Пан, первый месяц двенадцатого года правления Сезона Бурь

В самом дальнем северо-западном углу Пана размещался район под названием Солнечное Пятно – то была наименее застроенная и самая удаленная от дворца часть города. Когда Куни Гару после пожарища Гегемона отстраивал Пан из руин, Кого Йелу отвел этот округ под земледелие и лесное хозяйство, чтобы он служил стратегическим резервом внутри городских стен на случай, если столица вдруг подвергнется долгой осаде.

Здесь не было шумных рынков, дорогих ресторанов или домов индиго, как не было и посвященных богам храмов, полных курящихся благовоний и распевающих монахов, богатых особняков знати или чиновников. Городской гарнизон держал пашню под паром, а лесные участки в первозданном состоянии, используя их иногда для учений. Весной и летом сюда приходили дети, чтобы запускать воздушных змеев или играть в солдат и мятежников, тогда как горожане постарше собирались группами по утрам и вечерам, дабы насладиться пением диких птиц, свивших тут свои гнезда.

Имелось, однако, посреди района Солнечное Пятно большое пространство, обнесенное стенами. По парапетам день и ночь ходили патрули, а примыкающая к стенам полоса шириной приблизительно в сто шагов была полностью очищена от покрывающей ее растительности. Сюда вела из центра столицы единственная дорога, охранявшаяся во многих узловых точках. Этот миниатюрный тайный город внутри города был местом, где Двор Одуванчика размещал определенную категорию важных гостей: высокопоставленную феодальную знать с дружинами, вождей и послов с архипелага Тан-Адю, главарей пиратов или мятежников, сдавшихся в обмен на помилование и титулы, а также дипломатические миссии с оккупированных льуку Руи и Дасу.

В годы правления императора Рагина подобных визитеров селили в кварталах прямо у стен дворца, но императрица Джиа в самом начале регентства выстроила новую, обнесенную стенами резиденцию. Она полагала, что удаление таких гостей от центра города способствует возвышению достоинства трона и укрепляет безопасность столицы. От уверенности на грани надменности до подозрительности на грани паранойи – столь разительная перемена позиции, как ничто иное, высвечивала разницу в стиле управления и поведения между Куни и его первой женой. В данный момент единственными обитателями обнесенной стенами резиденции были члены делегации льуку. Хотя с того дня, как они приехали в Пан, прошло немало недель, а дара уже успели встретить Новый год, Трон Одуванчика до сих пор так и не давал ответа на требование послов встретиться с императором Монадэту. Гори Рути, назначенный для связи с льуку, под разными благовидными предлогами неизменно отклонял их все более настойчивые просьбы. Хотя Рути утверждал, что льуку не являются пленниками, он вежливо отказывал им в разрешении посмотреть собственно Пан, а вместо этого обещал привезти все, что им нужно.

Пэкьу Дьана и Гозтан Рьото догадывались, что от них что-то скрывают, – вероятно, имело место яростное противостояние между императрицей Джиа и императором Монадэту. Но при всем их беспокойстве насчет неминуемого краха Укьу-Тааса парламентарии понимали, что у них нет иного выбора, кроме как ждать, копошась, словно крабы в котле, где вода с каждой минутой становится все горячее.

Звуки бьющегося фарфора, удивленные крики, треск ломаемой мебели…

Дьана помчалась по длинному коридору к спальне Тодьу, откуда доносился весь этот шум.

…Торопливые шаги, сердитые возгласы, яростный рев, вырывающийся из горла мальчишки…

Дьана перешла на бег.

Поначалу состояние Тодьу улучшилось. Откликнувшись на просьбу Дьаны, Гори Рути и госпожа Раги вызвали лучших врачей Пана, чтобы исцелить Тодьу от жажды тольусы. Маститые лекари, впервые столкнувшиеся с подобным недомоганием, перепробовали все известные им самим и рекомендованные коллегами средства, помогающие против различных форм зависимостей: дорогие отвары из редких трав; тайные рецепты, передающиеся из поколения в поколение; особые разновидности табака и сонных трав; шелкокрапинные встряски…

…Возня, звуки борьбы, крики боли…

Некоторые сочетания этих методов вроде как помогали. Тодьу сумел разорвать порочный круг перемежающихся периодов наркотического сна и вспышек безрассудного буйства и вернуть себе разум. У Дьаны полегчало на сердце: значит, есть еще надежда для страдающих от жажды льуку!

Но стоило лишь Тодьу начать нормально питаться, набраться сил и сообразить, где они находятся, как он немедленно принялся обвинять сестру.

– Ты предательница! – кричал он. – Презренная дара-рааки! Если бы мать увидела тебя, то размозжила бы тебе череп! Никогда тебе не летать на облачном гаринафине!

Он нападал на лекарей, царапался, пинался, сучил кулаками, орал, что не примет никаких лекарств от грязноногих. Не оставалось иного выхода, кроме как применить силу. Мальчика связали и продолжили давать ему снадобья через трубки, вставленные в нос и в горло.

Но лечение не помогало. Первоначальное улучшение и исчезновение симптомов оказалось временным, и жажда тольусы вернулась в еще более выраженной форме. Периоды забытья теперь длились дольше, а приступы бешенства во время кратких пробуждений становились все более ожесточенными.

…Очередной душераздирающий вопль: «Предатели! Предатели! Дьана, я тебя убью…»

Как будто нож провернули в сердце Дьаны: дыхание перехватило, в глазах померкло, и она покачнулась.

Пара крепких рук подхватила ее, остановив падение. Это была Гозтан.

– Не надо, вотан, – промолвила тан. – Ты ничего не в силах поделать.

Она продолжала удерживать девочку, пока та вырывалась, отбиваясь руками и ногами, бессильно рыдая по брату, которого знала всю жизнь, но теперь больше не узнавала.

Наконец Дьана стала брыкаться менее отчаянно, а потом и вовсе прекратила сопротивляться. Гозтан выпустила ее.

– Позовите Гори Рути, – ледяным тоном произнесла юная пэкьу. – Мы достаточно долго ждали нашего дядю, но более медлить нельзя. Давайте выясним, из плоти или из камня сердце у нашей бабушки.

Бледный свет не греющего зимнего солнца лился в окно, покрытое морозным узором так, что через него ничего нельзя было разглядеть. На фоне этой молочного цвета ширмы виднелись два силуэта: один – со спиной прямой, как гордая сосна, а другой – склоненный в позе просителя.

– Мы с Гори оба видели мальчика, – сказала госпожа Раги. – Это не обман и не уловка со стороны льуку. Он и впрямь уже стоит на берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает. Неужели вы даже не посмотрите на него, ренга?

– Не называй меня так, – ответила Джиа шепотом. – Нельзя, чтобы слышали, как ты обращаешься ко мне подобным образом.

– Но он же сын принца Тиму, ваша плоть и кровь, – продолжила Раги, как будто ничего не слышала. – Ну просто вылитый Тото-тика в детстве. Мне помнится…

Джиа дрогнула было на краткий миг, но сразу же взяла себя в руки:

– Что проку, если я его увижу? Я понятия не имею, чем болеет это дитя. Льуку страдают от посланного богами мора – никакие смертные руки не в силах его отвратить.

Раги заколебалась.

Императрица видела, что молодая женщина, которую она воспитала как родную дочь и которая никогда прежде не испытывала по отношению к ней сомнений, борется с этим новым для себя чувством.

Лучик радости согрел сердце Джиа, словно капли весеннего дождя напитали иссохшие корни.

«Я правильно поступила, отослав ее в свое время прочь. И хорошо, что я не заставила ее разделить судьбу „плавников дирана“. Раги свободна от меня. Она может и должна сомневаться во мне, но, подобно льуку, никогда не должна получить подтверждения, будто это я ответственна за жажду тольусы».

Раги попыталась было заговорить, но Джиа вскинула руку.

– Я устала, – объявила она, не покривив при этом душой. – И хочу побыть одна.

Госпожа Раги низко поклонилась, после чего ушла.

Джиа выждала, когда шелковые лепестки перестанут вращаться, подтверждая, что ведущий к ее опочивальне длинный извилистый коридор пуст. Лишь тогда она позволила своему лицу исказиться, а спине сгорбиться, в один миг состарившись на десять лет.

Джиа молча смотрела на табличку с именем Тиму в углу. Она крепко сжала веки, но все ее усилия оказались тщетными: крупные жгучие слезы катились из-под ресниц.

«Нами бессознательно управляют образы наших личных страхов, жалость, пробуждаемая сочувствием. Даже перекошенное лицо Скелета-Хохотуна до сих пор преследует меня во снах.

Но я должна думать о другом – о страданиях тысяч и миллионов подданных Дара. Разве можно забывать о стариках, которым льуку размозжили черепа, о родителях, которых принудили поедать плоть своих детей, о женах, которых заставили кастрировать собственных мужей? Безымянные и безликие души не обрели покоя под землей, их смерть по-прежнему остается неотмщенной.

Я должна отвратить свое лицо от моего внука, чтобы не поддаться слабости кровной связи, не предать память всех остальных жертв».

Эта ночь выдалась неимоверно холодной и темной. Внезапно поваливший снег застил луну и звезды. Вода в колодцах и цистернах замерзла. Стражники, которым полагалось обходить стены, жались в своих коморках в дозорных башнях, пытаясь согреться дешевой водкой из сорго, обжигающей горло…

Эта ночь выдалась на редкость хлопотной. Все в столице готовились к коронации принцессы Фары, по улицам шли тяжело нагруженные товарами караваны, рабочие убирали снег в местах предстоящих пиршеств, представлений, огненных потех, процессий…

Эта ночь выдалась невероятно утомительной. После еще одного дня напряженных переговоров с Гори Рути и беспокойства за ухудшающееся состояние брата Дьана уснула, как только голова ее коснулась подушки. Гозтан и другие таны тоже пошли спать, и даже наро, надзирающие за связанным Тодьу, задремали…

Трудно судить, стали ли последующие события результатом божественного вмешательства, простым совпадением или же непредсказуемым капризом, свойственным природе вселенной.

Определенно известно было лишь одно: когда пожар в гостевых апартаментах обнаружили, тушить его было уже поздно.

Кашляющую, кричащую, брыкающуюся спросонья юную пэкьу протащили по задымленным коридорам, пока она не оказалась на пустом дворе, бессильно наблюдая за тем, как языки пламени на объятых огнем строениях устремляются к небу, полному кружащихся снежинок, подобно орде сражающихся гаринафинов.

– Дьу-тика! Дьу-тика!

Гозтан с трудом удерживала готовую броситься обратно в пламя девочку. Должно быть, Тодьу сумел каким-то образом освободиться и устроил пожар. Взять воду для тушения огня в замерзших колодцах не получалось. Посланцы, которых отправили за городскими пожарными командами, застряли на запруженных народом улицах. К тому времени, когда прибыли повозки с водой из центральных цистерн столицы, которым специальные печи не давали замерзнуть, тушить было уже нечего.

– Это она сделала, – едва слышно проговорила Дьана. Глаза девочки горели ненавистью. – Это все она подстроила.

– Я не ожидала тебя увидеть, – сказала Джиа. Солнце едва поднялось, и опочивальня была залита золотистым сонным светом. – Разве сегодня не день коронации Фары?

– Императрица Шидзона настояла на проведении быстрой и простой церемонии. – Кого Йелу скользнул на место напротив хозяйки. Он был не в официальном придворном одеянии, но в простой мантии, придающей ему сходство с преподавателем одной из частных академий.

– Что ж, ей виднее, – заметила Джиа. – Хотя помпезные ритуалы соблюдаются не ради государя, но ради народа. Фара никогда не сумеет внушить подданным необходимое благоговение, если… Ладно, забудь, не мне теперь судить о таких вещах. Разве ты не обязан присутствовать на торжествах после коронации?

– Императрица Шидзона отменила все торжества. Она еще не оплакала своих братьев, как новая беда обрушилась на нас, подобно вчерашнему снегопаду. Тодьу, сын Тиму, погиб от жажды тольусы.

Джиа напряглась. Спустя несколько секунд она прекратила бороться с собой и горестно сгорбилась.

– Пэкьу Дьана, ваша внучка, проложила себе путь во дворец во главе делегации льуку, неся труп своего брата.

Тень гнева промелькнула на лице Джиа.

– А куда смотрела дворцовая стража?

– Императрица Шидзона приказала не причинять им вреда, – пояснил Кого. – Дьана требует, чтобы вы предоставили противоядие от жажды тольусы.

Джиа вздохнула.

«Фара всегда была слишком мягкосердечной. Но это не важно. Главное, что я сама отличаюсь твердостью. И я сделала так, что теперь не важно, кто сядет на пустующий трон».

– Льуку могут упорствовать в своем заблуждении, будто божественное наказание имеет земное происхождение, – ответила она. – Но в моих руках нет больше печати Дара. Какой смысл обсуждать со мной государственные дела?

– Да, это верно. – Кого Йелу склонил голову, тщательно обдумывая свои слова. – Здесь не зал заседаний Тайного совета. Я пришел просто навестить старого друга. – Он устроился в неформальной позе геюпа, как если бы снова оказался в Дзуди еще до того, как стал премьер-министром, а Джиа императрицей, – целую жизнь тому назад.

«Опять он за свое: никогда прямо не говорит того, о чем на самом деле думает».

– Последний визит перед тем, как меня казнят или сошлют на Тан-Адю? – спросила Джиа.

Невесть откуда взявшиеся силы вдруг наполнили ее, она выпрямила спину и села, приняв официальную позу мипа рари. На лице ее появилась безмятежная улыбка. Она шла в бой, быть может, в последний раз.

Кого Йелу внимательно посмотрел на сидевшую перед ним женщину. По сравнению с ним императрица была одета в яркие придворные одежды, хотя благодаря ее манере держаться и вести себя этот наряд казался готовыми к сражению доспехами. Впрочем, Джиа понимала, что ее суровый и неприступный внешний вид опровергается предметами, окружающими ее на полу: связка старых писем, с наполовину расплавленными логограммами, как если бы их держали на огне, с заполнявшими пробелы темными корявыми буквами зиндари; два детских одеяльца, красное и зеленое, с вышитыми на них толстыми нитками именами «Тото-тика» и «Рата-тика»; игрушечный деревянный меч, который часто видели в руках у маленького Фиро; маленький свиток с детскими рисунками, выполненными яркими красками, что используются для макияжа: красная губная помада, коричневая тушь, румяна для щек…

– Список выдвинутых против вас обвинений длинен, – сказал Кого Йелу. – Злоупотребление полномочиями регента, предательство по отношению к знати и полководцам императора Рагина, соглашательство с льуку, узурпация Трона Одуванчика, истребление «плавников дирана», когда те отказались поддерживать вашу неправедную власть. И самые тяжкие: коварное устранение консорта Рисаны и убийство императора Монадэту.

– Мне прекрасно известны выдвинутые против меня обвинения, – отозвалась Джиа и, помолчав немного, добавила: – Все они справедливы.

– Вы не желаете изложить на суде свою собственную версию событий?

– Свою собственную версию? – Она холодно улыбнулась. – История пренебрежительно смотрит на тех, кто старается оправдаться. Пусть сказители в чайных домах изображают меня как тирана, эгоистичную женщину, опьяненную властью, пытавшуюся украсть печать Дара у своих детей.

– Эгоистичную? – Вид у Кого стал задумчивый. – Меня, помнится, тоже однажды упрекнули в эгоизме, потому что я хотел построить себе большой особняк на деньги, позаимствованные из Имперского казначейства. Все мы носим маски.

У Джиа заколотилось сердце. Премьер-министр коснулся инцидента из давнего прошлого, когда он намеренно очернил собственное имя, чтобы усыпить подозрения Куни насчет питаемых им политических амбиций.

«К чему Кого вдруг это вспомнил? Неужели он в самом деле знает правду?»

– Иногда под маской ничего нет, – возразила она. И в душе выругала себя за дрогнувший голос.

«Ну почему я до сих пор жажду понимания, хотя моя цель – ввести всех в заблуждение?»

– В ту ночь, когда я принял у вас печать Дара, меня посетило видение, – промолвил Кого Йелу. – Мне явились боги Дара, исполинские фигуры из камня, но более живые, чем любая статуя, изваянная рукой смертного скульптора. Они настаивали, чтобы я непременно выяснил правду.

Джиа удавалось сохранять безмятежное выражение лица, хотя кровь шумела у нее в ушах.

– Ты никогда особо не прислушивался к предсказаниям оракулов, – заметила она. – Сны о богах суть прихоть праздного воображения, слишком эфемерная, чтобы ее взвесить.

– Возможно. Однако я полагаю, что не стоит пренебрегать полученным от богов сообщением. Вы ведь настаиваете, что это боги поразили наших врагов жаждой тольусы и обеспечили нам невероятнейшую из побед. А кроме того, утверждаете, подобно Гегемону, что были отстранены от власти не в результате собственных промахов, но потому, что боги против вас. Победить льуку, не отправив ни единого корабля, и удалить ваше величество от власти, не пролив при этом ни капли крови… Каждое из означенных событий само по себе уже удивительно; если же рассматривать их в совокупности, то невольно напрашивается сравнение с чудом.

– Не могу причислить себя к самым благочестивым персонам на свете, – хмыкнула Джиа, – но думаю, что лучше не вникать слишком внимательно в чудеса, иначе мы сочтем, что попросту не заслуживаем их.

Желая скрыть волнение, императрица принялась заваривать чай. Но когда она ставила котелок на жаровню, руки ее тряслись так сильно, что вода с шипением пролилась на рдеющие угли. Комната наполнилась паром и ароматным дымом, смягчив жесткий свет зимнего солнца и вызывая в памяти образ Рисаны, ловкой фокусницы, с легкостью умевшей представить правду в виде вымысла.

– Пути богов загадочны, – проговорила Джиа, сглотнув, чтобы смочить пересохшее горло.

– Зато пути смертных следуют вполне понятным шаблонам, – отозвался Кого Йелу тоном безмятежным, как поверхность озера Тутутика в безветренный летний день. – Пробудившись ото сна, я решил повнимательнее присмотреться к этому «чуду». И увидел много всего интересного, что заставило меня усомниться в справедливости выдвинутых против вас обвинений.

«Кого, не делай этого. Не надо».

– Ты никак собрался выступить в роли моего адвоката? – саркастически осведомилась Джиа, вскинув бровь. – У меня нет желания оттягивать неизбежное. Дни моих интриг миновали.

– Увы, моя дорогая старая подруга, когда дело доходит до хитроумных планов и маневров, мне не хватает ловкости, – промолвил Кого, слегка склонив голову. – Среди былых приближенных Куни я, без сомнения, был наименее талантливым из всех. Я не обладал способностью Гин читать поле боя, как доску кюпа, и вдохновлять солдат личным примером беззаветной отваги. Я был лишен способности Луана придумывать гениальные стратегические схемы и изобретать диковинные машины. Чем я был наделен, так это скромным даром к рутинной работе: умел внимательно просматривать гроссбухи от первой строчки до последней, проверять судовые реестры, процеживать сетью море повседневности в поиске ускользающих улик, восстанавливать историю, зашифрованную языком цифр, а не слов. Опыт закоренелого бюрократа имеет свои преимущества.

Джиа вздохнула. Рука ее перестала дрожать, как если бы она сумела усилием воли унять бурю, бушующую у нее в сердце.

– И какую же фантастическую повесть ты сумел прочитать таким образом?

– Полагаю, лучше всего будет озвучить факты, положить рыбу на весы, – проговорил Кого прежним тоном, размеренным и невыразительным. – Для воздушного замка, который я собираюсь построить, требуется надежный фундамент.

Джиа аккуратно засыпала заварку в две чашки и сделала ему знак продолжать.

– Я начал с конца – с тех слов признательности, которые вы прошептали мне, передавая печать Дара.

У Джиа сдавило сердце. Она пожалела о своем импульсивном поступке в Большом зале для приемов, – это было все равно как добавить ноги к изображению змеи на рисунке. Но теперь уже слишком поздно раскаиваться.

– Я была благодарна тебе за то, что ты не приказал дворцовым стражникам убить меня на месте.

Кого Йелу покачал головой:

– Мы оба слишком давно знаем друг друга, Джиа, чтобы прибегать к такой неумелой лжи.

Она молча приняла упрек.

– Так за что вы меня благодарили? Этот вопрос не давал мне покоя. Бескровный переворот был не тем, чем казался на самом деле. Я велел тщательно обследовать трупы «плавников дирана»…

– Тут нет никакой загадки, – сказала Джиа. – Я отравила их. Я воспитала этих девочек так, чтобы они сражались против любого, кто собирается причинить мне вред. Но «плавники дирана» отвернулись от меня в ту самую минуту, когда я в них больше всего нуждалась, – отказались убивать тебя и других министров-бунтовщиков, не захотели выполнять мой приказ. Расплата за столь непростительное предательство – смерть.

Кого Йелу невозмутимо выслушал эти объяснения, после чего продолжил:

– Вскрытие подтвердило, что «плавники дирана» были отравлены, но всплыла любопытная подробность: судя по окоченению тел, все эти женщины умерли задолго до начала официального заседания двора – за день, а то и два до него. К тому времени, когда вы грозились вызвать их, они давно уже пересекли Реку-по-которой-ничто-не-плавает.

Джиа ничего не ответила.

– «Плавники дирана» были беззаветно преданы вам, – продолжил премьер-министр. – Они бы сделали для вас все что угодно, в том числе срубили бы с плеч мою глупую голову, стоило лишь только попросить. Более того, даже если бы вы отдали им приказ сложить оружие, они бились бы за вас до последнего человека, полагая, что вас вынудили это сделать. Я полностью исключаю предположение, что они могли предать вас.

Джиа уткнулась взглядом в чашки с чаем.

– Напротив, создается впечатление, что некто, ожидавший бунта министров, заблаговременно устранил «плавников дирана», создав тем самым условия, чтобы переворот свершился с минимальным сопротивлением и без кровопролития.

– Ты не справедлив к ним, – заявила Джиа, и в голосе ее прозвучали металлические нотки. – Они были хорошими девочками и заслуживают, чтобы их запомнили как героинь революции… – Она осеклась, но было уже поздно.

Премьер-министр кивнул:

– На свой лад вы были настолько же преданы им, насколько и они вам. Да, «плавникам дирана» суждено было умереть, но вы хотели, чтобы их запомнили как героев, восставших против тирании, а не как пешек, принесенных в жертву тайному замыслу, не как изменниц Трону Одуванчика. Вам хотелось, чтобы их таблички находились в Зале мутагэ – ведь тогда всем этим женщинам, пусть даже у них не было детей, каждый год на Праздник ухода за гробницами благодарные потомки станут приносить памятные подношения.

Вода закипела. Джиа попыталась взяться за ручку чайника, чтобы наполнить чашки, но пальцы отказывались гнуться, стали вдруг неловкими и непокорными. Их никак не получалось сжать вокруг ручки. Императрица оставила попытки.

– С какой стати мне вдруг убивать единственных людей, при помощи которых я могла сохранить власть? – поинтересовалась она.

– Вопрос следует ставить иначе: действительно ли вашей целью было остаться у власти? – сказал Кого.

Пар скрыл лицо Джиа от его взгляда. Тем не менее премьер-министр продолжил:

– А еще гибель «плавников дирана» навсегда заткнула им рты. Эти женщины не подчинялись никому из генералов или министров. Они приходили и уходили, когда хотели, повинуясь лишь вам одной. Так какую же тайну они унесли с собой в могилу? Естественно, я начал с изучения тех мест на территории дворца, которые были доступны только для них и для вас. И первым делом заглянул в аптекарский сарайчик в Дворцовом саду, где вы разводили лекарственные травы.

– Это не более чем забава… – пробормотала Джиа.

– Несколько ящичков в сарае были слегка приоткрыты, и на дне одного из котлов обнаружился осадок. Я проконсультировался с Коллегией императорских врачевателей, и мне сообщили, что ингредиенты именно из этих ящичков входят в состав яда, при помощи которого лишили жизни «плавников дирана», а на дне котла – остатки того же состава.

– Ну да, я ведь уже призналась, что отравила их, – кивнула Джиа.

Она вроде как успокоилась. Взявшись за бамбуковую ручку, сумела, не расплескав кипяток, наполнить две чашки.

Ее собеседник покачал головой:

– Пол сарайчика был безукоризненно чистым; стремянка для доступа к верхним полкам висела на скобах; скамеечка для работы на коленях оказалась задвинута под стол; записные книжки аккуратно сложены в стопки, а стебли лекарственных растений в ящичках – уложены параллельными связками, ровными, как расчесанные волосы; даже пестики в ступках все указывали в одну сторону, словно тени солнечных часов в один час.

Джиа почувствовала себя как загнанный в угол кролик. Она внутренне заметалась, стараясь уклониться, ускользнуть, спрятаться.

– Мои учителя всегда подчеркивали, как важно оставлять за собой убранное рабочее пространство. Чистота на рабочем месте ведет к чистоте ума.

Но Кого Йелу был непреклонен:

– Как мог человек, столь одержимый чистотой, оставить открытыми те ящики и не помыть котел?

– Минутная беспечность.

– Вы никогда не были беспечной, Джиа. Если письмо из нескольких логограмм написано на слишком просторном для них свитке, то следует обратить внимание на пустые места: именно там и содержится настоящее послание. Когда сарайчик травницы идеально убран, за исключением нескольких случайно оставленных предметов, именно они и призваны сбить со следа. Отсутствие улик во всем остальном сарайчике – вот истинная улика.

Джиа закрыла глаза.

«Я либо перемудрила, либо, напротив, оказалась недостаточно умна. Но так или иначе, теперь уже исправить ничего не получится».

– Над чем бы ни работали вы в том сарайчике, вы полагали, что «плавники дирана» полностью удалили все с территории дворца, – произнес Кого тоном невозмутимым, как если бы описывал очередное усовершенствование бюрократической системы. – «Плавники дирана», естественно, не докладывали о своих перемещениях дворцовой страже. Тем не менее в документах, касающихся императорской кухни, имеется одна любопытная запись.

Джиа недоуменно посмотрела на него.

– Ви и Шидо росли сиротами и в детстве голодали, а потому так и не избавились от привычки экономить и очень внимательно относились к любым мерам, связанным с провизией. Направляя заказ на императорскую кухню, они никогда не просили больше порций, чем было в тот день «плавников дирана» во дворце. Сверяясь с книгой заказов, легко установить, сколько «плавников дирана» находилось на месте в тот или иной день, и выяснить даты, когда кто-либо из них отправлялся прочь, дабы выполнить некую миссию.

Джиа бессильно хмыкнула.

«Ну кому еще могло прийти в голову проверять записи с кухни?.. Недаром Куни так высоко ценил Кого».

– Выяснив сие, я разослал по лавкам Пана циркуляр с требованием предоставить мне книги учета. Сопоставив размеры и продолжительность экспедиций с закупками снаряжения и припасов на соответствующие даты, можно сделать вполне обоснованное предположение об их назначении. Например, меховые одежды и шипы для обуви необходимы в случае подъема на заснеженные пики вроде горы Рапа. Догадки эти можно проверить, расспросив обитающих у подножия горы жителей, не видели ли они там в означенные дни чужаков, подходящих под описание «плавников дирана». Поездка на Волчью Лапу, напротив, требует нанять корабль…

Пока Кого Йелу продолжал перечислять факты, Джиа прихлебывала чай. Послушать его, так все было просто, но она прекрасно представляла, каких усилий стоило ему брести с неводом по морю ничего не значащих сведений, следуя за проблеском хвоста дирана. Только настоящий гений бюрократии, способный вычленить один подозрительный взгляд среди тысяч отчаянных пар глаз, способен осуществить такую работу.

– …Вас не удивит, полагаю, что Тифан Хуто вел подробные записи своих сделок с пиратами. Старейшины клана Хуто были только рады предоставить их мне, когда поняли, обвинение в сообщничестве с кем может быть против них выдвинуто. Хотя Хуто шифровал записи в гроссбухах, употребляя термины «красный рис» и «золотой рис», этот код не составило труда взломать, стоило только допросить его управляющих и главарей пиратского флота, которые предпочли сдаться, когда контрабандная торговля с льуку закончилась, а моря стали патрулировать более энергично…

Столько улик уничтожить Джиа попросту не могла, ибо тогда само их уничтожение превратилось бы в улику. Как бы ни хотелось ей контролировать все и всегда, неизменно происходило что-нибудь неожиданное: обращение Фиро к народу, появление скрытых талантов, найденных Дзоми вне рамок имперских экзаменов, неутолимое стремление Кого выяснить правду… Должно быть, это боги ополчились против нее.

– В конце концов разведка с гаринафинов и воздушных кораблей обнаружила близ вершины горы Рапа выжженное поле, – продолжил Кого. – Я отправился туда, чтобы исследовать остатки, которые оказались весьма интригующими. Например, я нашел обломки того, что могло быть гигантскими зонтиками от солнца, вроде тех, которые используют продавцы сливового цвета, чтобы сымитировать зимний свет летом. Еще пример: имперские ботаники разыскали в пепле со сгоревшего поля ягоды дзоми, которые они определили как некий новый сорт, причем не дикорастущий, но явно выведенный искусственным путем, что наводит на мысль об опытном селекционере…

– Довольно, – прервала его Джиа. – Ты премьер-министр, а рассуждаешь, как какой-нибудь сказитель из чайного дома, считающий любую незначительную деталь доказательством великого заговора. Ты громоздишь домыслы на допущения, а догадки на намеки, и в результате получается невообразимая мешанина. Все это пустопорожняя болтовня. У тебя нет доказательств.

– Теории заговора имеют одно неприятное свойство, – промолвил Кого, встретившись с ней взглядом, – иногда они оказываются верными.

– Аудиенция окончена, – объявила Джиа. На миг ее устами снова заговорила императрица Дара. – Можешь идти.

– Я еще не рассказал вам свою историю – ту историю, которой я заполнил пустые места.

– Мне это порядком надоело, – отрезала Джиа. – Уходи!

«Я не могу этого вынести. Не могу».

– Некоторым историям нужен особый рассказчик, но этой требуется особая аудитория. Я никогда ничего у вас не требовал, мой дорогой старый друг. Но сейчас я прошу вас выслушать мою историю. Неужели вы не удовлетворите мою просьбу?

Джиа долго смотрела на него. Потом плечи у нее опустились, а спина согнулась. Признав поражение, она кивнула.

Кого Йелу отхлебнул из чашки. И, не отрывая взгляда от императрицы, начал говорить.

– Боги наделяют каждого из нас разными дарами, и долг смертных употребить их с наибольшей пользой. Мы описываем эти дарования как нашу природу.

Жила-была некогда женщина по имени Джиа Матиза. Родилась она в Фасе, полюбила в Кокру и вошла в возраст, когда границы между старыми государствами Тиро исчезли. Она была одаренной травницей, умевшей выводить новые сорта растений. Но вот только Джиа была не из тех, кто ползает на коленях, уткнувшись носом в землю. Ей требовалось парить высоко, выше любого воздушного змея, выше сокола-мингена, выше воздушного корабля – так, чтобы она могла обозревать все вокруг и возделывать великий сад, называемый Дара.

За время полных хаоса лет восстания против империи Ксана и последовавшей за ними войны Хризантемы и Одуванчика на душе ее остались незаживающие шрамы от убийств и страданий, нанесенные как Амбициями Знати, так и Отвагой Дикарей. А потому когда после образования новой империи Джиа стала императрицей, то решила превратить Дара в мирную страну, избавившись от тех мужчин и женщин, которые используют насилие ради достижения своих личных целей.

«Сто цветов заслуживают лучшей доли, – сказала она себе. – Мой долг – воплотить мечту в жизнь».

Но тут из-за Стены Бурь вдруг появился чужеземный флот, и на берегах Дара высадились захватчики-льуку, не знающие пощады и не следующие честным правилам ведения войны. И тогда Джиа, против ожиданий, пришлось извлечь из ножен Милость Королей и, как это ей ни претило, все-таки прибегнуть к крови и железу, ведь в противном случае ее прекрасный сад был бы разрушен ненасытной жадностью и безграничной жестокостью льуку.

Подобно многим другим дара, она пережила в ту пору боль и утраты. Ее муж погиб на войне, как и ее самый отважный полководец. Старший сын попал в плен, а дочь покинула Дара в погоне за весьма призрачной возможностью нанести удар в самое сердце врага. Джиа поставила на кон собственную жизнь и жизни близких, считая это своим долгом.

В итоге было достигнуто хрупкое равновесие, и Острова разделились. Одна часть стала вотчиной захватчиков, стремившихся ни много ни мало к истреблению всего коренного населения. Ради достижения этой цели льуку были готовы на все: они не собирались останавливаться ни перед какой жестокостью, не гнушались никаких зверств.

Джиа, со своей стороны, осталась во главе обугленных руин другой части империи, разрываемой на части противоречиями. Некоторые дара призывали к войне, к спасению тех своих соплеменников, кого убивали за морем. Казалось бы, разве можно отклонить их справедливые требования? Но Джиа знала также, что борьба с льуку означает неминуемую смерть покоренного населения. У войны своя собственная логика, и вовлеченные в нее народы все более уподобляются своему врагу. Этот путь ведет к опасному безумию, гибели миллионов людей и в конечном итоге – к террору тирании, оправданной жаждой завоевания.

Как спасти Неосвобожденный Дара, не превратив его в поле, усеянное костями? Как победить льуку, не окрасив море кровью? Как пожать урожай справедливой победы, не истребив семена сострадания, не отравив солью почву надежды, не растоптав нежные стебельки грез о лучшем Дара? Как одолеть врага, угрожающего истреблением всего народа Дара, при этом не погубив и не развратив душу самого Дара?

Джиа требовалось придумать план неприметный, как движение ледников госпожи Рапы, безжалостный, словно воля Гегемона, но при этом такой хитроумный, чтобы обнаружить его было бы так же сложно, как укус Шипа Крубена, клинка госпожи Миры. В этом заключался ее долг.

И тогда Джиа раздвоилась. Одна ее половина стала убежденной моделисткой, покровительницей открытий и изобретений; идеальным сувереном моралистов, воплощавшим достоинства через ритуалы; мудрой наставницей-поточницей, управлявшей по принципу «чем меньше вмешиваешься, тем лучше»; но превыше всего – законодательницей-воспламенисткой, реформировавшей законы и саму государственную систему так, чтобы поощрять рост хорошего, вовремя вскрывать гнойники и препятствовать разложению.

Тем временем вторая ее половина трудилась под покровом тьмы, строя хитроумные замыслы и придумывая сложные схемы, устраивая заговоры и сбивая окружающих со следа, обманывая и уклоняясь, совершая такие поступки, что моралисты в ужасе отшатнулись бы, сочтя их злодействами. Она вела долгую игру, истинные цели которой были сокрыты как от друзей, так и от врагов.

И как всегда, Джиа обратилась к искусству культивирования растений.

Она избавилась от консорта Рисаны, чтобы молодой император не смог бросить вызов ее власти регента. Она пошла на поклон к завоевателям, попросив мира и тем самым посеяв в их уме семя гордыни, веру в то, что она эгоистична и труслива, убедив врагов во мнении, что народ Дара слаб и боится войны. Со временем это семя разрослось до непоколебимой уверенности, неоспоримой догмы, стало краеугольным камнем Укьу-Тааса.

Пока свободный Дара под эгидой мирного регентства становился все сильнее, захватчики в завоеванных землях все глубже погрязали в последствиях своего неумелого и неразумного правления. Джиа отвечала тем, что посылала им все больше дани и распространяла слухи о скором прибытии подкрепления из-за Стены Бурь. Дань и слухи удобряли и орошали почву, способствуя росту среди льуку самых пагубных тенденций. Варвары стали зависимы от плодов кажущейся покорности Дара, не замечая своей собственной слабости.

Аппетит, если его неустанно поощрять, перерастает в зависимость, превращается в болезнь, которая ведет к самообману, саморазрушению, самоуничтожению. Именно на это и сделала ставку Джиа.

Льуку традиционно наслаждались галлюциногенным эффектом тольусы, которую мы называем ягодами дзоми. Искушенная травница, Джиа знала, как усилить естественное действие семян путем селекции. «Плавники дирана» организовали контрабандные поставки этого снадобья в Неосвобожденный Дара при помощи пиратов и нечистых на руку торговцев, которые были готовы продать родину ради барыша, не сознавая, что они являются лишь камушками на доске в великой партии императрицы в кюпу.

Со временем захватчики стали полностью зависеть от Джиа: дань была нужна им для поддержания тела, а новый сорт ягод дзоми – для поддержания духа; льуку все глубже проваливались в грезы, в которых казались себе несокрушимыми, возлюбленными детьми богов.

Джиа приходилось хранить свой план в тайне, не доверяясь никому. Танванаки была отнюдь не глупа, а в Дара хватало предателей, готовых продать пэкьу то, что она хотела купить: сведения, технологии, даже похищенных инженеров и механиков. Однако наряду с этим имелась и еще одна, более важная причина для соблюдения секретности: план Джиа предусматривал действия, которые народ не согласился бы предпринять, цена была столь высока, что народ не готов был ее платить.

Чтобы добиться нужного эффекта привыкания к ягодам дзоми, императрица ставила эксперименты на заключенных. Дабы обеспечить личный контроль за исполнением своего плана, Джиа приходилось избегать передачи власти законному наследнику трона. Стремясь подтолкнуть льуку к падению, она вынуждена была поощрить своего сына, марионеточного императора-пленника, борющегося за улучшение положения местного населения, к чрезмерному рвению в воплощении идеалов моралистов, даже если это означало напрямую подвергнуть опасности его жизнь. Джиа действовала без ведома и без согласия Тиму, используя его вслепую.

Ужаснее всего было то, что ради успеха своего предприятия ей требовалось не дать льуку смешаться с коренным населением Островов, не позволить им привиться на ветку народа Дара. Следовало воспрепятствовать построению эффективной государственной машины, способной неуклонно заставлять порабощенные туземные таланты, знания и умения служить льуку, возвышая Укьу-Тааса. Это означало, что Джиа необходимо постоянно подрывать позиции сторонников мирного сосуществования и усиливать непреклонных, обрекая население завоеванных островов на невыразимые страдания.

Джиа видела в этом свой долг. Зубы на доску.

И когда император Монадэту потеснил ее и начал кампанию по освобождению захваченных островов, Джиа пришлось заставить его армию отступить и отказаться от плодов принесенных жертв, во избежание жертв еще больших. Сие привело к смерти молодого императора, хотя Джиа ничего такого не хотела и все бы отдала, лишь бы этого не случилось, – жаль, что она не могла доверять никому, кроме себя самой.

Она нарушила все принципы морализма, все нормы этики. И прекрасно понимала, что, если правда о ее поступках откроется, ее наверняка остановят собственные министры и генералы, а в особенности Фиро, этот наивный ребенок, видевший в Милости Королей легендарный клинок, а не ужасное лезвие без рукояти, которое причиняет сражающемуся им столько же вреда, сколько и врагу.

Чтобы помешать кому-либо заподозрить ее истинные намерения, Джиа отвлекала наблюдателей, черня собственное имя. Она изображала из себя узурпатора, сделала фаворитом принца Гимото, которого вовсе даже не собиралась возвышать над истинным наследником, окружила себя красивыми юношами, давая повод думать, что не знает границ в удовлетворении собственных аппетитов, репрессировала генералов и принижала ветеранов, всячески усиливая впечатление, что ее цель заключается исключительно в умиротворении льуку.

Джиа выжидала, когда льуку не только сделаются полностью зависимыми от улучшенных ягод дзоми, но также станут жертвами самообмана. А уж когда плоды ее плана наконец созреют, придет время действовать без жалости. Подобно всем великим отравительницам, Джиа работала ловко и неприметно. Тольуса была наркотиком, доступным лишь льуку и перебежчикам высокого ранга, и не затрагивала простое население. А отравляющий эффект складывался из двух компонентов: потребления улучшенной тольусы и последующего воздержания.

Но императрица не была удовлетворена. Наделенная умением заглядывать за горизонт, она видела опасность в результате собственных действий.

Ее мечтой всегда было создать Дара, в котором совершенно не важно, кто сидит на троне. Даже самый лучший король рано или поздно умрет, только хорошая государственная система способна обеспечить счастье народа на длительный период, за пределами жизни одного смертного. Но план Джиа предусматривал применение тайных инструментов, не подвластных закону, содержание военной силы, не подконтрольной гражданской власти, концентрацию власти, не знающую ограничений легитимности, консенсуса, регулирующих и сдерживающих инструментов.

Чтобы разбить льуку, не развязывая при этом войны, ей следовало превратиться в тирана. Чтобы спасти людей, избавив Дара от разложения, ей приходилось разложиться самой. Этот парадокс создавал проблему, которая требовала разрешения.

Поступки основателей империи служат конституционными актами для следующих поколений и имеют силу прецедента. Джиа не могла допустить, чтобы ее пример проторил дорогу для новых тиранов: будущих Гегемонов, Гин Мадзоти, Фиро и даже – это особенно важно – для другой Джиа.

И тогда императрица стала параллельно реализовывать второй план: создавать, формировать, тренировать и усовершенствовать живую машину государства. Собрав способных советников и разбив их на соперничающие друг с другом команды, она воплотила идею воспламенистов, считавших, что людьми движут скорее стремление побеждать и нежелание проигрывать, чем высокие идеалы моралистов, направленные на достижение великой мечты, а не на удовлетворение насущных потребностей. Отступив в сторону и передав власть постепенно разраставшейся и очищавшей свои ряды бюрократии, Джиа подтвердила уверенность моделистов в том, что из отдельных элементов, каждый из которых предназначен для решения своей задачи, можно собрать огромную машину, направленную на достижение одной цели. А еще это отвечало архетипу поточников о гармоничном потоке, возникающем из первоначального хаоса.

Накрыв вуалью Трон Одуванчика, чтобы изолировать его от законного наследника, она также поместила пальцы многих на рукоять меча под названием Милость Королей. У народа всегда есть право восстать с оружием против тирана, но Джиа хотелось найти другой путь – такой, который в случае необходимости позволит саду отстранить сбившегося с пути садовника, не принеся в жертву жизни миллионов. Она готовила собственное падение, создавая прецедент мирного восстания, системного переворота, бескровного акта государственной измены.

Миг настал. Плантации ягод дзоми на горе Рапа были сожжены дотла. Тифан Хуто сам разодрал себе горло. Льуку погрузились в пучину жажды тольусы, и буквально за одну ночь несокрушимая империя, построенная на жестокости и обожествлении смерти, рухнула.

И почти в тот же миг семена, вброшенные Джиа в совесть госпожи Сото, дали всходы и расцвели. Сото обнародовала правду – по крайней мере, ту часть правды, которую Джиа хотела открыть, – о том, как императрица предавала и убивала.

Джиа добилась успеха, но при этом была внутренне опустошена. Мучительные годы реализации плана против неумолимого врага подтачивали ее сердце; вина за жестокие поступки в отношении безвинных жертв отягощала совесть. Она была рада, что саморегулирующаяся, самокорректирующаяся государственная машина, построить которую ей стоило стольких трудов, оказалась в итоге достаточно мощной, чтобы преодолеть власть суверена, и готова бросить вызов ей самой.

Подобно шелкопряду, довершившему последнюю петлю перед тем, как запечатать себя в кокон и отправиться в этом саване в кипящий котел, она убила самых преданных своих защитниц – женщин, которых любила, как родных дочерей, – и запустила революцию, направленную против ее власти. Императрица намеревалась унести тайну с собой в могилу. Она хотела стать последней одинокой жертвой, необходимой для запуска нового режима, – режима, при котором империя Дара не станет больше полагаться на мудрого правителя, но будет мудрой сама по себе.

Умело исполненный план не отличим от чуда, особенно если его творец способен проявлять по отношению к себе жестокость неменьшую, чем к своим врагам.

Кого Йелу умолк.

По лицу Джиа струились слезы.

Ее поняли, ее увидели. Хотя она старалась заковать свое сердце в лед и смириться с непониманием, однако стремление обрести родственную душу, почувствовать, как твое сердце бьется в такт с другим, не умирает никогда.

– Ты сплел чудесную историю, – заметила Джиа, утерев следы слез и предприняв последнюю отчаянную попытку дать бой. – Но это всего лишь история.

– Не могу в одиночку претендовать на лавры автора, – промолвил Кого. – Дзоми тоже разделяла мои подозрения. Мы слили воедино наши знания и латали дыры в конструкциях друг друга, пока не убедились, что рыба взвешена достаточно точно. Нет историй более чудесных, чем истории правдивые.

– Неординарные догадки требуют неопровержимых доказательств, – возразила Джиа: она скорее прохрипела, чем проговорила эти слова.

Взгляд Кого лучился сочувствием. Он увидел на ее лице все необходимые доказательства.

– Вы были одновременно режиссером и ведущей актрисой представления в Большом зале для приемов, – заключил премьер-министр. – То была кульминация обмана длиною в жизнь, затеянного ради блага народа Дара, ради воплощения мутагэ. То была грандиозная работа, достойная императрицы Дара. – Кого преклонил колени в мипа рари, после чего с трудом распрямил спину. Груз лет и бремя ответственности не щадят никого. – Но и в финале это было постановочное действо, – продолжил он более суровым тоном. – Бескровная революция – это ложь.

– Любой шаг государя и повелителей Дара – это спектакль, – парировала Джиа. – Такова природа политики. Но даже постановочное действо, если зрители в него верят, способно войти в анналы истории и стать моделью, способной сдерживать и вдохновлять грядущие поколения. Эти постановки не ложь, как ты выразился, но прочное основание для лучшей жизни народа Дара.

– Я решил покинуть пост премьер-министра и уже объявил о своей отставке, – сказал Кого Йелу.

– Почему? – спросила Джиа в крайнем изумлении.

– Потому что я знал, что дело против Гин Мадзоти было сфабриковано, но все равно поддержал вас; потому что подозревал, что это вы убили Рисану, однако не дал своим подозрениям хода; потому что смотрел сквозь пальцы на ваши интриги, пока не погиб Фиро. Я являлся вашим сообщником, даже если сам не знал об этом.

– Но Фиро покончил с собой! – Джиа сжала кулаки. – Я хотела остановить его, я пыталась. Но он оказался слишком упрямым, видел все только в черных и белых красках… – Она осеклась. Было слишком поздно для объяснений. – Я обманывала тебя исключительно потому, что надеялась…

– Я понимаю, – кивнул Кого Йелу. – Я знаю, что вы хотели избавить меня и других членов Тайного совета от необходимости платить цену за такую победу над льуку – за убийства, предательства, страдания народа под гнетом поощряемых вами непреклонных. Вы намеревались расплатиться за все сами, сыграть роль негодяйки, избавив нас от бремени ответственности. Но мы все вовлечены в это. Ни один из нас не остался незапятнанным.

– Ах, Кого, Кого! Когда-то ты прекрасно понимал необходимость обмана и исполнения ролей, знал цену представлений. Что же случилось с тобой?

– Я постарел и стал менее циничным, – ответил он. – Более справедливое будущее нельзя построить на фундаменте лжи.

– Хочешь знать правду? – Голос Джиа звучал надтреснуто. Она встала, уставив дрожащий палец на собеседника. – Как, по-твоему, поведут себя моя внучка и ее таны, убедившись в справедливости своих подозрений, что это я отравила их тела, дабы сломить волю и способность к борьбе? Что скажут жители Неосвобожденного Дара, узнав, что я отчасти в ответе за их страдания, ибо поощряла перегибы со стороны льуку? Ведь зверства, совершенные непреклонными, превзошли даже самые темные мои фантазии… О боги, боги! Как, по-твоему, отреагирует простой народ, узнав, что выдвинутые Сото обвинения – это лишь верхушка айсберга, что я совершала ради Дара куда более жуткие преступления?

И Джиа непроизвольно принялась скрести ладони, как бы в намерении стереть с них невидимое пятно.

– Вы сделали то, что сделали, ради того, чтобы уберечь миллионы подданных от худшей судьбы, – произнес Кого Йелу. – Ваши поступки рассудит не закон, а сердца людей и долгий опыт. Вы всегда говорили, что подчинитесь суду истории, – история начинается в настоящем.

– Ты возлагаешь слишком большие надежды на простых людей, – заметила Джиа. – Узнав правду, они перестанут верить Трону Одуванчика и Тайному совету. Они близоруки, эгоистичны и находятся во власти сиюминутных страстей…

– А вы слишком низкого мнения о них, – возразил Кого. – Вы хотите создать систему тесно связанных друг с другом государственных институтов, которые будут служить народу Дара долгое время после вашего ухода, но система – ничто, если она не воссоздается, акт за актом, поколение за поколением, свободным народом, делающим выбор на основе полного знания фактов. Вы думаете, что способны к прозрению, но при всей своей мудрости вы не можете заглянуть так далеко, как глаза множества наших детей и их детей; не в ваших силах предсказать будущее. Народу Дара следует дать право видеть самому и самостоятельно прокладывать курс, рассказывая собственную историю.

«Ну ладно, – подумала она. – Я сделала, что могла. По крайней мере, мне удалось утаить самый главный секрет».

– Что ж, пусть люди получат свою правду, но потом не обижаются, – произнесла Джиа с безмерной усталостью. Не будучи больше императрицей Дара, она не смогла-таки удержаться от вопроса из области политики. – А что насчет льуку? Как Фара намерена поступить с ними?

– Ах да, есть еще кое-что, – спохватился Кого. – Императрица Шидзона обсуждает условия сдачи льуку напрямую с пэкьу Дьаной. Прежде чем начать переговоры, льуку выдвинули одно требование: они хотят получить противоядие от жажды тольусы.

– Нет у них права выдвигать требования! – Кровь прилила к лицу Джиа. – К тому же они больше не получат никаких улучшенных ягод дзоми: я позаботилась о том, чтобы все растения были уничтожены.

Кого Йелу покачал головой:

– Они просят дать им противоядие, а не еще больше яда.

– Никакого противоядия не существует.

Кого ничего не сказал, лишь выразительно посмотрел ей в глаза, и она поняла, что упорствовать бесполезно.

«Но это невозможно. – В голове у Джиа бился безмолвный крик. – Даже „плавники дирана“ не знали правду. Как он мог узнать?»

– Жажда тольусы поразила худших из худших, – сказала она. – Танов из числа непреклонных, высокого ранга перебежчиков, соглашателей, веривших в необходимость истребления своего народа. Пусть они умирают.

– Жажда тольусы обрушилась также и на танов, поддержавших Кутанрово Агу скорее ради личных выгод, чем из рвения, на соглашателей, пытавшихся снискать милость льуку ради спасения своих соотечественников, а также на мальцов вроде Тодьу, вашего внука, слишком юных, чтобы понять, во что они ввязываются, – возразил Кого.

– Это все отговорки, – ледяным тоном процедила Джиа. – А как же их жертвы? Почему ты за них не просишь? Почему не говоришь о справедливости?

– Сдавшиеся льуку тоже станут народом Дара, – ответил Кого. – Противоядие – акт доброй воли, весомый прецедент.

– Идиот! Льуку никогда не станут народом Дара! – Это было именно то, чего она опасалась со стороны Фиро. – Умоляю, не ломай сделанного мною! Льуку нельзя умиротворить, невозможно урезонить. Позволив им и их потомкам жить среди нас как равным, вы получите целые поколения, пропитанные ненавистью и бесконечным стремлением к мести, одержимые неусыпной мечтой о возврате господства. Только заставив льуку полностью и окончательно подчиниться, только изгнав захватчиков за море…

– Вы рассуждаете как Кутанрово и Тенрьо, – заметил Кого.

Джиа показалось, что ее наотмашь ударили по лицу. Она лишилась дара речи: челюсть двигалась, но слова не шли.

– Как можно одним лишь росчерком пера упразднить целый народ? – спросил Кого. – Да, народ дара состоит из выдающихся личностей вроде Гин Мадзоти и Луана Цзиаджи, Тиму и Тэры, героев, выложивших зубы на доску, пошедших на все ради счастья людей. Но он состоит также и из мерзких типов вроде Виры Пина и Ноды Ми, убийц и трусов, жирующих за счет своих жертв. То же самое и среди льуку. На каждую жестокую Кутанрово Агу найдется Офлуро, обучавший гаринафинов для защиты Трона Одуванчика, на каждого безжалостного Тенрьо Роатана есть Воку Фирна, не пощадивший себя, чтобы спасти нескольких туземных ученых. Фара ставит милосердие выше правосудия. Воля императрицы Шидзоны и ее нового Тайного совета гласит, что вы обязаны отдать льуку противоядие против жажды тольусы. Она хочет, чтобы ее племянник Тодьу стал последней жертвой этой страшной хвори, а не одной из множества первых.

Джиа зажмурила глаза. Перед ее мысленным взором маячило истерзанное болезнью тело Тодьу. Поскольку она никогда не видела внука, то естественным образом заменила его лицо лицом Тиму, когда тот был мальчишкой. Ее плоть и кровь, сын ее сына, был убит ее собственной рукой, а она отказалась даже повидаться с ним до того, как мальчик пересек Реку-по-которой-ничто-не-плавает.

Лицо Джиа исказилось. Не важно, как сильно старалась она отрешиться от человеческих чувств, она была всего лишь смертной женщиной.

– Мне пришлось взобраться достаточно высоко, чтобы увидеть картину целиком; расширить сердце, чтобы вместить судьбы миллионов; ожесточить душу, дабы сжимать острые грани Милости Королей, – проговорила Джиа, и из глаз у нее брызнули слезы. – Но, поднимаясь наверх, я замечала, что постепенно превращаюсь из одуванчика в корабельную сосну, из креветки – в крубена, из воробья – в сокола-мингена. Мне не под силу больше рассматривать жизни людей как отдельных личностей, будь то дара или льуку. Они стали строчками в гроссбухе, цифрами в оценке военной силы, безымянными камнями на доске кюпа, чей удел зависит от того, за кого они играют – за белых или за черных. Ах, Тиму, сын мой, как же я подвела тебя!

Кого Йелу сидел в сочувственном молчании. Его глаза тоже увлажнились.

Наконец, когда рыдания Джиа стихли, он заговорил снова:

– Имея в качестве оружия только растение, вы одержали над льуку сокрушительную победу, способную встать в один ряд с величайшими кампаниями Гин Мадзоти. Имея в качестве наставника только опыт, вы сконструировали способную к принятию коллективных решений саморегулирующуюся, самоуправляющуюся и самообучающуюся государственную машину, не уступающую любому изобретению Луана Цзиаджи. В этом мире, полном воистину страшных путей, вы нашли тропу, позволяющую претерпеть минимум страданий. Вы сберегли душу Дара среди ужасов всеобщей войны.

Но его слова не утешили Джиа.

– Я не могу спать, мой верный друг, – посетовала она. – Не могу смежить веки без того, чтобы не увидеть лица всех тех, кому причинила зло.

– Знаю, дорогая подруга, – ответил Кого. – Мы с вами оба стары и оба страдаем от мук совести. Для нас пришло время отойти в сторону и уступить дорогу молодому поколению.

Как бы мы ни старались, однако не способны заглянуть в будущее, ну, если только совсем чуть-чуть: таков уж удел смертных. Дети должны прокладывать свой собственный путь, независимый от тропы, по которой шли их предки, – это одновременно проклятие и благословение.

Сажающий желудь не доживет до той поры, когда можно будет укрыться в тени раскидистого дуба; человек, строящий город-корабль, не поведет его через неведомый шторм. Я прошу вас отложить в сторону Милость Королей и поверить, что Мудрость Народа будет в надежных руках народа Дара, защищать который вы почитали своим долгом. Живая машина государства наделена своим собственным умом и умением прозревать будущее.

Избавьтесь от гордыни, нашептывающей вам, что вы способны увидеть конец истории, разработать совершенную систему, довести замысел до идеального завершения. Примите смирение сомнений. Вы – всего лишь одна пара рук среди множества, одна пара глаз среди миллионов. Вы больше не императрица, но одна из народа Дара. Только тогда затеянная вами революция увенчается настоящим успехом. Лишь в этом случае вы сумеете собственным своим поступком воплотить в жизнь мутагэ.

Так говорил Кого Йелу.

Его очертания, как и всего в комнате, расплывались перед глазами Джиа, но она не делала попыток утереть слезы.

Длинные колонны фигур, как живые, проходили мимо нее. Ей снова захотелось закричать на них, но она поняла, что это вовсе не боги Дара.

Друзья, враги, возлюбленные, пересекшие Реку-по-которой-ничто-не-плавает: Куни и Рисана, Ото Крин, Гин Мадзоти, Тиму и Фиро, Ви и Шидо, Скелет-Хохотун, Надзу Тей, Тодьу, Тифан Хуто…

Джиа не бралась определить, прощение или ненависть выражают их лица, симпатию или вражду. Как бы она ни пыталась разглядеть детали, лица отказывались становиться более четкими. Все эти люди только кивали, предлагая ей увидеть в себе всего лишь смертную женщину, часть народа Дара.

Одна за другой фигуры таяли на пестром ковре Островов Дара, среди кишащей массы людей, в этой огромной живой машине, которая не нуждалась больше в ее руке, а быть может, и вообще никогда в ней не нуждалась.

– Только один вопрос, – сказала она. – Кого, как ты узнал, что у меня есть противоядие?

– Вы же травница, Джиа. Целительница. Вы никогда не стали бы изобретать яд, не создав к нему противоядия, ибо сие противоречит вашей природе.

Боги наделяют каждого из нас разными дарами, и долг смертных употребить их с наибольшей пользой.

Она кивнула и встала:

– Сообщи императрице Шидзоне, что я к ее услугам. Я подчиняюсь суду настоящего.