Пан, двенадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Впервые за несколько месяцев императрица Джиа объявила о созыве официального собрания двора.

Настроение в Пане царило довольно мрачное. Хмурое небо патрулировали воздушные корабли; иногда, в качестве демонстрации силы, появлялся кружащий гаринафин. Протесты в столице удалось подавить, и на каждом перекрестке стояли патрули из солдат гарнизона, усиленные «предусмотрительными», которые следили за движением и задерживали всех подозрительных на вид прохожих. Казалось, даже животные улавливали висевшее в воздухе напряжение. Собаки не лаяли, лошади не ржали, а кошки не охотились на птичек, беспечно клевавших крошки на улицах.

Тем не менее люди перешептывались. Шла молва о каких-то подброшенных высокопоставленным чиновникам и генералам таинственных книгах, где императрица Джиа якобы обвинялась в тяжких преступлениях и гнусной измене. Поговаривали, что секретарь предусмотрительности Дзоми Кидосу, давно уже не появлявшаяся на публике и загадочным образом исчезнувшая, безвинно заключена в тюрьму, а Коллегия адвокатов лихорадочно старается вызволить ее оттуда. Ходили слухи о тайных приказаниях, отданных императором Монадэту всем имеющим ранг ученым, государственным чиновникам, а также мужчинам и женщинам, служащим в вооруженных силах Дара. Шушукались о некоем политическом кризисе в Неосвобожденном Дара, где дитя-пэкьу заняла место Танванаки и плененного принца Тиму.

И вот, этим зимним утром, когда ледяной ветер кружил снежинки по улицам, когда золотые хризантемы цвели назло зиме в оранжереях и наполняли притихшие дома благоуханием, когда обитатели Безупречного города собирались в чайных домах и на рынках, с опаской поглядывая в направлении обнесенного стеной дворца, повелители Дара наполнили Большой зал для приемов.

Сюда прибыли губернаторы всех провинций, вся феодальная знать (хотя теперь ее представителей можно было перечесть по пальцам), все военачальники, министры, имперские ученые и титулованные господа, имевшие право появляться при дворе. Давненько уже здесь не собиралось столько народу. Все испытывали смутное предчувствие, что вот-вот произойдет некое судьбоносное событие.

Глашатай нараспев объявил о том, что собрание начинается, и трубы сыграли ритуальное вступление. Затем все тот же глашатай спросил, не желает ли кто-нибудь вынести на официальное рассмотрение Двора Одуванчика тот или иной вопрос.

Вопреки расставленным по залу бронзовым жаровням – нововведению Айи Мадзоти, которая приняла меры против зимнего холода, – воздух словно бы застыл. Никто не вышел вперед.

Джиа разглядывала собравшихся – эти рычаги и шестерни государственной машины, управлявшей Дара. Она знала, что все присутствующие здесь прочитали книгу госпожи Сото. Интересно, изменится ли после этого что-нибудь?

Мятеж Фиро провалился.

Государственный корабль проплыл через сильнейший тайфун и остался целым и невредимым; механизм, направляющий и регулирующий власть в Дара, выдержал беспрецедентную нагрузку; система институтов, созданных регентом для поддержания стабильности, не рассыпалась под давлением извне.

Не произошло ни кровавого переворота, ни смены власти в результате гражданской войны. Кого Йелу и представляемая им бюрократия остались преданы императрице, выступив против того, в ком многие видели более законного претендента на трон.

Милость Королей по-прежнему находится в ее руках.

Но в сердце Джиа совсем не было радости, одна лишь только усталость. Теперь императрица уже не была больше уверена, управляет ли она властью, или же, напротив, это власть управляет ею. Несмотря на ловкость и мастерство Джиа, на весь ее незаурядный опыт, власть стихийна и очень опасна, а потому воля отдельно взятого человека, даже такая сильная, как у нее самой, не может бесконечно сдерживать натиск власти.

Единственное, чего Джиа хотела, – это завершить начатое дело, целиком выполнить долговременный сложный план, довести до конца уничтожение льуку.

– Как нам быть, повелители Дара? – провозгласила императрица. – Гнусные слухи и сплетни заполонили улицы, бросая тень на мое доброе имя. Льуку приехали на переговоры, но они отказываются вести их со мной. Мы имеем дело с внутренним брожением и внешним конфликтом. Ну и каково ваше мнение? Что нам следует предпринять в такой ситуации?

Она подождала.

Пока Джиа обводила глазами зал, все присутствующие избегали встречаться с ней взглядом.

– Желаете ли вы, повелители Дара, чтобы с льуку говорила я? – произнесла она тоном настолько просительным, что это прозвучало странным даже для ее собственного уха.

Место, которое должен был занимать принц Гимото, оставалось пустым. Джиа подавила улыбку. Как ни глуп был молодой принц, однако он все-таки сообразил, что нынешнее заседание Двора Одуванчика превратится в поле боя, и, трусливый, как всегда, сказался больным.

«Его отсутствие существенно все облегчает. Присутствуй здесь Гимото, он уже кричал бы: „Ренга! Ренга!“»

Бегающий взгляд Джиа остановился на Кого Йелу. Престарелый премьер-министр, начинавший еще как соратник Куни, этот прожженный политик и известный бюрократ, стоял, сложив спрятанные под объемными рукавами руки. Выражение лица его было спокойным, а веки наполовину опущены. Он напомнил Джиа дремлющую черепаху.

Придется заставить его действовать, сыграть свою роль.

– Кого, не желаешь ли ты сказать что-нибудь?

Она видела, как под скорлупой безразличия старика терзают самые противоречивые чувства: преданность Дому Одуванчика; забота о личном благополучии; инстинктивное желание сберечь то, что работает, пусть и неидеально; стремление не запятнать свою совесть.

«Ты всегда старался избегать конфликтов, искать компромиссы и сохранять мир. Но иногда гармония – это не то, что нужно Дара. Тебе придется сделать выбор».

– Кого, так что ты посоветуешь?

Сонные глаза премьер-министра широко распахнулись, встретившись со взглядом Джиа, и из них хлынул холодный свет. Старик тяжело вздохнул, выступил вперед, повернулся к императрице и поклонился.

Собравшиеся министры и генералы смотрели на него затаив дыхание. Сам вопрос, поставленный Джиа, звучал почти абсурдно. Кто еще может вести переговоры от имени Дара, как не его суверен? Она пережила попытку переворота и теперь повелевала гаринафинами, ее власть находилась в зените, как полуденное солнце, а удерживающая двор хватка регента была по-прежнему тверда и непоколебима, как гора Киджи.

Ну а что касается книги госпожи Сото… Да разве могло это хоть что-нибудь изменить?

Требование льуку не допускать к переговорам регента и вести их только с императором Монадэту, где бы тот ни был, следует отклонить, не так ли?

Ничего не говоря, Кого Йелу распрямился. Потом повернулся, шаркающей походкой подошел к пустому Трону Одуванчика у подножия помоста и опустился перед ним на колени, спиной к императрице.

Лицо Джиа оставалось бесстрастным.

– Как это следует понимать, премьер-министр?

По-прежнему храня молчание, Кого Йелу коснулся лбом пола перед троном.

– На скрытом под покровом троне никого нет, – произнесла императрица Джиа. – Я регент. Я держу в своих руках печать Дара. И говорю от имени народа Дара.

Кого Йелу встал, прямой, как древко стрелы. Все еще держась спиной к императрице, он осмотрел Большой зал для приемов, поочередно скользнув взглядом по изумленным министрам, генералам, губернаторам и аристократам.

– Отвечай же, премьер-министр, – потребовала Джиа. – Ты все еще служишь мне?

Кого Йелу снял церемониальную придворную мантию, аккуратно свернул ее и положил на пол перед собой. Затем благоговейно опустил рядом с ней компас из голубого нефрита, этот символ своей должности. Теперь, избавившись от богатого официального наряда, одетый в простую тунику, он выглядел обычным стариком с копной белых как снег волос, что придавало ему сходство с трепещущим на ветру шариком одуванчика, этим заурядным членом сословия Ста цветов. Кого снова поклонился, коснувшись лбом пола перед пустым, занавешенным троном.

Джиа замерла. Работая бок о бок с Кого все эти годы, она тем не менее не могла заглянуть в его сердце: в отличие от Рисаны, она не обладала подобным даром. Сильная волна эмоций, смесь восторга и ужаса, поднялась вдруг из глубины души, подобная водовороту Тацзу, грозящему затопить ее ум.

– Это твой последний шанс, Кого, – предупредила Джиа, с трудом сдерживая дрожь в голосе. – Если ты продолжишь упорствовать, я объявлю твое поведение актом государственной измены.

– Трон Одуванчика – это воздушный змей, реющий на особом ветру, который называется волей народа, – провозгласил наконец Кого Йелу, обращаясь к собравшимся членам Двора.

– Что за вздор несет этот идиот?! – воскликнула Джиа. – Айя Мадзоти, арестовать его!

Кого Йелу посмотрел на смущенную Айю, у которой аж рот открылся от изумления. И спокойно продолжил:

– Воля народа способна вознести этого змея на немыслимые высоты, если он правильно сконструирован и будет следовать правилам баланса. А может и разорвать на куски, если он неверно построен или прогнил изнутри. Народ Дара способен говорить сам за себя. Я никогда не служил вам лично – я служил народу Дара.

– Арестовать предателя! – выкрикнула Джиа.

Слово «предатель» вывело Айю из ступора. Она шагнула вперед, воздела церемониальный бамбуковый меч и посмотрела на дворцовую стражу.

– Вы не какие-нибудь там актеры, играющие строго прописанные роли, – возвысил голос Кого Йелу. Хотя смотрел он на Айю, однако обращался как будто ко всем собравшимся в Большом зале для приемов. – Так снимите же костюмы, отбросьте реквизит, забудьте зазубренные реплики. Нас нельзя заставить служить суверену, утверждающему власть через убийство, и мы не можем дальше повиноваться деспоту, утратившему доверие народа.

Айя колебалась. Подобно всем присутствующим, она прочитала книгу госпожи Сото и узнала из документов правду о том, что случилось с ее матерью. Гин Мадзоти не была предательницей, и теперь ее дочь всем сердцем ненавидела коварную Джиа. И все-таки Джиа была законным регентом, которого перед смертью назначил император Рагин. Не подчинившись регенту, Айя на самом деле совершит измену. Бамбуковый меч задрожал в воздухе, она силилась проглотить ком в горле. Слова отказывались выходить из глотки, застряв там, как ржавый клинок в ножнах.

– Ну же, не вынуждай меня приглашать «плавников дирана», – сказала Джиа. – Я жду, что ты исполнишь свой долг.

Айя постаралась представить, как поступили бы в подобной ситуации ее родители, но не могла припомнить описания подходящей стратегии из книги Гин или найти подсказку в историях о Луане Цзиаджи. Она была совсем одна, испуганное дитя, маленькая девочка, не знающая, как себя вести, чтобы не ошибиться.

– Под всеми этими внешними атрибутами власти и величия, – вновь заговорил Кого, на сей раз громче, – таятся голоса, которые нельзя заставить замолчать. Они принадлежат каждому из вас, от самого бедного крестьянина до великого ученого, от богатого купца до служанки в доме индиго, от нищего до министра. Эти ваши голоса, слитые воедино, выражают волю народа Дара. Вы обязаны поступать правильно.

Затем Кого Йелу указал на стилизованное изображение золотого одуванчика над троном и на множество уменьшенных версий этого символа, запечатленных на стенах и колоннах Большого зала для приемов, как если бы множество глаз соединялись вместе, глядя на Дара, и начал петь:

– Холодный ветер гуляет по улицам Пана, Широким и величественным: Золотая буря, сияющий прилив. Мой великолепный аромат наполняет небеса, Ярко-желтые доспехи окружают каждый глаз. С надменной гордостью вращаются десять тысяч мечей Ради милости королей и чтобы изгнать грехи. Живет благородное братство, истинное и верное. Невозможно бояться зимы, облачившись в такой цвет[6].

Гори Рути, исполняющий обязанности секретаря предусмотрительности, был первым, кто выступил из длинных рядов гражданских и военных чиновников, опустился на колени рядом с Кого Йелу и подхватил песню.

Джиа в удивлении смотрела на него. Гори всегда был так предан ей, не подвергал сомнению никакие ее действия, даже когда она приказала ему вести переговоры об унизительном перемирии с льуку.

Пума Йему – которого выпустили из-под домашнего ареста, чтобы присутствовать на собрании Двора, хотя ему было велено молчать под страхом смертной казни, – стал следующим. Горланя легендарную песню во всю мочь, престарелый полководец с вызовом смотрел Джиа в глаза.

Императрица старалась сохранить спокойствие. Вполне ожидаемо, что Пума взбунтовался: она изначально знала, что так и будет. Лучше уж пусть бунтует в правильный час и во имя благого дела.

Следом за ним потянулись министры Тайного совета, затем губернаторы Кокру и Хаана, двух крупнейших провинций. Когда бунт достиг критической массы, плотина прорвалась, и министры, губернаторы, генералы и знать потоком устремились к Кого Йелу. Они срывали официальные мантии и складывали аккуратные свертки перед пустым занавешенным троном, а поверх клали церемониальные символы власти. Мятежники кольцом обступили трон, опустившись на колени.

– Схватить их! Схватить! – кричала Джиа.

Некая часть ее ума, холодная и бесстрастная, как будто откуда-то сверху наблюдала за этим представлением и восхищалась ее истеричными воплями. Как долго ожидала она этого мига? Может быть, с того самого дня, когда столкнула Рисану с башни Любования Луной? Или же она даже еще раньше предвидела подобный исход?

«Машина власти должна быть способна следить за своим механиком. Политическое тело обязано быть достаточно здоровым, чтобы сопротивляться яду изнутри. Никто не может быть свободен от ограничений и противовесов, которые я встроила в механизм власти, даже я сама».

Холодная, расчетливая часть сознания Джиа отмечала тех немногих из чиновников, кто робко оставался на отведенных им местах, трепеща как осенний листок. Надо запомнить имена трусов, не понявших, что система имеет гораздо больший вес, чем стоящая во главе нее персона, что она гораздо важнее понятий о личной преданности.

– Дворцовая стража! – вскричала Джиа срывающимся голосом, хотя и неясно было, что тому причиной: возбуждение или страх. – Арестуйте всех этих предателей! Ну же! Поторопитесь, пока вы сами не совершили непоправимую ошибку!

Бамбуковый меч в руке Айи перестал дрожать.

– Дворцовая стража! – вскричала молодая женщина, которая всю жизнь росла и жила под гнетом своего имени. – Построиться в линию вокруг повелителей Дара! Никто, в том числе и «плавники дирана», не должен причинить им вред!

(Впоследствии Пума Йему рассказывал всем, как сильно имперская принцесса была похожа в тот миг на свою мать – бесподобную Гин Мадзоти.)

Дворцовые стражники переглянулись. После краткого колебания они устремились вперед. Министры зажмурились, ожидая, что их сейчас грубо схватят и растащат.

Но солдаты образовали стену из блестящей стали вокруг коленопреклоненных чиновников. Обнажив мечи, воины решительно приняли боевую стойку, готовые встретить натиск легендарных «плавников дирана».

– Служим народу Дара! – выкрикнули они, глядя на императрицу.

Текли секунды. Наводящие страх «плавники дирана» так и не появились.

Джиа встала.

Все напряглись, ожидая мести регента Дара – у императрицы ведь всегда есть запасной план, не так ли?

Джиа сошла с помоста и приблизилась к живой стене. Когда дворцовая стража отказалась расступиться, регент просто властно посмотрела на двух солдат. Хотя императрица выглядела такой маленькой, старой и хрупкой, они дрогнули под ее непреклонным взглядом и сделали шаг в сторону.

Джиа подошла к стоящему на коленях Кого Йелу, почтительно опустила печать Дара на пол рядом с ним и прошептала ему на ухо:

– Благодарю тебя, старый друг.

«Ни один план не совершенен, и мне не суждено увидеть, как угроза со стороны льуку будет устранена. Зато моя система справилась с самой серьезной из угроз – со мной.

Ох, как же я устала».

Императрица подняла взгляд к потолку, украшенному картинами с изображением богов.

– Я не боюсь вас, – прошептала она.

Не веря собственным глазам, присутствующие смотрели, как Джиа уходит.

Она немного помедлила на пороге длинного коридора, ведущего в частные покои дворца.

– Фиро мертв. Вы найдете его забальзамированное тело под императорской кухней. – В ее голосе слышались лишь бесконечная печаль и усталость.

Стоны, плач, проклятия – правда, даже если все о ней подозревают, всегда ранит, когда ее произносят вслух.

Джиа пошла дальше; все слышали ее удаляющиеся по коридору шаги, а потом какой-то странный звук – нечто среднее между смехом и рыданием.

– Очистить личные покои дворца, – приказала Айя дворцовой страже. – Всех, кто окажет сопротивление, арестовать. «Плавники дирана» – искусные бойцы, поэтому принесите арбалеты.

Стражники ушли. В Большом зале для приемов, где всего лишь минуту тому назад стоял гомон, воцарилась какая-то неестественная тишина.

– Но что… что нам делать с печатью Дара? – нарушил молчание Пума Йему, вид у которого был растерянный. Регентство закончилось, но покрытый вуалью трон по-прежнему оставался пустым.

– Следует немедленно послать за принцем Гимото, – заявил Гори Рути. – Император Монадэту не оставил наследников, а принц Тиму до сих пор в плену в Неосвобожденном Дара. Единственной сохранившейся ветвью Дома Одуванчика…

– Нет! – Голос Кого Йелу звучал твердо. – Принц Гимото нам точно не нужен.

– Но императрица всегда просила принца Гимото присутствовать при дворе… – Гори Рути не договорил. Конечно, правила престолонаследия следует соблюдать, однако сам он не испытывал к Гимото ни малейшей симпатии. К тому же после того, что только что случилось, мнение Джиа едва ли могло считаться весомым.

– У нас уже есть законный наследник.

Собравшиеся повелители Дара в недоумении уставились на премьер-министра.

– Прежде всего нужно освободить секретаря Дзоми Кидосу, дабы мы могли положиться на ее мудрый совет. – В голос Кого Йелу вернулась привычная безмятежность. – И она подтвердит и удостоверит: император Рагин уже создал прецедент, причем достаточно весомый.

Постепенно понимание разглаживало лбы озадаченных повелителей Дара: один за другим они начали смекать, к чему клонит премьер-министр. Император Рагин нарек своей преемницей великую принцессу Тэру, а у Тэры ведь были не только братья.

– Я немедля отряжу «предусмотрительных» на поиски принцессы Фары, – сказал Гори Рути. А потом добавил вполголоса: – Посольству льуку придется обождать еще какое-то время.

Наполнившие Большой зал для приемов возгласы звучали приглушенно, напряженно и робко. Империя Дара превратилась в опасное море, и на него только что опустился густой туман.