулась. Глядя на солидного капитана, она вспоминала, как его родители, Нмэджи и Типо, любили спорить, обсуждая преимущества и недостатки подводных лодок и воздушных кораблей. А вот теперь Крукру, летавший на гаринафинах и пронырнувший под Стеной Бурь, совместил и то и другое.

Немного помедлив, Тэра прошептала печально:

– Ну вот мы и дома.

Она имела в виду не только себя, но и кости, что перевозили в одном из грузовых отсеков. Многие из соотечественников, давным-давно отправившихся с ней в экспедицию, решили пустить корни в Укьу-Гондэ: например Радзутана Пон, Нмэджи Гон, Типо То. Но были и такие, кто никогда не верили в богов лукьу и агонов и не почитали их: адмирал Миту Росо, Сами Фитадапу, Торьо…

«Падающий лист стремится вернуться к корням породившего его дерева, найти покой в отчей земле».

Неправильно было бы бросить останки этих гостей из Дара в чужой земле. И вот, пока строилась «Прогоняющая скорбь», Тэра разослала людей искать по всей степи могилы и гробницы дара: захоронения в долине Кири, участок на Кладбище Костей, рассеянные места упокоения тех, кто находился в рабстве у пэкьу Тенрьо и пэкьу Кудьу…

Помимо костей «Прогоняющая скорбь» везла также духовные портреты, замороженные голоса многих членов ее старой команды. Эти записи, перевспоминания о великой жизни в великой стране, станут самым чудесным подарком для дорогих и близких им людей и займут почетное место рядом с овеянными благовониями мемориальными табличками.

Тэра вспомнила, как, умирая, Миту Росо, шепнул ей: «Вы копия своего отца, и для меня было великой честью служить вам обоим. Хуголу фа гира ки. Ренга, если получится, отвезите мой прах в Дара».

Что ж, она исполнила данное адмиралу обещание. Тэра вернула их всех домой, и теперь они смогут перейти через Реку-по-которой-ничто-не-плавает.

Никто не заметил, как один из скелетов в грузовом трюме потихоньку исчез.

Семечко одуванчика почти дерзко описывало в воздухе круги. Вдруг оно остановилось и задрожало на месте, гудя от возбуждения.

– Уж не обманывают ли меня глаза? Неужели воистину за Стеной Бурь живут бессмертные? Это и в самом деле ты, мой брат Луто?

Словно бы сам воздух вдруг сделался плотнее и весомее. Сквозь него проступили смутные очертания морской черепахи.

– …

– Ого! Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого момента! Мы ведь побились об заклад, представляешь? Я был единственным, кто никогда не сомневался в том, что ты вернешься… Ну, был еще Руфидзо, но он ведь всегда надеется на лучшее, так что с ним держать пари не интересно.

– …

– Да ты никак дара речи лишился, братец? Неужто теперь мне предстоит стать единственным богом мудрости? Все ученые будут отныне почитать меня? Каково…

– Тацзу, перестань трещать хотя бы на секунду, пожалуйста.

– Прежде за тобой вроде бы никогда не водилось склонности уходить от спора.

– Не в этом дело… Ты не понимаешь… Просто дай мне время и пространство, чтобы собраться с мыслями. Как-никак я только что совершил полный цикл жизни и смерти, пока был человеком.

– Каково это – быть смертным? Все оказалось именно так, как ты и ожидал?

– Да! Вернее… и да и нет. Будучи смертным, я не помнил ничего о своей жизни как бога. Но сейчас, когда я вернулся, прожитый отрезок смертной жизни кажется мне вечностью. Пройдет какое-то время, прежде чем я сумею рассказать тебе, что чувствую. Пока же могу только поведать историю о том, через что мне довелось пройти. То будет повесть о великой милости и возвышенной любви…

– Прибереги поэзию для пирушки. У нас тоже есть что рассказать тебе о случившемся за время твоего отсутствия, и бьюсь об заклад, у нас тут было побольше вашего плотских утех и предательств – тех самых изюминок, что слаще всего для умственных удовольствий.

– Наблюдать за смертными со стороны – отнюдь не то же самое, что быть одним из них… Ничто не заменит опыт… Ладно, не бери в голову, брат мой, так оно будет лучше. Мне кажется, ты совсем не переменился.

– О чем ты говоришь? Смертные полностью перекроили наш облик: достаточно посмотреть на Руфидзо, ха-ха! Ты его теперь не узнаешь, с этими узловатыми корешками вместо рук.

– Смертные могут многому научить нас.

– Едва ли. Скажем так: я рад, что они хотя бы не навязали нам свою проклятую бюрократию. Пойдем, Тутутика и Руфидзо приготовили настоящий пир в горах Даму. Сестренка послала меня за тобой и просила не задерживаться.

– Вот как? Наша младшая сестренка теперь за главного?

– О да, я всячески потакаю ей, раз уж, по ее словам, сейчас наступила эра любви и исцеления… Не переживай: если тебе наскучит, у меня есть пара задумок, как заварить славную кашу со смертными, а ты можешь интриговать против меня…

– Я полностью уверен, что те дни, когда я занимался интригами в пользу или против смертных, остались позади. Они, словно выросшие дети, нуждаются в нас далеко не так сильно, как мы сами думаем.

– Полагаю, смертным драма наверняка нужна не меньше, чем нам: она делает жизнь интересной. Ну же, братец, поддержи меня: интриговать в одиночку так скучно. Наконец-то ты вернулся.

– Не знай я тебя лучше, поверил бы, что ты и впрямь по мне тосковал. Вот я по тебе точно соскучился.

– Ах как трогательно. Надеюсь, это не станет новой нормой наших отношений…

«Прогоняющая скорбь» приткнулась к черным пескам берега Луто.

Позади, бросив якорь поодаль от суши, стоял город-корабль «Гин Мадзоти», чьи гаринафины с восседающими на них фироитами кружили в воздухе в качестве почетного эскорта. Боевая группа города-корабля выходила в море вовсе не из-за возникновения какой-либо угрозы.

Годом ранее сотни черепах пробрались через Стену Бурь, на их панцирях было вытравлено краткое послание: «Возвращаюсь домой».

Повелители Дара, все в самых пышных придворных облачениях, плотными рядами выстроились на черном песке. Величественно звучала бронзовая моафья в сопровождении длиннозубых труб Пэа.

При помощи Лурофир Тэра сошла с корабля-скелета. Она сделала первый робкий шаг, пошатнулась и едва не упала. Силы, словно бы заново наполнявшие ее тело минувшие два года, вдруг как-то разом покинули старую женщину. Она снова ступила на отчую землю, вдохнула воздух своего детства. Сердце у нее колотилось так сильно, что, казалось, могло поломать ребра.

Взгляд Тэры растерянно блуждал, по вине угасающего зрения все вокруг виделось словно бы в мерцающей дымке: раздутая громада похожего на гору «Величия королей» напоминала выброшенного на берег кита; гаринафины в позолоченных доспехах кружили над головой, на черепе-шлеме каждого наездника горело золотом стилизованное изображение одуванчика; батареи копий по пятьдесят ярдов в длину устремлялись в небо – видимо, то был праздничный фейерверк или какой-то неизвестный вид оружия…

Все здесь было знакомым и одновременно чужим.

Из толпы встречающих Тэру повелителей Дара выступил молодой мужчина и направился к ней. На нем была корона со свисающими нитками ракушек и жемчужин, скрывающими лицо.

У Тэры участилось дыхание.

Молодой человек остановился перед ней, снял корону с вуалью и, почтительно держа ее перед собой, поклонился:

– Ренга.

Изумленной Тэре потребовалось какое-то время, чтобы до нее дошел смысл происходящего. Покидая страну в ту давнюю-давнюю пору, она формально не отреклась от престола. И теперь, вернувшись на родные берега, снова стала законной государыней, императрицей Дара.

Корону она приняла, но не надела.

– Как… – Тэра так долго не говорила на языке своей юности, что голос звучал странно даже для ее собственных ушей. Она старалась нащупать старый ритм, знакомо-незнакомые слоги, полузабытые слова. – Как тебя зовут, дитя?

– Кото-тика, великая тетя-бабушка, – ответил юноша и улыбнулся, подняв на нее взгляд. После небольшой паузы тон его сделался формальным. – Меня зовут Данху, я сын Сафиди, дочери Дьаны, дочери Тиму. Во время вашего отсутствия я служил народу Дара как император Дарокин.

Тэра внимательно вгляделась в черты молодого человека. В них виделся намек на ее братьев и сестер и сходство с родителями, прослеживались их черты, но только озаренные природной силой молодости и надежды. В говоре Данху ей слышались застенчивый смех Тиму, уверенный клич Фиро, задорное хихиканье Фары, веселый хохоток Куни, сухой смешок Джиа, а также какая-то совершенно новая бодрая энергия.

Искушение властью колыхнулось на краткий миг в груди Тэры, но тут же рассеялось. Было время, когда она обладала властью, но власть не обладала ею никогда.

– Опусти голову, Кото-тика, – прошептала она. Молодой человек был слишком высоким.

Данху склонился. Дрожащими руками Тэра вернула корону на чело внучатого племянника, позаботившись о том, чтобы она сидела ровно и крепко. Потом, преодолевая сопротивление дряхлых членов, глубоко склонилась в джири:

– Ренга.

Император Дарокин распрямился, лицо его вновь скрылось под танцующей вуалью. Тэра заметила крохотные черепа птиц и полевок, висящие на нескольких снизках кораллов и жемчужин.

Прямой и царственный, император изрек торжественным тоном:

– Добро пожаловать домой, Тэра, великая принцесса Дара!

Когда с формальностями было покончено, Тэра ощутила еще более сильную усталость. В ней боролись противоречивые эмоции: так хотелось вернуться домой, но дома, который она знала, более не существовало.

Тэра и не заметила, как император отошел назад, уступая дорогу шелкокрапинной коляске, с гудением проехавшей по черному песку и остановившейся перед ней.

– Я принесла это для тебя, – произнес голос дрожащий и хриплый, но такой знакомый. В протянутой руке была тарелка с семенами лотоса.

Взгляд Тэры сфокусировался на лице женщины, сидящей в коляске. Кожа ее была покрыта морщинами, а волосы поредели и стали совсем седыми, но улыбка осталась в точности такой, какой она ее запомнила.

– Дзоми! – Тэра упала на колени и обняла свою бдительную слабость, зеркало своей души.

Пока гремела музыка и взлетали фейерверки, пока рекой лились кьоффир и сливовое вино, пока стучали палочки для еды и скрежетали ножи, пока «муфлонью губку» подавали вместе с компотом из диких обезьяньих ягод и ледяной дыней, пэкьу-тааса Лурофир и император Дарокин совершали первые робкие шаги к началу новой главы в единой истории народов островов Дара и Укьу-Гондэ. Им предстояло наладить взаимовыгодную торговлю при помощи кораблей-скелетов из арукуро токуа и механических крубенов с шелкокрапинными двигателями, организовать обмен товарами и идеями, духовными портретами, книгами и легендами, установить круговорот людей и языков.

А вдали от берега между тем резвились в свете звезд крубены – то было самое благоприятное из всех возможных предзнаменований.

Две фигуры – одна в коляске, а другая идущая рядом с ней – удалились от многолюдья, найдя спокойный уголок на пляже под звездами.

Они рассказывали друг другу истории о времени, проведенном в разлуке. Но пока только в самых общих чертах – у них будет еще много ночей, чтобы восполнить пробелы. Они строили планы: сперва посетить могилы Куни и Джиа, Тиму и Фиро, Луана и Гин, Аки и Оги, а затем пожить вместе с Фарой и ее семьей в далеком горном имении ее дорогой подруги Модзо Му, прапраправнучки Суды Му, легендарного повара-отшельника эпохи государств Тиро.

– Фара отреклась от престола в пользу Дьаны, как только почувствовала, что ситуация достаточно стабильна, – сказала Дзоми, скармливая Тэре очередное семечко лотоса. Горькую зеленую сердцевину в нем заменили на сладкую начинку из меда, маринованных обезьяньих ягод и засахаренного имбиря. – Они с Кинри взяли детей и отправились путешествовать по Островам инкогнито, отклоняя все приглашения посетить столицу. Вот почему Фара не поехала со мной сегодня: заявила, что хочет лишь повидать сестру, а не играть роль в очередном политическом спектакле.

Тэра рассмеялась:

– Фару никогда не привлекала политика. Представляю, как она мучилась, когда была вынуждена исполнять обязанности императрицы.

– Но надо признать: она была хороша в этой роли. Хотя правление Фары оказалось коротким, созданные ею прецеденты укоренились в конституции Дара.

– Не могу представить, чтобы она оставалась праздной после отречения от престола, – заметила Тэра. – Фара всегда была беспокойной и деятельной натурой, романтиком до глубины души.

Она угостила Дзоми семечком лотоса, на этот раз с начинкой из соленой сливы. Дзоми улыбнулась ей. Словно бы сам воздух вибрировал в такт их радости.

– Ты хорошо знаешь младшую сестру, – ответила Дзоми. – Между прочим, существует гипотеза, что анонимным автором самого популярного сборника любовной лирики, а также пьесы «Хризантема и Одуванчик», этого знаменитого спектакля, который побил все рекорды и вот уже долгое время не сходит со сцены в «Птичнике», является не кто иной, как наша Фара. Я спрашивала, но она так и не признала за собой эти заслуги.

– Я просто рада, что Фара жила и продолжает жить той жизнью, о какой мечтала, – промолвила Тэра с ноткой грусти в голосе. – Нам следует заставить ее приготовить нам роскошное угощение – в знак извинения за то, что не приехала встретить меня.

Дзоми порывисто взяла ее за руку:

– Иногда мне кажется, что нам стоило в свое время поступить так, как поступила она.

Тэра услышала в этих словах невысказанную печаль по жизни, какую они могли провести вместе.

Она любила ту жизнь, которую прожила, и Дзоми тоже. Но удел смертных – постоянно испытывать сожаления и никогда не быть свободными от сомнений.

– Мы расширили свои души, поместив в них разные любови и посвятив себя многим служениям, вместо того чтобы раствориться в одном большом романе. На лицах у нас сейчас больше морщин, чем осталось сделать вздохов нашим легким. – Тэра положила ладонь на лицо Дзоми, нежно гладя пальцами ее не утратившие с возрастом красоты щеки, орошенные слезами. – Пусть мы стоим на берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает, но мы не согласимся поменяться местами с бессмертными богами.

Они поцеловались, обнялись и слились воедино, растворившись в вечном несмолкающем хоре милосердных приливов.