Пан, первый месяц двенадцатого года правления Сезона Бурь

По традиции первый указ каждого императора знаменовал начало нового правления и объявлял его название, которое призвано было задать тон политике государя. Но императрица Шидзона отказалась так поступить. Вместо этого первым ее официальным действием на посту главы государства стало издание книги.

За созданием множества книг-зеркал надзирали таинственный безымянный молодой механик и его наставница – мастер Рати Йера. Машины, подключенные к шелкокрапинным мельницам Императорской академии, работали день и ночь. Тысячи экземпляров новой книги были созданы и доставлены воздушными кораблями во все уголки островов Дара.

Произведение под незамысловатым названием «Признания» состояло из двух частей. Первую вырезала Джиа Матиза, подробно рассказав о своем занявшем десять с лишним лет замысле обойти официальные институты власти и законы имперской бюрократии, чтобы вести тайную войну против льуку. Вторую часть надиктовала Гозтан Рьото, а затем ее рассказ перевели на классический ано: то было подробное последовательное повествование о кровавых репрессиях, осуществленных против местного населения правителями Укьу-Тааса.

На широких проспектах Пана возчики наемных экипажей горячо спорили с пассажирами; в подвесных чайных домах Мюнинга посетители оживленно обсуждали книгу за закусками и травяными настоями; на просторной Храмовой площади Гинпена ораторы поочередно взбирались на импровизированные трибуны из ящиков с товаром, чтобы произнести пламенные речи – как за, так и против. Даже на шумных рынках прагматичной Тоадзы продавцы и покупатели не могли удержаться, чтобы не обменяться суждениями о политике, покуда вели ожесточенный торг о цене дневного улова…

Казалось, буквально у каждого в Дара есть свое мнение о бывшем регенте Джиа Матизе и о договоре, который предстояло в ближайшее время подписать с льуку.

Пока пэкьу Дьана и императрица Шидзона вели напряженные переговоры, обсуждая окончательные условия капитуляции льуку, в качестве предварительного шага было заключено перемирие, – это позволяло начать незамедлительно оказывать помощь и без того уже много претерпевшим жителям Руи и Дасу. Дара предстояло ввести свою армию в Укьу-Тааса, но с гарантией, что до ратификации мирного договора никто никому не причинит вреда.

Груз продовольствия и медикаментов прибыл как раз вовремя. Рассредоточиваясь по островам, команды лекарей и солдат обнаруживали несчастных, переживших последнюю страшную зиму (как льуку, так и туземцев), исхудавших почти до состояния скелетов. Не единичными были доклады о случаях людоедства.

У многих туземцев имелись жестокие травмы. Годы непосильной работы, пыток и стихийного насилия со стороны надсмотрщиков-льуку не прошли бесследно. Тысячи и тысячи людей были ослеплены, изувечены, кастрированы… Врачи занимались этими больными, но были бессильны исцелить глубокие невидимые раны, причиненные психике.

Специально обученные Джиа травники выдавали льуку и перебежчикам высокого ранга, страдающим от жажды тольусы, специальный напиток. Его основным ингредиентом являлась особая разновидность грибных спор – тот самый белый порошок, который уничтожил тольусу, которую льуку посеяли собственноручно.

«Как странно, что яд и противоядие растут вместе», – удивился Кого Йелу.

«Один из главных принципов науки о лекарственных растениях состоит в том, что таких пар очень много, – пояснила Джиа. Ей вспомнилась подобная лекция, которую она читала в юности Куни. – Ужасно ядовитая семишаговая змея, обитающая в Фасе, предпочитает тенистые заводи, где произрастает гриб „плачущий мальчик“, который выделяет антидот. Трава „огненная саламандра“, превосходная острая специя, лучше всего уживается с подснежниками, прекрасным средством от лихорадки. Природа пытается примирить смертельных врагов».

Напиток принес страдающим от болезни немедленное облегчение и отрезвление, но им предстояло всю оставшуюся жизнь мучиться от последствий тяжкого недуга. А еще им необходимо было постоянно остерегаться опасности вновь заболеть жаждой тольусы: даже употребление обычных ягод было чревато для них бедой. Как следствие, им навсегда была закрыта дорога к традиционным духовным практикам льуку.

Гаринафины тоже страдали вследствие изъятия из их рациона улучшенной тольусы, и лечение животных представляло особую сложность. К счастью, наездники и конюхи льуку, исцелившиеся от безумия, могли успокаивать громадных зверей, пока травники вливали целые котлы настоя в их пасти.

Прибывшие с Большого острова дара также обнаружили в Крифи неожиданное богатство. Один старик, служивший некогда у тана Воку Фирны, привел их к развалинам бывшей усадьбы хозяина. Следуя его указаниям, рабочие сделали глубокий раскоп на месте уборной и нашли там несколько запечатанных сундуков. В них оказались ритуальные сосуды, свитки рукописей, статуэтки богов, кружевные гобелены, церемониальное оружие – все это было взято из королевской коллекции древней Ксаны и храма Пэа-Киджи. После разорения, учиненного шайками карателей Кутанрово, эти реликвии были практически единственными остатками литературного и культурного наследия островов Руи и Дасу, воплощением их духа. Когда в свое время имевшие меньшую ценность предметы искусства были найдены у Воку Фирны, что и привело к его падению, мужественный тан даже под пытками и угрозой смерти не выдал существования более тщательно спрятанного тайника. При виде подобной находки рабочие и собравшиеся местные жители попадали на колени, плача от горя и от радости.

Стирание истории народа – важнейший шаг в уничтожении этого народа, тогда как сохранение и восстановление истории – первый шаг на долгом пути к его возрождению.

Когда коренных жителей Руи и Дасу наконец-то освободили, они поначалу возликовали, но вскоре были потрясены, увидев, что сложившие оружие ненавистные льуку не понесли никакой кары. Врачи с центральных островов лечили сдавшихся варваров наравне с дара, да и еда тоже распределялась поровну. Фактически льуку были отселены от туземцев и помещены под защиту солдат. В ответ на все расспросы командиры отрядов, присланных для оказания помощи, сообщали, что получили свыше приказ обеспечить льуку лечение, пропитание и охрану от возмездия со стороны местных жителей.

Мужчины и женщины падали на колени, оплакивая погибших и пропавших без вести. Они отказывались понять, почему Трон Одуванчика бросил их на столь долгий срок, а теперь, наконец-то освободив, не желает наказать захватчиков по заслугам.

Чиновники из отрядов помощи старались объяснить недоумевающим селянам смысл высокой политики императрицы Джиа и императрицы Шидзоны, сначала оставивших их на растерзание льуку, а теперь не позволявших порвать варваров на части. Хотя умом крестьяне и понимали, что подобная политика сводит к минимуму число новых жертв и страданий, однако им от этого было не легче.

Некоторые из сопровождавших отряды помощи ученых решили расспросить выживших и записать их воспоминания. Эти рассказы, первый набросок истории, стали распространяться по центральным островам, в полном объеме раскрывая все те ужасы, каким подвергся народ Неосвобожденного Дара за время оккупации.

Возмущенные толпы заполонили улицы всех больших и маленьких городов Дара: ветеранские сообщества, гильдии мастеровых, рабочие лиги, ученые, торговцы, грузчики, служанки, музыканты из домов индиго…

Все они требовали, чтобы их голоса были услышаны.

Некоторые призывали казнить Джиа самым изуверским способом, другие – немедленно освободить ее и провозгласить национальной героиней. Противоборствующие демонстранты схлестывались друг с другом на улицах, и подчас приходилось вызывать войска, чтобы восстановить порядок.

Кое-кто сочинял опусы, побуждающие императорскую армию перебить всех сдавшихся льуку и перебежчиков, раз и навсегда избавив освобожденные острова от влияния захватчиков. Другие же, напротив, напирали на то, что следует придерживаться принципов морализма, а потому путеводной звездой для достижения грядущего мира должно стать снисхождение.

Петиции Коллегии адвокатов ворохами ложились на стол императрицы Шидзоны, очертания бумажных кип напоминали миниатюрную модель Островов.

Всего лишь несколько дней спустя после погребения на Императорском кладбище близ Пана куклы Тиму и тела Фиро Зал просвещенных умов вновь оделся в белое.

На сей раз место на погребальном помосте заняло обгоревшее тело мальчика. По настоянию Дьаны труп облачили, как это было принято у льуку: завернули в кожу годовалого теленка таким образом, чтобы только голова была открыта взору Кудьуфин, и положили рядом копию излюбленного оружия Тодьу – миниатюрную боевую палицу из рога гаринафина.

Фара и Дьана вместе стояли у помоста на коленях. Фара зажгла связку ароматических палочек и возносила молитвы, Дьана же протянула дрожащие пальцы, чтобы раскрасить глиной обгоревшее лицо брата. Обе они двигались неуклюже, осознавая присутствие друг друга, но отказываясь его признавать.

Переговоры развивались не слишком успешно, и даже в этот скорбный миг, когда тетя и племянница должны были выступать в качестве членов одной семьи, а не вождей противоборствующих народов, напряжение ощущалось довольно остро.

– Ты не передумала? – спросила Фара.

Дьана решительно помотала головой.

Перед ее мысленным взором вновь предстала картина последних мгновений жизни брата.

– Воин-льуку никогда не сдается! – выкрикнул Тодьу.

Он стоял на крыше гостевого дворца. Вокруг него вился густой дым и летали горящие угли, смешиваясь с разносимыми ветром снежинками.

Чиновники и солдаты Дара бессильно метались по двору. Не один раз предпринимались попытки спасти мальчишку при помощи приставленных к крыше лестниц или подогнанных туда возов с сеном. Но Тодьу бил по лестницам палицей и кидался горящими деревяшками, вынуждая спасателей отступить. Над головой у мальчика кружил воздушный корабль, с которого спустили длинный веревочный трап, но Тодьу перебежал на ту часть крыши, где пожар был сильнее, как будто пламя обещало ему защиту, а не смерть.

– Дьу-тика! – крикнула Дьана. – Не делай этого!

– Предательница! – бросил он Дьане и плюнул в ее сторону. Глаза у Тодьу горели ненавистью. – Трусиха! Единственное, о чем я жалею, – это что ты спаслась из огня! Матери следовало утопить тебя, когда ты родилась!

Эти слова больно ранили сердце девочки. Ведь это говорил ее родной брат, единственный на свете, кто делил с нею воспоминания и должен был быть самым близким для нее человеком.

В ночи появилось второе воздушное судно, летевшее медленно. В его гондолу была залита ледяная вода из центральных цистерн Пана. Воздушный корабль двигался прямо на мальчика на крыше с намерением облить его самого и горящую кровлю, готовую вот-вот обрушиться.

– Я Тодьу Роатан! – выкрикнул Тодьу из густой завесы дыма голосом хриплым и диким. – Сын Вадьу Роатан, дочери Тенрьо Роатана, пэкьу Укьу-Тааса! И я не посрамлю великих предков! Я очищу свою грязную кровь огнем! Я умру как льуку, а не как дара-рааки!

Он нырнул в море пламени и исчез.

– Мой брат должен быть похоронен по обычаю льуку, – сказала Дьана, подавив рыдание. – Его тело следует оставить на открытом месте в глуши, дабы оно стало пищей для клыков и когтей, зубов и клювов. Пэдиато савага – единственный способ позволить его духу обрести покой.

– Не согласишься ли ты на компромисс? – осведомилась Фара. – В конечном итоге Тодьу ведь настолько же дитя Дара, насколько и Укьу-Тааса. Что, если его тело будет помещено на открытом поле в огражденном пространстве и накрыто сетью на три дня, прежде чем…

– Нет! – отрезала Дьана и помолчала немного, чтобы вернуть голосу спокойствие. – Тодьу не может быть похоронен в императорской усыпальнице. Мой брат ненавидел все, что связано с… Дара. Я не могу предать его после смерти.

Слезы брызнули у нее из глаз, а плечи поникли под новой волной горя.

Фара вздохнула. Вести с Дьаной переговоры было необычайно сложно. Внимательная, серьезная, с абсолютно непроницаемым, скрывающим любые эмоции лицом, она сражалась за каждый пункт, каждый абзац, каждую логограмму в твердом намерении выторговать для льуку все возможные уступки. Вопреки любви к культуре Дара и прекрасному знакомству с ней – без сомнений, то был результат уроков Тиму – она подчас вела себя так, будто ее совершенно ничего не связывает с народом отца.

Иногда императрица забывала, что Дьана еще ребенок и доводится ей племянницей.

Сейчас она подавила порыв обнять плачущую девочку. Интересы и опыт обеих были столь различны, что их разделяла зияющая пропасть, перекинуть мост через которую оказалось совсем не просто.

– Похороны в значительной степени послужат сближению между льуку и местными. – Фара предприняла еще одну попытку осторожно уговорить Дьану. – Погребальные обряды гораздо важнее для живых, чем для мертвых. Если представить Тодьу членом императорской семьи, это станет важным символом как для льуку, так и для народа Дара.

– Он не символ, – процедила Дьана сквозь зубы. Перед глазами у нее стояло, отказываясь уходить, лицо Тодьу, перекошенное злобой и отчаянием. Сколько бы ни убеждала она себя, что капитуляция – единственный оставшийся для льуку выход, отогнать страшное видение, проигнорировать обвинения брата никак не удавалось: «Предательница! Трусиха!» Вина жгла ей горло подобно желчи. – Он мой брат и вовсе не член вашей семьи.

Фара нахмурилась:

– Думай, что говоришь.

Она задышала глубже, чтобы успокоиться. Нужно попробовать урезонить юную пэкьу.

– Переговоры и без того уже тянутся слишком долго, и ты должна видеть, что общественное мнение поворачивается против нас обеих. Двор Одуванчика находится под страшным давлением народа, требующего встать на позиции возмездия по отношению к льуку. Тем временем на Дасу и Руи уцелевшие таны из числа непреклонных, поняв, что непосредственная угроза гибели от жажды тольусы миновала, снова раздувают пламя превосходства льуку. Не далее как сегодня протестующие в Гинпене почти сорвали отправление воздушного флота, требуя перестать лечить льуку. А только что я получила известие, что группа танов льуку на Дасу перебила охрану и сбежала в джунгли, призывая к общему восстанию.

– Можно ли винить их в этом? – Дьана с вызовом посмотрела на тетю. – Джиа превратила священную тольусу в инструмент уничтожения нашего народа. Способна ли ты представить, сколько льуку умерли самым позорным образом: не на поле боя, но сражаясь друг против друга в мороке страшного недуга?

Она отвела глаза, и взгляд ее опять коснулся обгоревшего лица Тодьу. Девочка вздрогнула и снова неприязненно посмотрела на Фару:

– Представляешь ли ты, какую боль мы вытерпели, глядя, как гордые воины превращаются в ходячих мертвецов и жалобно скулят, умоляя выдать им еще отравленных ягод? Представляешь ли ты…

– Довольно! – отрезала Фара. – Они сами виноваты. – Голос ее звучал резко и язвительно.

Императрица постаралась унять дрожь. Она была снисходительна к Дьане, но любому терпению есть предел: разыгрывая жертву, юная пэкьу довела ее до крайней точки.

Раз за разом Фара напоминала себе, что Дьана росла в окружении непреклонных льуку, которые постоянно внушали ей искаженные представления об истории и реальности. Даже если она знала о зверствах льуку по отношению к туземцам, то эти события казались девочке далекими и абстрактными. Зато жажда тольусы ударила по тем, кто был ей близок: по верным матери танам и уважаемым шаманам, по ее брату. Какие ужасы довелось пережить Дьане, когда почва в Укьу-Тааса начала уходить из-под ног? Осознание того, что она льуку только наполовину, естественным образом толкает девочку к излишнему рвению в отстаивании их интересов. Как иначе ей, всего лишь ребенку, обеспечить поддержку танов матери, пока она ведет торг о будущем своего народа?

И еще… Фара не могла не замечать тени Тиму в непоколебимой уверенности Дьаны в своей правоте, в упрямой защите льуку. Дьана была воистину дочерью ее брата, и сердце разрывалось при виде того, как она попадает в ту же ловушку, что и Тиму.

Что ж, если договориться по-хорошему не получилось, нужно попробовать другой подход.

– Вообще-то, ты тоже виновата, – добавила Фара голосом холодным как лед.

Ушам своим не веря, Дьана несколько раз беззвучно открыла и закрыла рот.

– Что? – выдавила она наконец. – И в чем же, интересно?

– Ты виновата в том, что ведешь себя как глупый ребенок, ослепленный горем, а не как вождь своего народа и принцесса Дара.

– Никакая я не принцесса…

– А вот представь себе – принцесса! Не забывай, чья кровь течет в твоих жилах! Принадлежность одновременно к Тенрьо Роатану и Дому Одуванчика может ощущаться как проклятие. Поверь мне, я прекрасно это знаю. Но так предначертали для тебя боги. Ты уже не маленькая и должна понимать, что такое ответственность, долг, груз истории. Нравится это тебе или нет, но ты и Тодьу – оба символы, и тебе придется выбирать, как использовать сие: во зло или во благо.

– Прекрасно! Я предпочитаю выступить против тебя, как и мой брат…

– В таком случае ты выбираешь Отвагу Дикарей, – сказала Фара. – И обрекаешь остальных льуку на страшную судьбу. Если перемирие будет нарушено, их всех ждет только смерть.

– Ты такая же плохая, как эта ведьма Джиа! – вскричала девочка. – Ты злая!

Фара с силой отвесила ей пощечину, и резкое эхо удара заметалось по траурному залу. Оцепенев на миг, Дьана, словно раненый зверь, прыгнула на императрицу Дара рыча, кусаясь и царапаясь. Полностью перейдя на язык льуку, она осыпала тетю самыми отборными проклятиями, какие только знала.

Стоявшие у входа дворцовые стражники кинулись было внутрь зала, но Фара крикнула, чтобы они не вмешивались. Потребовалось некоторое время, чтобы усмирить племянницу: она завела ей руки за спину и коленями прижала к полу брыкающиеся ноги девочки.

Фара тяжело дышала. Ее траурное белое платье было разодрано, а волосы пришли в беспорядок.

Дьана с презрением посмотрела на тетю, а потом плюнула в нее.

Фара не снизошла до того, чтобы утираться.

– Ты расписываешь мне, как страдали таны льуку от жажды тольусы. Однако при этом ни словом не обмолвилась о горах трупов близ Крифи, о жертвах голода, непосильной работы, жестокой резни. Как насчет безутешных родителей, которые бросались в море, узнав, что они ели плоть своих детей? Что до судорожных рыданий внуков, копающих могилы для дедушек и бабушек, чтобы их и самих затем заживо погребли вместе со стариками? Ты никак забыла про изнасилования, пытки, увечья, убийства, совершавшиеся с благословения Кутанрово, твоей матери Танванаки, твоего деда Тенрьо Роатана?

Жгучая злоба в глазах Дьаны померкла, сменившись все углубляющимся страданием.

– Не так многие мучились бы от голода, продолжи вы посылать провизию вместо яда. Я обвиняю Джиа…

– Не смей! – прошипела Фара. – У тебя нет такого права! Ты очень умная девочка, Дьана, но постарайся не использовать свой разум для того, чтобы избежать ответственности, чтобы выработать ложные моральные устои, чтобы найти приют в беспринципности. Цепляться за ложь, повествуя о страданиях несчастных льуку, – это недостойный тебя трусливый поступок! Императрица Джиа поощряла худшие тенденции, уже существовавшие среди танов и воинов твоей матери, дабы ускорить падение обреченной империи. Она умножила страдания народа Неосвобожденного Дара с целью избежать гибели миллионов в масштабной всеобщей войне. Но целью Кутанрово, в отличие от Джиа, было порабощение, подчинение, полное искоренение дара. Она желала очистить землю от любых следов уже обитавшего на ней народа. Если ты делаешь вид, что не замечаешь разницы между этими двумя женщинами, тогда ты – позорное пятно на репутации своего народа и не достойна своего отца.

Напряжение постепенно ушло из членов Дьаны, она перестала брыкаться и расплакалась. Фара отпустила ее, и девочка безвольно повалилась на пол.

Мгновение спустя Фара заключила ее в крепкие объятия.

– Мой отец, – рыдала Дьана. – О, бедный мой папочка. Он думал, что существует другой путь.

– Твой отец был по натуре мягким человеком и пытался оправдать свое стремление к невозможному. Он старался сделать жизнь порабощенного населения Дара более сносной посредством еще более смиренного подчинения. Но веришь ли ты, что если бы партия сторонников мирного сосуществования взяла верх, то коренное население Неосвобожденного Дара стало бы на самом деле жить свободно? Нет, милая. Превосходство льуку – основополагающий принцип Укьу-Тааса, а менее суровое и жестокое рабство все равно остается рабством.

Дьана хотела возразить, но не могла. В душе она понимала, что тетя права.

– Тиму не мог принять того, что зло нельзя умиротворить. Когда он осознал, какую роль сыграл, помогая и содействуя злу, то было уже слишком поздно, – заключила Фара.

– Моя мать была хорошим человеком, – рыдая, проговорила Дьана. – Она стремилась сохранить завоевания моего деда, дать своему народу лучшую жизнь.

– Величайшее зло часто прикрывается стремлением к благу, – заметила ее собеседница.

– Что же тогда ты скажешь про… мою бабушку?

Фара помедлила.

– Не знаю, имею ли я право судить ее. Сплошь и рядом власти предержащие жертвуют жизнями простых людей ради своих близких. А вот императрица Джиа, напротив, пожертвовала всеми, кто был ей дорог, не пощадив также и себя саму, чтобы жизнь простых людей стала лучше. В своем маниакальном стремлении освободить жителей Руи и Дасу и создать империю, где царит долговременный мир, она совершала ужасные поступки.

– Я не могу простить ее.

– Понять – не то же самое, что простить, – сказала Фара. – Я понимаю, почему пэкьу Тенрьо и Танванаки поступали так, как они поступали, но это не означает, что я готова простить их. Твои дед и мать грезили о лучшей доле для своего народа, однако пытались достичь цели, убивая и порабощая других, и это нельзя одобрить. Тем не менее ты все еще можешь реализовать их мечту, пойдя другим путем.

Дьана вырвалась из объятий императрицы и села. Вид у нее был смущенный. Похоже, тетя и племянница, сами того не желая, вновь возобновили переговоры, которые вели накануне.

– Льуку обязаны стать частью народа Дара, – промолвила Фара. Это был главный камень преткновения. Дьана и ее таны, боясь лишиться права льуку на самоопределение, настаивали на определенной автономии для сдающихся, предпочтительно в виде обособленной территории. Но идея создания государства в государстве была неприемлемой для Тайного совета.

– Если льуку преобразуются в часть народа Дара, то они просто-напросто перестанут существовать, – заявила Дьана.

– Выслушай меня, – попросила Фара. – Пути степняков не совпадают с путями островитян. Ты сама видишь, сколь пагубными оказались последствия попыток навязать этой земле способ жизни, не совместимый с ее условиями: разорение ферм ради пастбищ, гибель почвы и растительности под копытами стад, разрушение и голод. Укьу-Тааса не может существовать.

– Ты хочешь, чтобы льуку жили как туземцы. Но это невозможно, – не сдавалась Дьана. – Наша культура, сама наша природа…

– Ты напрасно считаешь человеческую природу неизменной величиной, – возразила Фара. – Как смогут льуку стать частью народа Дара, если будут настойчиво держаться особняком? Если ты стремишься к лучшей жизни для них в следующих поколениях, если не хочешь, чтобы порочный круг возмездия и расплаты сохранился на века, если намерена остановить насилие, совершаемое ради чистоты крови и языка, то льуку должны измениться.

– Ты требуешь от народа моей матери покориться, перестать быть самим собой, – проворчала Дьана.

– Нет, – покачала головой Фара. – Я прошу, чтобы льуку набрались мужества и стали в большей степени льуку, чем прежде.

Девочка непонимающе посмотрела на нее.

– Знаю, тебе не дают покоя последние слова брата, который обвинил тебя в предательстве, – продолжила Фара. – Однако, устраивая той ночью пожар, Тодьу не просто пытался покончить с собой, но хотел убить всех вас. Он предпочел бы увидеть всех дорогих ему людей мертвыми, нежели начинающими новую жизнь в Дара. Предпочел бы обречь на гибель Укьу-Тааса, вместо того чтобы дать его обитателям надежду. Вот это и есть настоящее предательство народа льуку.

Дьана сникла. Фара озвучила терзающее ее сердце сомнение, – сомнение, против которого девочке не хватало сил выступить.

– Как может такой культ смерти быть духом льуку, путем в будущее? – спросила Фара. – Степные народы – настоящие мастера выживания. Мне известны легенды про Афир и Кикисаво, не уступивших даже богам в своем стремлении изучить новый способ существования. Пэкьу Тенрьо некогда вопреки всему поднял льуку на восстание против агонов и сумел объединить рассеянные племена в одну могучую, монолитную силу. Танванаки освоила наш язык, научилась почитать наших богов, взлетать на спине гаринафина с раскачивающейся палубы города-корабля. Мой суженый сумел стать механиком, не уступающим талантом никому на Островах. Льуку никогда не боялись перемен, голоса надежды, новых повествовательных танцев.

У Дьаны отчаянно заколотилось сердце. В словах тети была правда: Гозтан говорила ей то же самое, но в других выражениях.

– Но как же требования чести… заветы моего деда…

– Честь, гордость, заветы предков – все это не есть неизменные законы природы, которым мы вынуждены подчиняться. История похожа на бечеву воздушного змея: она привязывает нас к земле, но она же и позволяет нам летать. Хочешь попробовать сделать так, чтобы народ твоей матери воспарил к счастью? Или ты намерена подтолкнуть сородичей к губительному прыжку в забвение?

– Но как… как можешь ты быть настолько уверена, что твое видение будущего верно?

– Я в этом вовсе не уверена, – ответила Фара. – Многие в Дара выступают за проведение жесткой политики в отношении льуку, призывают поступить с ними так, как они поступали с нами. Эти люди утверждают, что льуку никогда не станут частью народа Дара. Способна ли я предсказать будущее и заявить, что они ошибаются? Разумеется, нет. Но я не стану уподобляться Джиа: мы не можем позволить себе превратиться в чудовище, которое так стремились победить, пусть даже мне и не под силу увидеть далекий берег.

– Так, значит, твое сердце тоже… полно сомнений?

Фара кивнула. И изрекла:

– Где заканчиваются сомнения, там начинается зло.

Дьана призадумалась. Отказаться от создания обособленного анклава для льуку… оставить мечту о крошечной версии Укьу-Тааса, где степной народ сможет жить сам по себе, сохраняя чистоту крови… Стала бы ее мать рассматривать такую возможность? Смирился бы с этим ее дед? Как найти правильное решение?

– Я должна… поговорить со своими танами, – произнесла Дьана. – Но тем временем отправлю тана Гозтан усмирить восставших на Дасу льуку.

Фара кивнула, и обе они продолжили бдение у тела Тодьу. Напряжение между тетей и племянницей вроде бы немного рассеялось, как в воздухе после грозы.

На следующий день официальные переговоры возобновились.

– Давайте начнем с погребения Тодьу, – предложила императрица.

Дьана упрямо мотнула головой. У Фары упало сердце.

– Мой брат сделал свой выбор, – заявила девочка. – И мы не вправе оспаривать его решение, лгать его костям. Но пусть у мертвых нет выбора, живые должны продолжать жить.

Надежда снова затеплилась в душе Фары.

– Я не отрицаю важности символизма, – сказала Дьана. – Я стану принцессой Дара, если тебе угодно будет даровать мне этот титул. Я дочь Дома Одуванчика, дитя этих Островов. Мечта моего отца имеет такой же вес, как и мечта моей матери.

– Я немедленно составлю декларацию…

– Есть одно условие, – прервала тетю Дьана. – У меня останется также титул пэкьу Укьу-Тааса.

– Что? – переспросила ошарашенная Фара. – Но ведь Укьу-Тааса больше нет…

– Льуку опасаются, что их расселят малыми группами по разным краям Дара, где они окажутся брошены на милость туземцев, что их дети забудут о существовании страны предков, забудут свой язык и обычаи, богов и традиции. Они боятся быть стертыми с лица земли.

Дьана выждала. Полная ассимиляция льуку действительно была одной из любимых идей Тайного совета.

– Поэтому разреши Укьу-Тааса остаться автономной провинцией со мной в качестве пэкьу. У меня не будет армии, но в остальном следует наделить меня полномочиями наравне с вашими губернаторами. Дай мне шанс сделать то, чего не сумел сделать мой отец. Позволь мне найти способ убедить льуку жить с дара как с добрыми соседями, оставаясь при этом самими собой, объединенными в свою общину…

Не успела Дьана договорить, как Фара уже замотала головой:

– Нет, об этом и речи быть не может! Льуку обязаны стать частью народа Дара. Позволить им жить обособленно означает открыть дорогу конфликтам, ненависти и взаимным подозрениям, что со временем неизбежно приведет к краху. Наша нация не может быть разделена на два народа.

– Откуда вдруг такая уверенность? Или ты богиня, способная видеть сквозь годы, десятилетия, века? С чего ты взяла, что права, а я нет?

Фара не знала, что на это возразить.

– Тебе так же не удастся заставить людей под угрозой меча называть себя именем своего врага, как ты не смогла заставить моего брата называться отпрыском Дома Одуванчика, – проговорила Дьана. – Но сердце живого существа растет и учится, и со временем немыслимое становится реальным. Свирепая буря не оставит ни единого следа на каменных плитах этого дворца, однако на Островах есть множество долин, которые проточили за века сбегающие с гор потоки. Отец рассказывал мне, что было время, когда купцы с Волчьей Лапы отказывались торговать с купцами из Ксаны, когда обитатели Хаана приходили в бешенство при одной лишь мысли о том, что они принадлежат к той же нации, что и жители Кокру. Как знать, быть может, потомки тех, кто живет сейчас на Дасу и Руи – и туземцы, и льуку, – однажды назовут себя народом Дара, как вырезая логограммы из воска, так и нанося рисунок на панцири черепах? Если ты веришь в жизнь в свободном Дара, то не принуждай льуку стать дара, но дай им право выбирать.

Фара закрыла глаза. Мечта Дьаны была красивой, но…

– С чего ты решила, что сумеешь воплотить мечту, если этого не смогли достичь твои родители?

– Я связана их историей, однако вовсе не обязана идти по их тропе. Я родилась на этой земле, но в моих жилах течет кровь двух народов. Я дитя Укьу-Тааса в Дара, представительница первого поколения, которое вольно выбирать. Я не боюсь позволить своему сердцу объять оба этих мира.

– Но путь, который ты предпочитаешь, полон препятствий и ловушек, ужасов и страхов, а быть может, даже железа и крови. Ты уверена, что сделала правильный выбор?

– Разумеется, нет, я полна… сомнений. Просто идти этой тропой намного интереснее.

Фара улыбнулась. Она встала, прямая и царственная; ярко-красная императорская мантия струилась вокруг нее подобно водопаду огня, по которому устремлялись вверх, к неопределенному будущему, золотые крубены и дираны.

– Время пришло, – изрекла императрица Шидзона.

Дьана встала перед сувереном вновь объединенных островов Дара и скрестила в запястьях поднятые руки, приветствуя государыню на манер льуку. А потом опустилась на одно колено и положила обе ладони на другое. Она подняла взгляд на императрицу, впервые заметила сходство между тетей и отцом, и сердце у нее снова вздрогнуло.

«Мое сердце принимает эту женщину».

Сместившись в полную позу мипа рари, Дьана склонилась в джири, скрестив на груди руки и потупив взгляд. Движения давались ей с трудом. Совсем еще маленькой девочкой она отрабатывала этот жест с Тиму, но сегодня впервые совершала его на людях.

– Ренга, – прошептала она. – Я, Дьана Роатан, дочь Вадьу Роатан, дочери Тенрьо Роатана, служащая льуку как пэкьу Укьу-Тааса, покоряюсь тебе.

Императрица Шидзона возложила руку ей на голову, и девочка ощутила тепло ладони, твердой и спокойной, – то была длань правительницы, видящей путь через бушующий шторм.

– Встань, Дьана Роатан Гару, – провозгласила Шидзона. – Отныне ты будешь известна как принцесса Дьана, новейший из цветов Дома Одуванчика.

Дрожь пробежала по телу девочки. Она сделала глубокий вдох и не сдвинулась с места. Не убирая ладони с ее головы, императрица Шидзона продолжила:

– А также как дочь Тиму и Вадьу, потомок Куни Гару и Тенрьо Роатана. Служи своему народу как пэкьу-губернатор провинции Укьу-Тааса. Твой народ станет моим народом, а мой дом – твоим домом. Добро пожаловать домой, Заза-тика!

Прежде чем приложить к свитку печать Дара, условия капитуляции, обговоренные между императрицей Шидзоной и пэкьу Дьаной, предстояло обсудить на официальном собрании двора. Дебаты продолжались целых три дня.

Министры, генералы, знать, губернаторы – словом, повелители Дара в полном составе заслушали документ. С островов Дасу и Руи воздушными кораблями доставили жертв, чтобы они могли рассказать о страданиях, которые претерпели под властью льуку; «предусмотрительные», вернувшиеся из инспекционных поездок, сделали объективные доклады о состоянии Укьу-Тааса и отношениях между местными и племенами льуку; армейские офицеры отрапортовали о зарождающихся восстаниях и о том, что остатки непреклонных занялись разбоем и пиратством; сдавшиеся таны льуку поведали об ужасах жажды тольусы. Ну а многие, очень многие ученые, философы, чиновники и юристы представили планы, касающиеся выхода из различных аспектов кризиса.

После долгих жарких обсуждений на открытом заседании и перешептываний в кулуарах основные положения договора были одобрены, хотя и с многочисленными поправками.

Провинцию Укьу-Тааса, состоящую из островов Руи и Дасу, предстояло разделить на множество округов, каждый из которых будет управляться магистратом, назначенным пэкьу Дьаной по согласованию с Тайным советом. В каждом округе для поддержания мира и порядка расквартировывался гарнизон имперской армии, командиры и военные наблюдатели подчинялись непосредственно Пану, куда и направляли свои доклады. Гражданскому населению Укьу-Тааса категорически запрещалось иметь любое оружие, как металлические клинки, так и костяные палицы.

Сдавшимся племенам выделялась во владения земля на обоих островах: как правило, то были территории деревень, обезлюдевших после карательных экспедиций льуку. Поселения должны были быть достаточно большими, дабы поддерживать дух общинности, но не настолько крупными, чтобы возникало ощущение самодостаточности. В большинстве округов население по преимуществу составляли местные уроженцы, но в некоторых, сосредоточенных вокруг Крифи, который предстояло отстроить на средства, выделенные Имперским казначейством, должны были селиться в основном льуку. Однако исключительно принадлежащих льуку округов не было: их деревням предписывалось располагаться рядом с деревнями коренных жителей.

Предложение передать земли загубленных жертв сдавшимся захватчикам вызвало ожесточенные споры, и сообщества ветеранов вместе с преобладающей частью Коллегии адвокатов энергично выступали против. Они считали это предательством памяти погибших.

Императрица Шидзона возражала: льуку и их потомкам необходимо где-то селиться, а предложенное решение меньше всего обременит нынешнее население островов. Но оппозиция отказывалась внимать этим аргументам. Несколько адвокатов поклялись вывести народ Дара на улицы и устроить волну протестов, если императрица не одумается.

В конечном итоге решающим стал голос Дзоми Кидосу, оба родителя которой пали от рук льуку. Секретарь предусмотрительности заявила, что не требует возвращения земли, принадлежавшей на Дасу ее предкам, но передает ее для поселения какой-нибудь из семей льуку.

– Это не акт забвения, поскольку я не имею ни права, ни желания забывать совершенные захватчиками зверства, – пояснила она. – Но мертвецам земля не нужна – она нужна живым. Пусть те, кто станут жить на земле, где я родилась, заново вдохнут в нее любовь и надежду.

В результате спорный пункт был все-таки одобрен, хотя и с условием, что переселенные льуку обязаны восстановить в опустевших деревнях порушенные захоронения и заботиться о могилах своих жертв, особенно если был вырезан весь род подчистую.

Фара в частном порядке заглянула к Дзоми, чтобы поблагодарить ее за поддержку.

– Вы очень вовремя, – сказала Дзоми. – Я как раз собиралась сообщить, что ухожу в отставку с поста секретаря предусмотрительности.

Фара потрясенно смотрела на поданный ей свиток.

– Ну вот, а я думала, ты согласна мне помогать. Не бросай меня, Дзоми! Если учесть, что дядя Кого также подал в отставку, я нуждаюсь в тебе, как никогда прежде!

– Гори Рути прекрасно проявил себя, исполняя обязанности секретаря предусмотрительности. По правде говоря, он гораздо больше подходит на роль главы шпионов, нежели я. Да и вообще, мы с Кого слишком ассоциируемся у всех с императрицей Джиа. Новому правлению нужны новые голоса, вам требуются министры, разделяющие ваше видение, государственные деятели, принадлежащие скорее будущему, чем прошлому.

Фара понимала, что Дзоми права, но не могла отделаться от ощущения, что ее предали.

Ее собеседница хмыкнула:

– Как и мой учитель, Луан Цзиаджи, я так и не сумела полностью освоиться в подводных течениях власти. Я посвятила полжизни Двору Одуванчика и хочу потратить оставшееся время на себя саму.

– Мне казалось, ты собиралась реформировать систему имперских экзаменов…

Дзоми вскинула руку:

– Позвольте, я покажу вам кое-что.

Она сходила к себе в спальню и вернулась с сундучком, какие используют ученые во время поездок. Держала она его бережно, как если бы там хранились сокровища невероятной ценности.

Открыв сундучок, Дзоми стала один за другим извлекать предметы: толстый том с испачканными и покоробленными страницами, банку с маринованными гусеницами, баночки с засахаренными семенами лотоса, несколько черепашьих панцирей с вытравленными на них странными рисунками.

– Ваша сестра редко пишет, как по причине того, что сообщения сложно переправить через Стену Бурь, так и потому, что главное донесение – об успехе ее миссии в остановке подкреплений льуку – и так уже доставлено на родину: я имею в виду само отсутствие пришельцев с той стороны. Тем не менее несколько раз за эти годы она присылала мне весточки. – Дзоми указала на панцири.

Фара внимательно рассматривала изображенные на них рисунки: трехногий куникин, цветущий лотос над спокойным прудом.

– Я не понимаю, – призналась она.

– Не зная о ходе войны против льуку, Тэра не могла писать открыто: вдруг письма перехватят. Поэтому использовала шифр, прибегая к языку, понять который способна только я.

И Дзоми принялась объяснять, как расписанные куникинами панцири помогли Джиа обмануть Танванаки. Куникин, служивший напоминанием о харчевне «Трехногий кувшин» (месте, где Дзоми и Тэра провели последнюю ночь вместе), выступал в данном случае символом любви, тогда как льуку истолковали изображение с точностью до наоборот, увидев в этом знаке обещание прислать больше гаринафинов из Укьу-Гондэ.

– А затем, всего несколько дней назад, пришло последнее письмо – изображение цветущего лотоса.

Фара поглаживала безмолвно разговаривающие с ней черепашьи панцири, представляя жизнь старшей сестры, которая сама уже стала легендой.

– Тэра пустила корни в Укьу-Гондэ. Она – семя лотоса, начавшее новую жизнь на далеких берегах.

Фара искала на лице собеседницы следы печали, намек на разочарование. Однако ничего подобного не обнаружила.

– Она говорит, чтобы я прожила оставшийся отрезок отведенного мне времени полной жизнью, – пояснила Дзоми. Глаза ее увлажнились, но на губах играла улыбка. – «Не забывает ветка, как ласков ветер был, и помнят еще волны морского танца пыл»[7]. Знаешь, что сказала мне Тэра на прощание? «Мы дираны, проплывающие друг мимо друга в толще вод, но общая для обеих вспышка молнии будет озарять нам путь до тех пор, пока мы не окажемся в объятиях вечной бури».

Фара была потрясена тем, сколь глубокая любовь прозвучала в голосе Дзоми. Она аккуратно положила панцири и осведомилась:

– Но чем… чем же намерена ты заняться?

– Когда будет заключен мир с льуку, я надеюсь провести какое-то время с Саво: я плохо знаю своего брата, а он единственный мне родной человек. Потом поеду на Дасу, дабы перезахоронить останки родителей: пусть они обретут покой на кладбище в родной деревне. Ну а затем я собираюсь открыть академию, учеба в которой будет бесплатной для всех. Луан Цзиаджи был выдающимся учителем, однако имел мало учеников. У меня нет детей, но я хочу передать его мудрость и свои собственные озарения многим другим людям.

– Подозреваю, что рьяные родители завалят подношениями твой порог, – со смехом заметила Фара. – Учиться у бывшего главного организатора имперских экзаменов мечтает каждый школяр.

Дзоми покачала головой:

– Заведений, готовящих соискателей к экзаменам, и так хватает. В мои планы вовсе не входит преподавать классиков ано. Мне хотелось бы сосредоточиться на вещах более интересных. Императрица Джиа победила льуку при помощи растения; император Монадэту полагался на помощь соратников, бросивших вызов системе. Для талантливых мужчин и женщин Дара должен иметься более чем один путь к счастью, даже если путь этот намечен Единственным Истинным Мудрецом.

– Ты не веришь, что имперские экзамены можно усовершенствовать до идеала?

Вид у Дзоми стал задумчивый.

– Могла ли Великая экзаменация возвысить Рати Йеру и ее товарищей? В силах ли мы создать теоретическую модель, способную учесть все мельчайшие нюансы реальности и упорядочить дарования и таланты? Способна ли вообще хоть какая-то схема искусственного тестирования заместить те знания, которые добываются ценой страданий и опыта? Сколько бы ни реформировали мы экзамены с целью сделать их более беспристрастными, честными, приближенными к практике, они всегда неизбежно будут служить системе. А бюрократическая система, созданная смертными, как и любая другая машина, не может быть совершенной. Со временем она становится все более сложной, запутанной, многослойной, ее органы и полномочия разрастаются, а институты и идеи закостеневают. Пусть система и ограничивает власть, не позволяя, благодаря взаимосвязанным механизмам, появиться новым деспотам, она также ограждает правителей от последствий своих решений, делает их неподотчетными. Конкретный человек может выложить зубы на доску, бюрократия же – никогда. Всеобъемлющая система неизбежно стремится к тирании, поэтому необходимо сохранить некое неподвластное ей пространство, область свободы. За оградой сада тоже должны расти цветы, ибо одомашнить всю дикую природу равносильно смерти. Ра Оджи был прав: «Гота ко мало ко пируфа, луфи-га са дюсэн ко крусодэю ки оту ро юа рэн нэ, дотродо ракрулу микру га тэтутефинэло» – «Семя лотоса, из которого извлечено ядро, должно цениться выше прочих, ибо в этой пустоте скрываются бесконечные возможности».

Фара поразмыслила над этой цитатой, а потом улыбнулась:

– А ведь из тебя получился гораздо лучший секретарь предусмотрительности, чем ты сама готова признать.

Дзоми улыбнулась в ответ, они сели рядышком и долго еще потом, чуть ли не всю ночь, обсуждали планы на будущее.

Дебаты по ратификации мирного договора продолжились на официальном собрании двора.

Согласно плану переселения, племена льуку могли использовать предоставленные им земли по своему усмотрению. Если они хотят по-прежнему пасти на них длинношерстный скот, это их право. Но поскольку прилегающие к каждой деревне территории были недостаточно обширными, чтобы прокормить многочисленные стада, льуку предстояло договариваться с соседями о праве на выпас, покупать недостающую провизию или самим обращаться к земледелию.

– Многие льуку опасаются, что перестанут быть льуку, если их заставят возделывать почву, – пожаловалась императрице принцесса Дьана, когда они беседовали с глазу на глаз.

– Многие коренные жители опасаются, что Дара перестанет быть Дара, если детям захватчиков даруют равные с местными права, – парировала Фара. – Некоторым страхам лучше противостоять, нежели пытаться их сгладить. Скотоводство не способно обеспечить столько продуктов, сколько земледелие, а льуку не могут зависеть от подачек. Все мы обязаны меняться.

– Тогда необходимо поддержать льуку в переходе к земледелию, – сказала Дьана. – Им нужны семена, инструменты, опытные фермеры, чтобы передать опыт, а также специалисты из числа возделывателей, дабы помочь с восстановлением дикорастущей тольусы.

– Эти вопросы находятся в твоем ведении как губернатора провинции и пэкьу, – ответила Фара. – Однако не выделяй льуку в особую категорию населения. Подобная помощь необходима всем гражданам Укьу-Тааса, включая и тех, чьи фермы захвачены льуку.

Дьана кивнула:

– Кстати, о власти… Будет ли мне дозволено назначать льуку на руководящие должности?

– Разумеется, – кивнула императрица, слегка ошарашенная подобным вопросом. – Это не только возможно, но, наверное, даже необходимо: магистраты и чиновники из числа льуку понадобятся для поддержания беспристрастности. Справедливое Укьу-Тааса, открытое для всех, не может управляться представителями какого-то одного народа.

Дьана с облегчением выдохнула. Ее таны боялись, что Пан навяжет сдавшимся льуку различные ограничения, подобные древним репрессиям, осуществлявшимся в былые времена в отношении райе, военнопленных и их потомков.

– Но все чиновники из числа льуку обязаны отвечать стандартам остального Дара, – добавила Фара. – Особые милости и заниженные требования только укрепят чувство обособленности, подорвут сами основы мира.

– Это означает, что им предстоит сдавать имперские экзамены и стать токо давиджи, – проговорила Дьана. – А то и кашима, для назначения на более высокие посты, да?

– Верно.

– Им придется выучить язык дара и адаптироваться к образу мышления, заложенному классиками ано. Некоторые родители льуку никогда не разрешат своим детям ходить в школу, чтобы изучать логограммы.

– Это тоже их право, – отозвалась Фара. – Но классики ано и карьера чиновника – не единственный путь к успеху. – Она подумала о планах Дзоми Кидосу. – Дара меняется, и талантливые люди непременно найдут дорогу к вершине.

– Многие льуку будут рассматривать это как попытку надавить на них с целью сделать более похожими на туземцев.

Наконец-то за чередой вопросов юной пэкьу забрезжил смысл.

– Различные части Дара не сходны между собой, и еще император Рагин создал прецедент терпимости по отношению к местным особенностям, – осторожно ответила императрица. – Да будет тебе известно, что и до сего дня многие в Кокру продолжают использовать на письме отмененные Мапидэрэ древние логограммы, а на Туноа без помех процветает культ Гегемона. Наша политика в Укьу-Тааса ни в коем случае не должна стать зеркальным отражением политики льуку. Не будет запретов языка льуку или их религиозных практик, равно как и законодательно закрепленных различий между местными уроженцами или выходцами из семей льуку. Такие понятия, как «тогатен» или «аноджити», не получат официального применения. Однако на все Острова должен распространяться единый стандарт, способный связать разные народы, и, если льуку увидят для себя преимущества в поступлении на государственную службу, они станут овладевать классиками ано и другими областями знания.

– Хорошо сказано, ренга. – Дьана поклонилась. – В таком случае вы, без сомнения, будете рады удовлетворить мою просьбу о налоговых послаблениях и государственной помощи в деле строительства школ по всему Укьу-Тааса.

Фара воззрилась на озаренное широкой улыбкой лицо племянницы.

– Мы определенно… можем обсудить это. – Она поняла, что ее перехитрили. Принцесса Дьана быстро училась использовать бюрократические маневры на пользу жителей Укьу-Тааса.

Никогда еще Фара не обсуждала вопрос о налогах с таким удовольствием.

– Но предупреждаю, – промолвила она. – Как губернатор ты станешь подчиняться надзору окружных интендантов и других должностных лиц. Никаких особых привилегий не жди.

Самый трудный пункт из всех был оставлен на третий день обсуждения.

За исключением дюжины танов из числа главарей непреклонных и главных перебежчиков, которых казнили по обвинению в совершенных в Укьу-Тааса зверствах, остальные участники вторжения льуку в Дара получали полное и безоговорочное помилование.

Это означало, что воинов-льуку не будут судить за убийство и порабощение жителей Руи и Дасу, что перебежчики из местных, спасавшие собственную шкуру, сотрудничая с захватчиками, не ответят за свои поступки, а Джиа Матиза, убившая множество человек и организовавшая падение режима Танванаки, тоже избежит наказания.

– А как насчет репараций?

– Как насчет возмездия?

– Как насчет справедливости?

Императрица Шидзона обратилась к собравшимся из-под свисающей с короны вуали из ракушек:

– Повелители Дара, вы слышали свидетельства очевидцев из Укьу-Тааса. А теперь скажите: способны ли вы найти в Дара хоть одного льуку, включая детей от шести лет, кто не принимал участия в действиях хотя бы в одной из карательных шаек Кутанрово? Можете вы указать на кого-либо из местных, кто не сообщал врагам сведения, не совершал святотатств, не предавал сородичей или каким-то иным образом не старался помочь или угодить завоевателям? Да, многие перебежчики и сторонники мирного сосуществования из числа льуку прилагали усилия, чтобы спасти людей, пусть даже они и выполняли указания пэкьу и проводили политику превосходства льуку. Как определить, что в данном случае перевешивает: заслуги или грехи? Должны ли мы приговорить их всех к смерти?

Многие семьи в Укьу-Тааса стали результатом насилия или вынужденного сожительства. Что уж скрывать, в их числе была даже императорская семья. Но в этих союзах рождались дети. Семьи похищенных взывают к мести, однако многие из пострадавших, а также их дети просят теперь помиловать своих похитителей из луьку. Каждая семья являет собой пример насилия и сопротивления, преступления и прощения – ужасных противоречий Укьу-Тааса. Как по-вашему, существует ли из этого лабиринта такой выход, который устроил бы моралистов?

Да и мы, жители центральных островов, не можем заявлять о полной своей невиновности. Разбогатевшие купцы, добившиеся успеха на экзаменах ученые, ставшие видными людьми совладельцы домов индиго, фермеры и торговцы, наслаждавшиеся плодами мира, – пусть мы и не торговали лично с льуку через пиратов, однако каждому из нас достался кусочек пирога, купленного ценой страданий народа Укьу-Тааса. Мой брат, покойный император Монадэту, никогда не забывавший о печальной участи коренного населения островов Руи и Дасу, был скорее исключением, чем правилом. Многие ли из нас поддержали его, принося жертву деньгами и кровью ради свободы? Подобное бездействие не в меньшей мере, чем поступки, указывает на нашу вину.

Сумеете ли вы, повелители Дара, отомстить за всех погубленных, не окрасив при этом море кровью и не усеяв землю костями?

Голос императрицы метался между стен Большого зала для приемов, но в остальном там царила тишина.

– Показательные суды не помогут соблюсти правосудие, когда столь многие умерли и столь многое потеряно, – продолжила Шидзона. – Гегемон отомстил за гибель солдат Кокру, утопив в море пленников из Ксаны, но это лишь привело к новым смертям и вызвало ответное насилие. Нода Ми и Дору Солофи подняли мятеж против императора Рагина, упирая на обиды тех, кто сражался прежде за Гегемона, и результатом стало только приумножение несправедливости. Пролить больше крови – неподходящий способ исцелить рану. Мы не должны вновь оказаться в ловушке истории.

– Жертвы не должны быть забыты, – вставил Пума Йему.

– Ни в коем случае, – подтвердила Фара, и голос ее дрогнул. – Отказ от судебного преследования не означает, что мы предаем прошлое забвению, и не должен рассматриваться как жест всепрощения. Имперское казначейство выделит средства на увековечение памяти погибших.

Свидетельства жертв и мучителей из Укьу-Тааса будут записаны, и книгозеркальные копии этих документов разошлют по всем Островам, сделав их доступными для всех жителей империи Дара, дабы эти ужасы никогда не были забыты.

Попытка стоять на страже закона, определяя вину каждого конкретного человека и меру возмездия для него, будет обречена на провал перед лицом ужаса, размах которого превосходит любое человеческое понимание. Но это не означает отказ от суда нравственного. Пусть дебаты о наследии Тенрьо, Танванаки, императрицы Джиа и императора Монадэту продолжатся на страницах исторических хроник.

Да благоволят боги к Дара, и пусть потомки наши судят нас милостиво и взвешенно.

Никто из присутствующих не обрадовался такому уклончивому вердикту императрицы Шидзоны, но все признали его необходимость.

Фара смотрела на стоявшую перед ней молодую женщину, и сердце у нее обливалось кровью. В некотором смысле то, что сейчас предстояло сделать императрице, было самой сложной задачей за весь короткий период ее правления. Наказывать друзей всегда тяжело, тем более что в данном случае провинившаяся приходилась ей не только подругой, но почти сестрой.

Насколько непросто было убедить Двор Одуванчика принять условия капитуляции Укьу-Тааса, настолько же и сами льуку были недовольны подписанным пэкьу Дьаной документом.

Вспыхивали восстания. Некоторые фанатики из числа непреклонных норовили возродить безумные фантазии Кутанрово Аги, других вдохновлял пример пэкьу-тааса Тодьу – для них смерть была предпочтительнее позора.

На подавление мятежей отрядили Айю Мадзоти и Гозтан Рьото. Доклады военных наблюдателей о действиях принцессы Айи были уничтожающими: она постоянно колебалась, медлила, избегала столкновений с повстанцами. Не прояви Гозтан решительность и не прими она командование на себя, было бы потеряно гораздо больше жизней – как льуку, так и туземцев.

– Я сняла тебя с должности, – сказала императрица. – Ты также лишена воинского звания и на три года отстранена от службы. – Но худшее было еще впереди. – Кроме того, Тайный совет постановил исключить тебя из Коллегии стратегов, а значит, впредь ты не сможешь занимать командные посты.

Айя ссутулилась.

У Фары сжалось сердце. Айя, дочь великой Гин Мадзоти, с колыбели готовилась к военной карьере. Теперь этот путь был навсегда закрыт для нее. Что она будет делать?

Однако, как ни странно, когда Айя подняла глаза, императрица заметила в них не отчаяние или обиду, а одну лишь только благодарность.

– Спасибо тебе, Ада-тика, – прошептала она. – Ты даже не представляешь, как долго я ждала этого дня.

– Что? – изумилась Фара.

– Всю жизнь я провела в тени матери. Дзоми и Фиро ждали, что я стану вторым маршалом Мадзоти. И, не желая разочаровывать их, я заставила себя поверить, что тоже этого хочу. Но когда меня в первый раз послали в настоящую битву, я поняла, какая это ошибка. Я ненавижу военную стратегию и тактику, ненавижу ездить верхом и стрелять. Я ненавижу убивать.

Фара кивнула.

«Не стоит навязывать другим историю, которую они не считают правильной».

– Чем займешься, сестренка?

– Не знаю. – Айя выглядела растерянной, но не потерянной. – Но имя моей матери наконец-то очищено от клейма предательства. Я чувствую, что могу закрыть эту страницу.

Фара подошла и обняла подругу. Они долго еще стояли рядышком и болтали о разных пустяках.

Процедура окончательного утверждения договора о капитуляции льуку и воссоединении островов Руи и Дасу с остальной империей Дара состоялась в день бракосочетания императрицы Шидзоны. Императрица выбрала в качестве консорта сына самого видного из танов, сдавшихся льуку.

Сказители в чайных домах и титулованные ученые многозначительно кивали и бормотали под нос, что удовлетворены мудрым стратегическим ходом императрицы. В столь неспокойное время брак, заключенный по политическим соображениям, определенно должен был помочь успокоить недовольные племена льуку. Поговаривали, что будущий консорт – это вполне достойный молодой человек, расположенный к культуре Дара, вроде бы даже адепт секты исцелистов. Это подбадривало скептиков на городских улицах.

Никто не спрашивал, любит ли императрица своего будущего супруга: какое отношение имеют чувства к намеченному политическому спектаклю? К тому же Шидзона наверняка заведет в будущем других консортов и любовников, стоит лишь ситуации в Укьу-Тааса стабилизироваться. Так уж испокон века принято среди больших господ, – это в порядке вещей.

Ну а прямо сейчас вышеупомянутый молодой человек намеревался поговорить с матерью и испросить у нее родительского благословения.

Гозтан поведала ему о последних ужасах в Укьу-Тааса: рассказала про наро-вотанов, которые отказались принимать противоядие от безумия тольусы и перебили посланцев; про танов, убивших своих детей, а потом покончивших с собой; про мятежников, которые предпочли попрыгать в море и утонуть, вместо того чтобы сдаться и заглянуть в будущее, кажущееся им позорным.

Саво молча слушал рассказ о боли и страданиях, не стараясь отвернуться от картин, представавших перед его мысленным взором. То был реальный, а не мифический мир, в котором бог в одиночку способен исцелить весь свет ценой собственных мучений.

А еще мать говорила о проблесках надежды: о бродячих монахах-исцелистах, лечивших любого встречного, вне зависимости от его родного языка; о наро и кулеках, которые, пусть даже и оставшись без оружия, старались защищать крестьян от набегов мятежников; о селянах из числа туземцев, дававших приют сиротам льуку и прятавших ребятишек от банд погромщиков.

По-прежнему молча, не отводя взгляд от воображаемых картин, молодой человек слушал: это тоже был реальный мир, где мы все давно уже утонули бы в безбрежном море страданий, если бы не лодка под названием «Вера» – вера в то, что исцеление возможно.

Гозтан также сообщила сыну о своем участии в подавлении мятежей, за что Тайный совет пожаловал ей звание генерала. Ей предстояло командовать эскадрой гаринафинов, полученных от сдавшихся льуку, – то был жест огромного доверия.

– Генерал Гозотан Рито. – Саво перешел на дара и использовал форму имени, адаптированную для этого языка. Жителям Дара сложно было произнести «Гозтан Рьото», а у льуку не было понятия, аналогичного «генерал». – Хорошо звучит.

– Да, но только к этому нужно привыкнуть, – ответила она тоже на дара. – Спасибо, что подобрал логограммы для моего имени.

Молодой человек набрал в грудь побольше воздуха и опустился на одно колено, положив обе ладони на другое. Соблюдение необходимой формальности отчасти успокаивало его.

Саво рассказал матери о своих планах.

– Я никогда не забуду о том, кто я есть, – добавил он. А потом повторил это снова, на сей раз на льуку, как если бы утверждения на одном языке было недостаточно.

Гозтан удивленно посмотрела на сына. Его просьба могла показаться предательством, отречением от нее. Быть может, такой исход был неизбежен с той минуты, когда она сама той темной ночью отправила его в изгнание из Укьу-Тааса. Или может, все началось даже еще раньше, когда она упросила ученую из Дара научить ее мальчика мудрости этой новой земли.

Гозтан вернулась мыслями в ту давнюю бессонную ночь, когда ее саму звали иначе и когда она на палубе города-корабля делилась историями с крестьянином Огой Кидосу. Когда оба они совсем близко подошли к тому, чтобы понять друг друга, но в то же время остались так далеки.

Сколько же всего изменилось с тех пор в ее жизни: теперь она зовется не Покорность, а Гозотан Рито и капитулировала перед Фиро Гару, вместо того чтобы сражаться против адмирала Криты. Но принять новую версию своего имени по доброй воле совсем не то же самое, что носить имя, навязанное тебе чужеземцами. Одно дело – измениться ради лучшего будущего, чтобы открыться для нового опыта, и совсем другое – действовать под влиянием страха, а не надежды. Она подумала, что есть вещи, где разница не просто лежит на поверхности, но заложена в самой их сути.

– Я все понимаю, сынок, – сказала Гозтан. – И даю тебе свое благословение. А затем она снова повторила эти слова, на сей раз на языке дара.

– Ты уверен?

– Уверен. Императорский консорт тоже символ, и нам следует создать весомый прецедент.

Фара взяла жениха за руку, тронутая до глубины души. Ее суженый решил официально стать Кинри Рито, принять имя дара, прежде чем вступить в брак с ней. Подобно принятию Дьаной титула принцессы Дара этот жест консорта был призван убедить всех в искренности желания льуку стать частью народа Дара.

Имена ничего не значат и одновременно значат очень много.

– Моя наставница, мастер Надзу Тей, дала мне это имя, означающее «знак свыше». Только теперь я понял, в чем его смысл.

Хотя Саво уверял, что пришел к этому решению добровольно, Фара никак не могла избавиться от чувства вины.

– Знаю, что это не тот путь, который ты предвидел для нас обоих…

Он приложил палец к ее губам:

– Я не забыл преподанных тобой уроков поэзии и понимаю, что означает твое императорское имя.

Логограмма, обозначающая на классическом ано новое имя Фары, обычно переводилась как «наблюдатель». Но те, кто были знаком с историей древней Ксаны и вариантом местного прочтения логограммы, понимали, что «шидзона» – это звукоподражание, передающее шорох поясных бубенчиков, которые носили танцоры при дворе в Крифи.

Обманут слова, но не руки, В музыку ноты сплетая. Волной на меня нахлынет Океан, озаренный луной[8].

Много веков тому назад поэтесса-вообразительница Сузарэ написала эти строки о своей возлюбленной – госпоже Джито Белые Рукава. Не составляло труда представить тихий шепот поясных колокольчиков, когда воспетая в легендах красавица кружилась, скользила и прыгала по плитам пола в Большом зале для приемов, очаровывая короля, министров, генералов и восхищенную поэтессу.

При выборе императорского имени Фара продолжила традиционную для своей семьи музыкальную тему, но зашифровала в него кое-что, увековечив тот миг, когда они с Кинри полюбили друг друга. Мечта о жизни, свободной от обязательств перед подданными, от долга политика, груза истории и перевспоминаний, была не забыта, а лишь отодвинута на некоторое время.

– Под какими бы именами мы ни были известны другим, я всегда останусь твоим Тасэ-Теки, а ты моим Одуванчиком. Ты зеркало моей души, моя бдительная слабость.

Фара наклонила голову Саво и прильнула к его губам в долгом, жарком поцелуе.

Пан, третий месяц двенадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Впервые со дня своей свадьбы императрица Шидзона пришла повидать Джиа Матизу. Кинри был занят проводами Дзоми, к тому же Фара подозревала, что он отнюдь не рвется познакомиться со своей новой родственницей по линии жены.

Джиа, при помощи госпожи Раги, тоже собирала свой скарб, готовясь к отъезду. Вещей у нее было мало, хватило одного сундука. В простой холщовой мантии и деревянных башмаках бывшая императрица выглядела как рядовая травница из окутанной туманами Фасы. Лишенная всех титулов и рангов, она теперь фигурировала в официальной придворной хронике как «Джиа Матиза, первая жена императора Рагина, простолюдинка».

– Ренга, – произнесла Джиа, склоняясь в джири.

– Тетушка-мать, – ответила Фара, возвращая ей поклон.

Помиловав Джиа, Фара предложила той провести остаток жизни в уединении во дворце. Бывшая императрица была фигурой настолько противоречивой и неоднозначной, что трудно было представить ее покидающей эти стены. И тем не менее Джиа обратилась к Шидзане с прошением разрешить ей отъезд в Укьу-Тааса, где она сможет изучать последствия безумия тольусы, а также различные недуги жертв пыток и каторжной работы на льуку, чтобы разрабатывать новые методы лечения. Она также вызвалась помочь в восстановлении плантаций дикорастущей тольусы, уничтоженных ее изобретательным умом.

«Народу Дасу и Руи нужны целители».

Фара дала свое соизволение на отъезд. Однако отметила, что Джиа упорно избегает называть острова Руи и Дасу провинцией Укьу-Тааса в составе империи Дара. Джиа приняла политику императрицы в отношении льуку, но это еще не означало, что она согласилась с ней.

– Императорская академия оказала нам большую помощь, – сказала Джиа. – Мы с Раги получили все необходимое оборудование и растения, в которых нуждались. Полагаю, что сегодня к вечеру мы будем готовы к отъезду в Гинпен.

Фара кивнула. Ей хотелось сказать Джиа тысячу фраз, но ни одна из них не казалась уместной. Тетя-мать уезжала жить среди тех самых людей, которым причинила невероятно серьезный урон. Было ли сие проявлением храбрости или раскаяния? Вызовом или попыткой искупления? Она подозревала, что Джиа и сама этого не знает. Сердце – штука сложная.

– Полагаю, что мы никогда больше не увидимся, – промолвила Джиа. – Прежде чем расстаться, мне хотелось бы сказать тебе несколько слов, иначе они застрянут у меня в горле, как рыбьи кости. Могу я быть откровенной?

Фара кивнула.

– Твое решение породит в веках бесконечные ссоры и страдания, – начала Джиа. – Разрешив жить среди нас народу, полному презрения к нашим традициям, позволив виновным в убийствах передавать из поколения в поколение свой язык и жажду превосходства, предоставив им возможность сохранять собственную идентичность и обособленность, ты таким образом посеяла семена будущего бунта, страшного несчастья, которое повлечет за собой гибель тысяч людей.

Даже если бы только этим все и ограничивалось, уже было бы достаточно скверно. Но ты сделала еще хуже. Ты предпочла увековечить память жертв льуку, вместо того чтобы предать их забвению, и тем самым устроила так, что эта рана в нашей истории никогда не затянется и будет гноиться вечно. Нет ничего сильнее постоянных напоминаний о прошлом, что заставляет потомков обиженных требовать правосудия, а потомков обидчиков – чувствовать себя жертвами. Ты ввела Дара в порочный круг взаимной ненависти и жажды мести.

Куни Гару понимал, что есть враги, с которыми нельзя ужиться, а потому преследовал Гегемона до страшного конца. Твой сегодняшний акт милосердия может спустя десятилетия обернуться актами жестокости. Это поступок того самого идиота-моралиста, который вздумал выказывать сочувствие волкам. Речь идет о Дзато Рути.

Лицо Фары окаменело. Джиа озвучила самые темные ее страхи. Молодую императрицу преследовали сомнения, что она проявила излишнюю мягкость, что ей не хватило жесткости, необходимой хорошему правителю, что милосердие на самом деле решает далеко не все.

Страх наполнил сердце Фары. Перспектива гибели бессчетного количества людей, которым предстоит расплачиваться за ее слабость и сочувствие своими жизнями, обернулась в ее воображении ужасной картиной: она видела перед собой кровавое море, охваченное могильным штормом. Она чувствовала себя оказавшейся за бортом несчастной пловчихой, которой грозит вот-вот утонуть, воздушным змеем, оборвавшим бечеву.

В голове у императрицы вихрем кружились голоса Фиро и Кинри.

Пусть мир несправедлив, но мы должны стремиться его исправить.

Мир – мрачное место, но нам следует постараться, чтобы сделать его хоть чуточку светлее.

Подобно сострадательным черепахам, пави повелителя Луто, они помогали ей удерживаться на плаву; подобно переплетенным шелковым нитям, удерживали ее привязанной к земле.

– Ты говоришь о вероятностях, тенденциях и возможностях, а вовсе не о том, что заранее предрешено, – возразила Фара. – Не в твоих силах видеть будущее. Ты можешь ошибаться. – По мере того как она говорила, голос ее становился тверже. – Ты так опасалась угрозы войны, что всеми силами ослабляла армию, мешая Фиро вступить в борьбу. Тем не менее он убедил народ Дара пойти за ним и возобновить войну, вопреки всем чинимым тобою преградам. И когда на кону оказалась жизнь миллионов, он сам, без всяких манипуляций с твоей стороны, остановил свою руку.

Известно ли тебе, что Фиро, одержавший честную победу над льуку, пользуется среди них большим уважением? Именно благодаря завоеванному им среди льуку доверию те решили после катастрофы в Укьу-Тааса направить послов в Пан просить мира, а не продолжать войну, что спасло сотни тысяч человек от бессмысленной гибели.

Ты никогда не могла представить, каким человеком стал бы мой брат. Тебе оказалось не под силу вообразить, что даже после смерти Фиро сыграет свою роль в защите и сохранении жизней людей Дара. Нельзя прочесть то, что пока еще не написано.

Джиа стояла неподвижно, с бесстрастным видом. Была ли она удивлена? Или все, о чем говорила сейчас Фара, включая прерванную кампанию Фиро и уважение, которое тот снискал среди льуку, были частью ее плана?

– Но и ты тоже не способна видеть будущее, – сказала наконец Джиа.

– Да, это верно, – согласилась Фара. – Я не знаю, расценит ли суд истории мои решения как правильные или нет.

Но нельзя исходить только из гарантий выживания достойнейших, ибо это означает рассуждать как Кутанрово. Поверив, что цену имеют лишь те наши поступки, которые ведут к победе и завоеванию, означает уподобиться Тенрьо Роатану.

Сострадание и сочувствие – дороги не безопасные и не простые, и на протяжении многих поколений они потребуют от всего народа Дара, как коренного населения, так и льуку, огромных усилий. Но таков удел смертных. Даже самый дальновидный и мудрый правитель не смеет рассчитывать навсегда определить судьбу своих потомков.

Поэтому отойди в сторону, тетя-мать. Я стану разрешать кризис в Дара своими способами, без оглядки на тебя.

Долго-долго Джиа не отвечала совсем ничего.

– Это одновременно проклятие и проявление благодати, – наконец прошептала она сама себе, глядя куда-то вдаль.

Постепенно лицо ее разгладилось. Она глубоко поклонилась молодой императрице.

– Ты говоришь в точности как твоя сестра. – Помолчав немного, Джиа добавила: – Некогда я придерживалась мнения, что для блага Дара следует создать такую государственную систему, когда не важно, кто именно восседает на троне. Но я рада, что именно твоя рука держит печать Дара.

Фара с трудом перевела дыхание. Так это была проверка? Прошла ли она ее? Она сомневалась, что способна понять Джиа, этого самого хитроумного и ужасного политика Дара.

Слабый удар грома раздался высоко в небе, как если бы боги захотели разрядить напряжение.

Настало время перейти к делу, ради которого Фара и пришла сюда.

– Я хочу… предложить тебе попутчицу до Укьу-Тааса.

Она повернулась и позвала через дверь будущую пэкьу-губернатора.

– Бабушка, – произнесла, входя, Дьана.

Череда эмоций сменилась на лице Джиа.

– Ты очень похожа на моего Тото-тику.

– Папа часто рассказывал о тебе, – промолвила Дьана. – Он всегда сожалел, что не сумел должным образом исполнить свой сыновний долг.

Джиа проглотила слезы:

– Как тебя зовут?

– Дьана.

– Это имя льуку, – пробормотала Джиа.

– Да, – подтвердила принцесса. – Потому что я и дитя льуку тоже. Но отец дал мне и детское имя дара – Заза-тика.

«Надо же. Как Матиза».

– Посиди со мной, Заза-тика. Я… очень рада познакомиться с тобой.

Фара незаметно выскользнула из комнаты. Наросший за зиму лед не растопить за один весенний день, а если полжизни бередить рану, то ее не исцелить за одну встречу. Но по крайней мере, начало положено.

«Мне кажется, я только что нашла подходящее название для своего правления».