Пан, двенадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Госпожа Сото проводила Дзоми в Зал просвещенных умов, служивший также траурным залом.

Здесь они нашли пребывающую в одиночестве Фару.

Стены и пол помещения были покрыты белым шелком; посреди зала находился помост, на котором покоилось забальзамированное тело императора Монадэту. Так как На-ароэнну, меч, которым он сражался во время военных кампаний, разыскать не удалось, рядом с трупом лежала изготовленная из картона копия оружия.

По другую сторону от клинка была расстелена шелковая мантия, расшитая изображениями выпрыгивающих из моря крубенов. Поскольку тело Тиму было подвергнуто пэдиато савага на Руи, не оставалось иного выбора, кроме как заменить его мантией, которую он носил еще в юности, в бытность свою принцем Дара.

Вокруг двух императоров были разложены охапки золотых хризантем и одуванчиков, срезанных в оранжереях в Дворцовом саду.

Фара, вся в белом, стояла на коленях перед погребальным ложем братьев. Поднимающиеся из курильниц благовония окутывали ее, словно туман.

Дзоми задержалась на пороге и оперлась рукой на лакированный косяк двери, радуясь, что нашла опору. Она еще не вполне оправилась физически от последствий пребывания в темнице. И подозревала, что процесс морального восстановления окажется еще более длительным. Не способная до конца понять все хитросплетения замыслов и интриг императрицы, Дзоми не могла пока разобраться в противоречивых чувствах, которые испытывала по отношению к Джиа.

Для нее Джиа была в равной степени наставницей и противницей; она одновременно питала к императрице как дочернюю привязанность, так и ненависть. Секретарь предусмотрительности решила позже заглянуть к Кого Йелу, чтобы поделиться с премьер-министром своими сомнениями и попробовать помочь ему разрешить загадки.

Но с этим можно обождать. На первом месте Фара.

Внезапно Дзоми ощутила какую-то неровность на гладкой с виду поверхности дверного косяка. Она убрала пальцы и присмотрелась.

На деревянной раме обнаружился женский портрет, явно вырезанный писчим ножом, которым орудовала детская рука. Под портретом шла надпись аккуратными буквами зиндари в словах-квадратиках, с дерзким наклоном, подобно клонящимся под ветром стеблям риса в поле: «На Кикоми возвели напраслину».

Дзоми изумленно воззрилась на неожиданную находку. В памяти у нее всплыло лицо Тэры, воодушевленно объясняющей ей, почему поведение принцессы Аму было истолковано неправильно.

– Здесь мастер Дзато Рути учил детей императора, – вполголоса пояснила госпожа Сото. – Фаре хотелось найти место, где… души ее братьев обретут более счастливые воспоминания.

Дзоми кивнула. Груз истории тяжелым бременем ложился на императорскую семью, обреченную на постоянное непонимание.

Она сделала несколько шагов по направлению к центру зала, а потом, сообразив, что госпожа Сото не следует за ней, обернулась и вопросительно посмотрела на пожилую женщину.

– Нет смысла вваливаться туда толпой, – прошептала Сото. – Кроме того, мне нужно еще кое с кем повидаться. Она склонилась в джири и ушла.

Дзоми снова развернулась. Принцесса, в молчании стоявшая на коленях, ничем не показала, что слышала ее шаги. Дзоми тихонько подошла к погребальному помосту и опустилась на колени рядом с Фарой. Она зажгла несколько ароматических палочек и вознесла молитву за умерших императоров.

А потом обратилась к Фаре.

– Я ждала тебя, – сказала Джиа.

Сидя за низеньким столиком, она смотрела в окно, повернувшись спиной ко входу в опочивальню.

Сото взглянула на свои сшитые из мягкой ткани туфли. В них ее шаги по каменным плитам пола были неслышными. Караульные, стоявшие в дальнем конце ведущего в опочивальню извилистого коридора, тоже никак не объявили о ее приходе, после того как проверили табличку с разрешением от Кого Йелу.

Перестав таиться, Сото быстро пересекла комнату, шурша широкими рукавами и шаркая туфлями по полу из полированного дерева.

Джиа даже не обернулась.

Взгляд Сото упал на вазу в углу. Там стояли искусственные желтые цветы разных видов: хризантемы, одуванчики, подсолнухи, пионы, ромашки… Джиа всегда любила сложные цветочные композиции, но это не были обычные цветы – их лепестки тихонько вращались.

Рати Йера, обследовавшая апартаменты императрицы на предмет скрытых туннелей и потайных камер, была права: Джиа установила систему из окулиумных «глаз», чтобы те, наблюдая за тенями в коридоре, предупреждали ее о появлении гостей. Великого инженера такое устройство привело в восторг. Даже тот, кто изобрел хитроумный механизм, не в силах предвидеть все возможности его применения.

– Неужели ты доверяешь только машинам, Джиа? – спросила Сото.

– Не надо ничего говорить, – хрипло выдавила молодая принцесса. – Я понимаю, зачем ты здесь. Мой ответ: нет.

– Знаю, – ответила Дзоми спокойно. – Я пришла не убеждать, но скорбеть вместе с вами.

– Спасибо, – сказала Фара после недолгой паузы. – Моих братьев еще даже не погребли, а все при дворе уже стараются поскорее забыть их и двигаться дальше.

Секретарь предусмотрительности выждала мгновение. Принцесса стояла на коленях с той стороны помоста, где лежало тело императора Монадэту.

– Вы с Фиро были близки, – забросила удочку Дзоми.

Слабая улыбка появилась на залитом слезами лице Фары.

– Когда я была маленькой, Тиму и Тэра были слишком заняты своими делами и затеями, чтобы играть со мной. Именно Хадо-тика выступал в роли слушателя, когда я испытывала потребность поделиться с кем-то своей выдуманной историей. Как-то мне захотелось создать книгу с моими рассказами. Я тогда едва имя свое могла написать при помощи логограмм. Хадо-тика сказал, что я могу сделать книгу в виде рисунков, и стащил для меня у тети Рисаны краски для макияжа, чтобы было чем рисовать. Он уверял, что я хорошая художница.

С болью в сердце Дзоми поняла, что никогда полностью не понимала крепости уз, связывавших брата и сестру. Среди императорских отпрысков Фиро по возрасту был ближе всех к Фаре. После того как десять с лишним лет назад Тиму и Тэра покинули Большой остров, Фиро остался единственным братом подрастающей принцессы.

– А что за истории вы сочиняли?

– Ну, по большей части сказки про мудрого дирана, обширный и бурный океан, больших злых акул и отважную принцессу, мечтавшую сбежать из дворца и побывать в далеких землях. Иногда Фиро помогал мне озвучивать персонажей.

– Он был хороший актер?

– Нет, просто ужасный. Вечно хотел быть мудрым дираном, хотя я всегда говорила ему, что мудрые дираны – это женщины.

Дзоми хмыкнула:

– Ему нравилось спорить с вашей сестрой о том, кому достанутся лучшие роли. Помните тот случай – ах, вам, думается, было тогда года четыре – во время Дворцовой экзаменации, когда кто-то из ученых устроил представление с чудищами вроде крубена-волка, сокола-карпа…

В таком ключе две женщины делились воспоминаниями о Фиро Гару. Он вновь представал перед ними как живой: проказливый школьник, восхищающийся старшей сестрой и вечно соперничающий со старшим братом; импульсивный и шумный юный принц, грезящий о подвигах и воинской славе; отлученный от трона молодой император, которого подмяла под себя тетушка-мать; блестящий полководец, ошеломивший льуку не только силой, но и военными хитростями; и, наконец, явившийся к Джиа мститель, которому в буквальном смысле одного шага не хватило до того, чтобы его дерзкий план увенчался успехом.

Горе Фары было таким сильным и всепоглощающим, что Дзоми уже отчаялась в успехе своей миссии. И тем не менее следовало продолжать. А потому она сказала:

– Фиро был именно тем императором, которого Дара заслуживал, но, к сожалению, не получил.

Благовония в курильнице почти догорели, и она разожгла новую связку ароматических палочек.

– Я думаю, ты ошибаешься, – ответила Фара, помедлив. – Из Фиро не получился бы хороший император.

Дзоми бросила на нее взгляд.

«Возможно, еще есть надежда».

– Фиро всегда стремился к воплощению идеала, – продолжила принцесса. – Он мечтал сравняться с Гегемоном в доблести и быть неумолимым в свершении мести. Хотел быть таким же блестящим военачальником, как маршал Мадзоти, победно шествующим по Островам и не оставляющим на своем пути непобежденных противников. Фиро грезил о том, чтобы не уступать отцу в великодушии, привлекающем к нему на службу самых талантливых мужчин и женщин страны. Но он так и не смог принять того, что его герои – это персонажи из историй, а реальные люди из плоти и крови совсем не похожи на нарисованные поэтами величественные портреты.

– Вы думаете, что стремиться стать лучше, чем мы есть, – это плохо?

– Ты не поняла меня. – Фара покачала головой. – Мои интересы лежат в области искусства, а неотъемлемой частью мастерства рассказчика, даже стремящегося быть правдивым, является умение сводить реальность к эскизу. Ну, все равно как сводить логограммы к простым буквам алфавита зиндари. Доблесть Гегемона неотделима от его жестокости. Военный гений тетушки Гин был близнецом ее неутолимой гордыни. Прежде чем восхвалять прагматизм моего отца, следует признать, что он привел его к предательству: сначала Гегемона, его названого брата, а потом и многих из генералов, стоявших у основания Трона Одуванчика. Мой брат стремился к свету в этих портретах, отказываясь признавать, что наряду с ним там есть еще и тени.

– К себе самому Фиро был таким же требовательным, как и к своим соратникам, – заметила Дзоми.

Однако Фара снова покачала головой, не согласившись.

– Его недостаток заключался не в лицемерии, а в нежелании… принять несовершенство, оттенки серого, человеческую хрупкость. Мир для него состоял из черного и белого, как в моих схемах для вязания. Фиро любил пылко, а ненавидел страстно, и середины быть не могло.

– Но возможно, именно таким и должен быть император Дара, – возразила Дзоми. – Как доверять суверену, который всегда показывается перед народом в маске?

– Это качества, которые мы ищем в хорошем брате, преданном сыне, верном друге, пылком возлюбленном и харизматичном вожде. Но подходят ли они для того, в ком народ хочет видеть справедливого государя? Всех тех, кто не был готов взяться за оружие ради свободы, Фиро считал предателями, добровольно выбравшими рабство. Тех, кто не был всей душой предан его делу, он отбрасывал как людей бесполезных. Поначалу он был готов пойти на гибель девяти десятых обитателей Руи и Дасу ради того, чтобы освободить завоеванные острова. А потом – даровать помилование всем льуку, если они согласятся на почетную сдачу. Ну а в конце концов Фиро рискнул всем, включая свою жизнь и стабильность Дара, лишь бы только собственноручно отомстить за смерть императрицы Рисаны.

– Однако Фиро также рос и менялся, – сказала Дзоми. – Я узнала от Пумы Йему, что в последний момент он сам принял решение отказаться от вторжения в Неосвобожденный Дара, беспокоясь о людях, которые могут пострадать. Это было еще до того, как госпожа Сото приехала к нему и поведала правду о смерти императрицы Рисаны. Не думаю, что сумела бы вложить в ножны меч праведной ярости, будь я на его месте. Разве это не мудрость?

Фара горестно разрыдалась.

– В этом-то и заключается самая большая трагедия. Фиро мог бы стать, стал бы, обязан был стать – но, увы, так и не стал. Нам никогда не узнать, как бы развивался его характер и вызревала его мудрость. Как бы сильно я ни любила брата… я тем не менее рада, что ему так и не довелось держать в своих руках печать Дара. Сердце мое разорвалось бы на части, окажись вдруг, что Фиро в конечном итоге прожил не ту жизнь, какую хотел и которой заслуживал, но свел бы все к карикатуре на месть и к всепоглощающей ненависти. Ах, Дзоми, мой брат жил так, чтобы о нем рассказывали ту историю, какую он сам хотел о себе услышать, вместо истории, созвучной его душе.

«А ведь мы все недооценивали тебя, Фара, – удивленно подумала Дзоми. – Даже я».

– Машины предсказуемы, – сказала Джиа. – Намного более предсказуемы, чем человеческое сердце.

Сото оторвала взгляд от вазы с вращающимися шелковыми цветами, чтобы наконец уже посмотреть на регента Дара.

– Так вот как ты узнала о моем приближении, когда я надеялась застать тебя врасплох, в день моего бегства из дворца.

Джиа жестом предложила гостье сесть за стол.

Спина ее была прямой, как колонна в Большом зале для приемов; седые волосы собраны в идеальный пучок, из которого не выбивалась ни одна прядка; выражение лица царственное, спокойное, властное. Она совсем не напоминала пленницу, а по-прежнему выглядела как императрица Дара.

Сото заняла место напротив нее и огляделась.

Из комнаты убрали все длинные ленты, писчие ножи, острые заколки – любые инструменты, которые можно использовать для самоубийства. Однако госпожа Раги, вызвавшаяся заботиться о пленнице, из кожи вон лезла, чтобы в камере Джиа, в пределах дозволенных ограничений, было уютно, как дома. Подушки для сидения здесь были тонкими, но удобными, а отсутствие угольных жаровен едва ощущалось, поскольку стены подогревались печами с внешней стороны. В углу располагалась небольшая молельня с табличкой, на которой было выгравировано имя Тиму. Луч бледного зимнего солнца падал на морщинистое лицо Джиа, напомнившее Сото статую повелительницы Рапы в обличье старухи.

На столе стояли чайник и две бамбуковые чашки. Сото непроизвольно вздрогнула. Если Джиа в самом деле решит убить себя, ее никто не остановит.

Но пока что она была жива. Значит, еще есть надежда.

– В тот день ты просто-напросто разыграла представление. Ты хотела заставить меня думать, будто собираешься дать мне яд. Ты специально подстроила так, чтобы я сбежала к Фиро и открыла ему правду про Рисану. Но зачем?

Джиа разлила чай по чашкам и отпила из своей.

– Зачем вспоминать о прошлом? Что сделано, то сделано. Фиро мертв.

– Да затем, что намерения и мотивы имеют значение! Чиновники соревнуются друг с другом, обвиняя тебя, призывая к кровной мести за убийство императора. Сказители в чайных домах называют тебя коварной узурпаторшей, ослепленным амбициями эгоистичным тираном. Почему ты не хочешь защищаться?

– Защищаться? – переспросила Джиа невозмутимым тоном. – Но как? Что, если они правы?

– Я не верю, что ты убила Фиро! Хотя ты утверждаешь, что больше доверяешь машинам, чем людям, твои интриги всегда строились вокруг изъянов человеческого сердца. Едва поняв, что ты используешь меня, я сгорала от желания проникнуть в твой умысел. Мне кажется… вопреки сотканной тобою паутине обмана ты оставалась достойной императрицей Дара, тобой всегда руководила забота о людях, особенно бедных и лишенных влияния. В тот день ты наверняка боялась, что Фиро сумеет обойти созданный тобой хитроумный институт военных наблюдателей, обратившись напрямую к патриотизму простых солдат и к возмездию. Если бы Фиро, обретший новую уверенность в себе благодаря победе в битве возле острова Полумесяца, решился двинуть армию на Руи и Дасу, то сотни тысяч человек – перебежчиков, пленников, невольников, крестьян и рыбаков – умерли бы в соответствии с безумным планом льуку скорее перебить все гражданское население Неосвобожденного Дара, чем сдаться. Побудив меня открыть Фиро правду о смерти его матери, ты использовала единственный шанс отвратить его порывистое сердце от завоевания и перенаправить гнев на тебя. И, зная, что он намерен взбунтоваться сам, не вовлекая в это народ, ты должна была принять все меры, чтобы заманить его в ловушку, поймать и лишить возможности действовать – но не убивать!

– Увлекательная история, – промолвила Джиа, легонько дуя на чашку. – Ничего не скажешь, складно ты придумала.

– Так расскажи мне свою версию событий. Поведай мне правду!

– Правду? – Это слово как будто озадачило Джиа. – Но что такое правда? И кому она нужна?

– Мечта Фиро об избавлении Неосвобожденного Дара от гнета льуку все еще может осуществиться, – сказала Дзоми. – Они прислали в Пан посольство, чтобы просить о мире.

– Вот как? И что же изменилось?

– Долгие годы неразумного правления принесли свои плоды. Обитатели Руи и Дасу не переживут эту зиму без серьезной помощи с нашей стороны.

– Мне казалось, льуку нет до них дела.

– Непреклонным – возможно, – ответила Дзоми. – Но похоже, те, кто пришли на смену Танванаки, отличаются большим сочувствием. К тому же льуку страдают от мора, унесшего часть их воинов и сделавших многих небоеспособными.

– Эпидемия какой-то болезни?

– Не совсем. Это, скорее, похоже на отравление, но в подробности льуку вдаваться не желают. Они возлагают вину на императрицу. И поэтому хотят разговаривать только с Фиро. Они верят, что ваш брат, будучи человеком чести, проявит великодушие к побежденному врагу, искренне готовому капитулировать, и даст им противоядие.

– Льуку полагают, что тетя-мать, сидя здесь, в Пане, смогла отравить их, находящихся далеко за морем? – Фара недоверчиво покачала головой. – Какая нелепая теория. Что же до их веры в великодушие моего брата… Полагаю, они верно оценили его характер. Но теперь это все в прошлом. Фиро мертв, и у нас нет волшебного противоядия от хвори, которой страдают льуку.

– Вне зависимости от того, насколько разумна их вера в противоядие, перспективу воссоединения Дара и капитуляции льуку не стоит отбрасывать. Пока Трон Одуванчика остается пустым, Тайный совет назначил главным переговорщиком Гори Рути. За время предварительных бесед он утвердился во мнении, что даже самые дикие слухи о зверствах непреклонных в завоеванном Дара были приуменьшены и не соответствовали реальности. Голод, порабощение, массовые убийства, систематические изнасилования и кастрация, уничтожение культуры и стирание истории – льуку стремились полностью ликвидировать народ Дара и заменить его собственным семенем.

Фара содрогнулась от отвращения:

– Зло… Как нам от него исцелиться?.. Что мы… что намерен предпринять Тайный совет?

– Мнения на сей счет разошлись. Часть членов Совета, адепты воспламенизма, предлагают солгать льуку насчет противоядия, принять капитуляцию, а затем перебить их всех в отместку за страшные злодеяния. Другие, цитируя моралистов, призывают сказать правду, но при этом постараться выработать условия нового мирного договора. Третьи, моделисты по складу ума, намерены исследовать яд – хотя льуку не горят желанием сообщать подробности – и посмотреть, не сумеем ли мы придумать лекарство. Наконец, есть и такие, кто считает правильным всячески затягивать переговоры, выторговывая для нас максимальные выгоды. Одним словом, сколько людей, столько и мнений, голоса разделились, и вряд ли удастся достичь консенсуса.

– А все потому, что нет руки, держащей печать Дара… – пробормотала Фара. – Нет крышки, способной удержать в ведре расплескавшуюся воду…

– А что бы вы посоветовали, Ада-тика? – спросила Дзоми. Она намеренно назвала принцессу детским именем, как если бы они были двумя подругами, болтающими на какую-то отвлеченную тему, а не обсуждали судьбу миллионов людей.

– А при чем тут я? Мое дело сторона.

– Не верю, что вы и правда так думаете. Вы не из тех, кто отворачивает лицо от зла, и не из тех, кто избегает бремени, возложенного на их плечи согласно закону и обычаю.

Лицо Фары раскраснелось от волнения.

– Согласно закону и обычаю? Но я никогда не желала подобного бремени! Я не Тиму, воспитанный на учениях мудрецов ано. Я не Тэра, обладающая редкой храбростью, позволившей ей оставить всех, кого она любила, и отправиться в путешествие навстречу неизвестности. Я не Фиро, наделенный харизмой и талантом полководца, чтобы мечтать об избавлении Островов своими силами. Я не тетя-мать, настолько изощренная в планах и интригах, что даже враги трепещут при ее имени. Я напрочь лишена стремления к власти, жажды славы, желания восседать на Троне Одуванчика и вершить судьбы народа. В сердце моем нет ничего, кроме сомнений!

– В таком случае я в вас не ошиблась, – заключила Дзоми.

Фара пристально посмотрела на собеседницу. Постепенно понимание смягчило черты ее лица.

– Ага, так это была проверка, – промолвила она.

– Ты говоришь, что подчинишься вердикту истории, – сказала Сото. – Но какой от этого прок, если не знать правды?

Горькая улыбка появилась на лице Джиа. Вместо ответа она сама задала вопрос:

– Помнишь те годы, которые мы провели вместе, будучи пленницами Гегемона?

Сото кивнула. В ту пору ее дружба с Джиа еще только-только пускала корни, тогда она впервые решила связать свою судьбу с Домом Одуванчика.

– Как же сильно я ненавидела его тогда! – воскликнула императрица. – Но если бы Мата умер сразу после разграбления Пана, его бы вспоминали с нежностью, он вошел бы в историю как великий полководец, как герой, а не тиран, возглавивший эпоху хаоса и беспрестанных войн, какой стал Принципат. Погибни Хуно Крима и Дзапа Шигин в первые дни своего восстания, их запомнили бы как защитников народа от кровожадного Мапидэрэ, а не трусливых бандитов, возомнивших себя королями. Скончайся Гин Мадзоти в тюремной камере до своей победы в заливе Затин, рвались бы сейчас столь многие обелить ее имя? Если бы Куни сбили вместе с воздушным кораблем в тот момент, когда он оставлял меня и детей в Дзуди, стали бы моралисты приводить его в пример как идеального государя? Природа этих мужчин и женщин не изменилась, но суд истории в их отношении случаен, оторван от правды.

– Истинная сила лошади проверяется долгой скачкой, – упорствовала Сото. – Только имея все факты, мы можем вынести здравое суждение. Моя книга низвергла тебя с трона, но в ней изложена не вся история. Дополни ее – и доверься суду народа.

– Не бывает полных историй, есть только отрывки, наиболее походящие для той или иной цели в данный момент, – возразила Джиа и покачала головой. – Я устала от испытаний и судов. Главное, что я сама знаю, что сделала, как и зачем. Этого довольно. Мне безразлично, как оценят мои поступки люди или боги.

– Да, это была проверка, – подтвердила Дзоми. – Но не только для вас.

Впервые во взгляде Фары промелькнуло удивление.

– Вы говорили о зле, – пояснила секретарь предусмотрительности. – В течение десяти с лишним лет мы сталкивались со злом, потрясавшим сами основы веры нашего народа. Умиротворение льуку и поддержание мира означали неизбежное принесение в жертву жителей Неосвобожденного Дара. Выступить против льуку было равносильно тому, чтобы встать на путь войны и ввергнуть всю империю в пучину хаоса. Боги не отвечали на наши молитвы, мудрецы ано не предлагали никакого утешения. Императрица Джиа выбрала одну дорогу, а Фиро – другую. Оба они ошиблись.

– И тем не менее ни один из них не питал сомнений в правильности своего выбора, – вставила Фара. – Вот что обязан делать государь – твердо следовать избранному курсу и отринуть все сомнения.

Дзоми покачала головой:

– Никто не владеет печатью Дара в одиночку, даже императрица Джиа. Я и другие министры Тайного совета представляют собой множественные глаза государя, дополнительные уши, тысячи рук и разделенный на сотни частей мозг. Вследствие этого суверен может только направлять, а не гнать, убеждать, но не вынуждать. Именно потому, что сердце ваше полно сомнений, я верю: вы станете тем лоцманом, который увидит берег во время шторма, тем следопытом, который найдет тропу в запутанном лабиринте.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – промолвила принцесса, мотая головой. – Это звучит… безумно!

– Фара, мы стоим на перепутье, – пояснила Дзоми. – Льуку на пороге капитуляции, но мы парализованы нерешительностью.

– Разве возвращение Руи и Дасу – это не то, чего мы так ждали все эти годы?

– Да, но на каких условиях? Льуку требуют предоставить им противоядие, прежде чем они разрешат поставлять помощь на завоеванные острова. Станем ли мы растрачивать свои ресурсы, чтобы спасать мучителей, поработителей, убийц? Или откажемся и будем смотреть, как Неосвобожденный Дара умирает с голоду?

– Не спрашивай меня. Я не… я не могу…

– Капитуляция льуку – только первый из множества вопросов, что встают сейчас перед нами. Как быть с освобожденными островами? Избавленные от неволи жители Руи и Дасу потребуют возмездия. Куда направить их праведный гнев? Некоторые из льуку повинны в пытках и убийстве десятков тысяч людей, другие же изо всех сил старались не допустить таких жертв. Кто-то из льуку образовал семьи с островитянами, пусть даже иные из этих союзов начинались с насилия и убийства. Рожденные в них дети со смешанной кровью имеют право жить на этих берегах. Как быть с теми дара, кто сотрудничал с льуку? Одни, вроде Ноды Ми, обогащались и укрепляли власть на костях своих соотечественников, тогда как другие просто не видели иного способа выжить. Как отделить первых от вторых и учесть все нюансы, лежащие между этими двумя крайностями? Следует ли нам даровать сдавшимся льуку полное помилование и тем самым оставить без воздаяния души убитых, заставив дух живых томиться неудовлетворенной жаждой мести? Или же надо покарать их всех и залить Руи и Дасу кровью льуку? Как…

– Я не знаю! Не знаю! Перестань уже спрашивать меня! – вскричала Фара.

– Это проверка не только для вас, но для всего Дара! – неумолимо продолжала Дзоми. – Какими людьми нам суждено стать? Как рассудит нас история?

Потрясенная до глубины души, Фара лишь качала головой.

– Никто не знает ответа на эти вопросы, – сказала Дзоми. – В прошлом нет подсказок для будущего, и Двор Одуванчика не находит согласия. Каждый голос в отдельности уверен, что говорит правду; каждый глаз убежден, что только он видит реальность. Но чем помогут в неизведанной земле карты, срисованные со знакомых берегов? Император Рагин и императрица Джиа оставили нам крепкий корабль, мощную государственную систему, способную выдержать любой шторм. Но ни одна система, какой бы совершенной она ни была, не может долго поддерживать себя без живительного духа основополагающей истории, воспринимаемой как истина. Самый важный выбор в жизни опирается не на логику и тщательный подсчет всех за и против, не на измерение и взвешивание, не на присвоение названий или составление карт, а на уступку вечным устремлениям сердца и на возобновление основополагающего мифа о нашем смертном естестве. Это верно по отношению как к отдельным людям, так и к целым народам.

В чем сейчас действительно нуждается Дара? Нет, не в Конце Сомнений, но в пустоте, способной их вместить. Если извлечь из семечка лотоса горькую сердцевину, оно будет открыто для любого на свете вкуса. Когда море смыло прежние слова со страниц «Гитрэ юту», на освободившемся месте стало возможно писать новые истории. Когда сердце вычищено сомнением, любая надежда превращается в возможность.

Сомнение ведет к смирению, а смирение – к сочувствию. Именно сочувствие, как ничто иное, потребно нам сейчас в том человеке, у кого в руках будет печать Дара. Оно послужит той крышкой, что не позволит воде выплеснуться из ведра, станет настоящим избавлением после разгула железа и крови, семечком, из которого после зимних морозов взойдет цветок одуванчика.

Быть может, родиться в Доме Одуванчика в большей мере проклятие, чем благословение. Ваши братья отдали жизнь за эту землю, а сестра затерялась за Стеной Бурь. Вы – законная наследница трона. Но мы не вправе заставлять вас принять эту ношу. Вы должны сделать это добровольно.

Фара не отрывала глаз от погребального помоста. Если она откажется, Тайный совет вынужден будет обратиться к Гимото, представителю боковой ветви Дома Одуванчика. От одной лишь мысли, что этот надутый болван воссядет на трон, ей становилось страшно.

Она никогда не думала, что придет этот день. Никто не готовил ее к жизни политика, не учил править и принимать решения, сидя на престоле. Ей хотелось жить в мире искусства, среди историй, веселья и любви.

Фара вспомнила о времени, проведенном в «Великолепной вазе». Какой свободной была она тогда: не принцессой Дара, не дочерью Куни Гару, но просто Одуванчиком, внештатным членом Цветочной банды. Ее обожала бабушка Васу, баловали Мати и Лодан, любил Тасэ-Теки. Она была обычной молоденькой девушкой, весело живущей в большом городе, и ее жизнь была полна приключений и радостей для ума, немыслимых во дворце.

Как же она любила этих людей! Любила и до сих пор продолжает любить. Любовь, рожденная опытом, – это боль, тоска, желание, которые делают мир более живым, прекрасным, реальным.

В уме эхом прозвучал голос Фиро: Я знаю, что ты желаешь мне добра, но не стоит навязывать другим историю, которую они не считают правильной.

«Но какая история будет правильной для меня самой?»

Она подумала о милом сердцу Саво, оставшемся на уединенной вилле клана Васу ждать ее возвращения.

Мы не персонажи романтической легенды. Ты любишь своих братьев, сестру, тетушку, родителей. Я люблю свою мать, сестру, друзей детства, наро, учивших меня бороться и ездить верхом. Но твои брат и сестра хотят утопить народ моей матери – и мой народ тоже – в море, наслаждаясь горестными криками врагов. Мы связаны узами любви и ненависти; эта паутина сверкает в свете истории, украшенная кровавым жемчугом и костями. Как мы сможем видеть друг друга такими, какими того заслуживаем, не признавая правды?

Цветочной банды больше не существует. Арона, ставшая для Фары старшей сестрой и научившая ее играть каждую роль так, словно бы проживаешь новую жизнь, погибла. Мота, молчаливый сильный друг, от одного лишь присутствия которого рядом чувствуешь себя спокойнее, чем в окружении всей дворцовой стражи, тоже погиб. Равно как и Фиро, ее упрямый, отважный, наивный брат, который вечно подшучивал над младшей сестренкой, но в то же время готов был защищать ее от кого угодно, хоть от всего мира.

Они умерли, веря, что сражаются ради того, чтобы на свете стало больше той любви, которой Фара никак не могла насытиться, отдали свои жизни за любовь, которая возвеличивает душу, делает мир реальным.

Словосочетание «народ Дара» перестало быть для нее абстрактным, а слово мутагэ – неким неопределенным понятием.

Она – дочь Дома Одуванчика. У нее нет права отвращать лицо от ужасов мира.

В чем сейчас действительно нуждается Дара? Нет, не в Конце Сомнений, но в пустоте, способной вместить их. Когда сердце вычищено сомнением, любая надежда превращается в возможность.

«Я хочу рассказать историю, которую люди не ожидают услышать. Историю милосердия, обнимающего весь мир».

Фара кивнула, почти неуловимо, и не заметила, как Дзоми попятилась на коленях. Затем секретарь предусмотрительности поклонилась, коснувшись лбом пола, и почтительно произнесла:

– Ренга.

Сото упрашивала, грозила, кричала, приводила все новые аргументы. Тыкала в табличку с именем Тиму, взывала к памяти Куни Гару. Она говорила до тех пор, пока в чайнике не закончился чай; в горле у нее пересохло, а голос охрип.

Однако, несмотря ни на что, Джиа оставалась тверда как железо. Она не станет защищаться, раскрывать свои замыслы, объясняться и оправдывать свои поступки.

– Именно ты уговорила меня в свое время заняться политикой, помнишь? – сказала Джиа. – А политика – это искусство, в котором высоко ценится умение молчать. Пусть будущие поколения рассказывают обо мне те истории, какие захотят, – это мой им подарок.

– Твой ум всегда был слишком тонок для меня, – проговорила Сото с оттенком грусти в голосе. – Но я верю, что ты старалась поступать так, как было лучше для Дара. Я никогда не теряла веры в тебя.

– А вот и неправда: теряла, да еще как, – с улыбкой возразила Джиа. – Я всегда знала, что это случится. И даже рассчитывала на это.

Ответить Сото было нечего.

– Ну же, старая подруга, давай лучше поговорим о более приятных вещах, – предложила императрица.

Чайник был наполнен снова, а Джиа и Сото еще долго предавались воспоминаниям о давних днях в доме на окраинах Сарузы, где родились Тото-тика и Рата-тика, где воздыхал по своей госпоже Ото Крин, где обрели приют Ви и Шидо, где им двоим удалось создать безмятежную заводь среди войны и всеобщей разрухи.