Татен-рио-алвово, двенадцатый месяц одиннадцатого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ

Тэра выдвинула предложение организовать экспедицию в сердце Города Призраков, чтобы добраться до того, что, по ее предположению, являлось духовными портретами и голосовыми картинами предков степных народов.

Тэра предложила это робко, ибо побаивалась. В конечном счете она ведь не местная уроженка. Так последует ли за ней ее новое племя изгоев в нарушение табу в Курганы? Удастся ли их убедить? Или они до сих пор видят в Тэре чужестранку, которая с ними, но не одна из них? Сейчас ей как никогда не хватало авторитетного голоса Адьулек.

На помощь Тэре пришел голос более молодой, но не менее сильный.

– Дабы понять, куда нам следует идти дальше, – сказала Сатаари, – нужно сначала услышать историю, рассказывающую о том, откуда мы пришли. Я была в самом сердце Курганов, и боги не разгневались.

Танто предстояло вернуться туда, где он уже побывал прежде, но на этот раз не в одиночестве. Мальчик ехал на спине гаринафина, которым управляла его мать, и вел ее к месту, где едва не погиб и где обрел новую жизнь.

Курганы, укутанные снегом и льдом, простирались под крылом огнедышащего скакуна, подобно отаре спящих исполинских овец. То были безмолвные свидетели этой воистину необычной экспедиции.

Они вернулись обратно со свитками из оболочки гаринафиньего желудка, извлеченными из погребальной камеры внутри Великого кургана, где покоились останки Кикисаво и Афир.

Опасаясь, что ветхие духовные портреты не выдержат давления считывающей иглы, Сами предложила изготовить копии. Когда ученая объяснила, каким образом и зачем это нужно сделать, Сатаари согласилась.

С превеликими предосторожностями Сами под присмотром молодой шаманки благоговейно сняла с прорезанной в закопченной поверхности дорожки, хрупкой от времени, восковой отпечаток, который приложила затем к новому свитку, покрытому окрашенным углем салом.

Загрузив новый свиток в костяной говоритель, Сами аккуратно наложила иглу на дорожку. Когда она начала перематывать ролики, Сатаари припала к гаринафиньему уху.

Голос, шершавый, словно пески пустыни Луродия Танта, сухой, как скелеты на Кладбище Костей, и слабый, как свет звезд в долгих сумерках на Пастбище Нальуфин, с перебоями полился из машины.

Все затаили дыхание, наблюдая за лицом Сатаари, которая сосредоточилась, закрыв глаза.

Наконец она вскинула руку, давая Сами знак остановиться.

На лице шаманки читались смятение и страх.

– Я… я не могу разобрать слов.

– Речь меняется от поколения к поколению, – пояснил Радзутана. – Мы убедились в этом, изучая тексты на классическом ано. Хотя многие в Дара верят, будто древний язык застыл в неизменном состоянии, на самом деле это не так. К примеру, фонетические компоненты многих логограмм серьезно отличаются от современных стандартов их прочтения, что наводит на мысль о том, что произношение постепенно трансформировалось. Сравнивая ритмические схемы древних саг эпохи войн Диаспоры с трудами Кона Фиджи и его учеников, а затем и с произведениями писателей-неоклассиков вроде Сузарэ и Накипо, мы получаем возможность реконструировать, до определенной степени, процесс развития классического ано. Изменения эти таковы, что более поздние поколения едва ли могли понять речь своих предков. Язык – живой организм. И не важно, будет ли он эволюционировать достаточно быстро, со скоростью бегущего через долину родника, или же меняться медленно, подобно тому как незаметно накапливается ил в дельте реки, ибо результат в любом случае окажется одинаковым: по прошествии сотен лет речь давно умерших и речь ныне живущих можно будет охарактеризовать как два разных языка.

Сатаари кивнула. Шаманы, хранящие древние истории живыми в памяти, прекрасно понимали: чтобы выучить старые легенды, им, по сути, приходилось осваивать другой язык. Но даже костяк деяний Кикисаво и Афир исказился и переплавился в горниле устной традиции: как Сатаари ни старалась, ей не удавалось извлечь смысл из того, о чем повествовал воспроизведенный говорящими костями голос. Да, можно было разобрать то тут то там отдельные слова, выражения или даже целые фразы, но общее понимание ускользало от нее, как отражение солнца в бурлящем потоке.

Однако Тэра отказывалась сдаваться.

– Помнится, Дзоми Кидосу рассказывала мне нечто любопытное. В юности она странствовала по Дара вместе с Луаном Цзиаджи. Когда они путешествовали по острову Полумесяца, Луан заметил, что язык тамошних обитателей, хотя и является ответвлением диалекта Аму, сохранил старинное произношение и лексику, утраченные на Арулуги. Не может ли знание этого как-то помочь нам?

– Вы говорите о феномене, хорошо известном филологам, – кивнула Сами. – Я не специалист в этой области, но, насколько понимаю, когда носители одного языка оказываются разделенными на изолированные друг от друга группы, их речь начинает развиваться в разных направлениях. То, что сохраняется в одной группе, может быть утрачено в другой, и кое-где различные аспекты древнего наречия закостеневают. Таким образом ученые сделали вывод, что все современные диалекты Дара происходят от общего предка, а в конечном счете, вероятно, ведут к языку ано.

– Наречия агонов и льуку, что живут на бескрайних просторах Укьу-Гондэ, также сильно разнятся. Носители некоторых из них даже не способны понимать соседей, – промолвила Тэра, вспоминая о том, как рассеянные племена агонов собрались на короткое время после победы на Кладбище Костей. – Но если каждый диалект сохраняет неизменными какие-то черты исходного языка, то, значит, носители разных диалектов сумеют понять отдельные фразы из древнего духовного портрета. Может, если мы соберем достаточно много слушателей, то сумеем соединить отдельные части, дабы получить целое.

– Произвести такой эксперимент труда не составит, – сказал Годзофин. – Среди нас есть представители льуку и агонов из самых отдаленных уголков Укьу-Гондэ. Даже ледовые племена и танто-льу-наро могут быть хранителями фрагментов древнего языка. Благодаря вашей политике привечать беглецов отовсюду, в этом маленьком поселении собралась такая коллекция языков и наречий, какой не найти больше нигде в степи.

– Вы предполагаете использовать много ушей в пространстве, чтобы воссоздать ухо, способное слышать во времени, – промолвила Сатаари, и глаза у нее загорелись воодушевлением. – Какая захватывающая дух идея!

– Иногда, чтобы уловить зов, который нельзя услышать, требуется ухо, не погруженное в гомон привычного, ухо человека, рожденного не в этой стране, – заключила Тэра.

Носителей диалектов из разных уголков Укьу-Гондэ по двое и по трое приводили послушать копии духовных портретов. Раз за разом говорящие кости хрипло нашептывали свое повествование в новые уши. Слушатели старались выхватить понятные для них фрагменты и повторяли услышанное Сатаари. Радзутана, выступая в качестве писца, фиксировал эти фрагменты так, чтобы их можно было сравнить и соотнести между собой, выявить определенные закономерности и создать некие модели, – и постепенно кусочки собирались в единое целое, как головоломка.

– Слова-шрамы все-таки хоть на что-то годятся, – ворчливо признала Сатаари.

Радзутана улыбнулся и ничего не ответил.

После многих дней напряженной работы Сатаари известила Тэру, что готова.

И вот вечером в день Праздника зимы, когда воздух был наполнен снежинками, похожими на частички блистающих звезд, весь поселок собрался вокруг пылающего костра, чтобы попировать, почтить богов и послушать, как Сатаари рассказывает удивительную историю, древнюю и новую одновременно.

«Меня зовут Афир, я известна своему народу как Молниеносный Шаг, Шестипалый Муфлон. Ныне я расскажу о гневе богов и смерти матери-моря…»

Вот что узнали слушатели Сатаари.

Очень-очень давно земли Укьу и Гондэ представляли собой заросшие сочной травой луга, где имелось также множество рек и озер. Море Слез было тогда огромным пресноводным озером, во много раз больше нынешних своих размеров. Кочевые племена осели на его берегах и основали там великую цивилизацию.

Люди научились выращивать съедобные дикие растения, которые улучшали до тех пор, пока морщинистые горькие клубни не стали большими и сладкими. Они обрабатывали поля зерновых, где вырастало множество тяжелых колосьев, которые люди превращали в муку и крупу. В озере в изобилии водились рыбы и моллюски, а на зеленых лугах по его берегам паслись стада тучного скота.

Великие пэкьу надзирали за возведением монументальных насыпей, с которых звездочеты изучали пути небесных тел и предсказывали погоду и виды на урожай. По распоряжению правителей создавались гигантские картины из сотен тысяч камней, которые были видны только с высоты. Это был способ возблагодарить богов за щедрость.

Население росло, города из насыпных холмов разрастались, подобно чревам беременных женщин; хитроумные арукуро токуа множились, словно грибы после летнего ливня или как в навеянном тольусой наркотическом сне.

Но потом мир начал меняться. Сначала медленно, а затем очень быстро.

Год за годом мать-море усыхало, отступающая вода оставляла растрескавшиеся солончаки. Полноводные реки мельчали и слабели, все меньше рыбы плескалось на отмелях. Дожди стали редкими, по плоским равнинам прокатывались пожары, ярость которых раздували сухие ветра. Травяное море блекло, сменяясь островками жесткого кустарника и бурьяна.

Насаждения и стада гибли от засухи и болезней, еды перестало хватать на всех.

Поначалу пэкьу сочли это гневом богов. Отряды рабочих трудились, возводя еще более высокие курганы, чтобы следить за движением звезд, и складывали на солончаках еще более внушительные картины из камней, прославляющие подвиги богов и полубогов. Люди рыли больше оросительных каналов, старательно культивировали растения, изобретали новые способы завладеть богатствами умирающего озера.

Однако ничего не помогало.

Поскольку население вымирало от голода и болезней, пэкьу не видели иного выхода, кроме как обратиться к богам. Они требовали увеличивать число жертвоприношений, строить больше громадных курганов, создавать еще более величественные каменные картины. Когда платить рабочим стало нечем, властители прибегли к порабощению, подкрепленному дыханием гаринафинов.

Это приводило к ссорам и разногласиям, повсюду стали вспыхивать мятежи – порождение гнева и отчаяния. Кровь питала поля, рыбачьи лодки стояли заброшенными. Гаринафины сжигали храмы в честь богов, ямы с провизией отравлялись гниющими трупами. Кости мертвецов стали материалом для новой зловещей разновидности арукуро токуа – из них делали машины войны и истребления, изобретая новые способы убийства.

И тогда из пепла сжигающего все хаоса поднялись два героя: Афир и Кикисаво. Близкие, как язык и губы, как голос и дыхание, они увеличивали силу друг друга и уравновешивали присущие каждому из них слабости. Эти двое сражались с упорством медведей-звездорылов и силой диких быков, с проворством винторогих муфлонов, коварством саблезубых тигров и яростью жутковолков. Действуя сообща, они сумели наконец низложить старого пэкьу и восстановить мир в изрядно сократившемся городе курганов.

И тогда возник вопрос: что дальше?

– Мы не можем теперь жить как прежде, – сказал Кикисаво. – Мир изменился, и нам следует привыкать к новому укладу.

– Но мы не можем отречься от путей наших предков, – возразила Афир. – Неужели ты так самоуверен, что думаешь, будто в нас больше мудрости, чем они успели скопить за тысячи поколений?

– Людям вовсе не обязательно жить на берегу матери-моря, – ответил Кикисаво. – Ничто не длится вечно.

Семь дней и семь ночей спорили они, и никто не желал уступить. Жестокая рознь разделила двух друзей, разделив заодно и их последователей.

Кикисаво и его сторонники ушли из Курганов. Они не взяли с собой ничего, что напоминало бы о прежнем образе жизни, об укладе, который принес столько бед: ни семян, ни арукуро токуа, они также не позвали с собой ни шаманов, ни тех, кто умел читать по звездам и рассказывать истории из прошлого. Они намеревались жить, полагаясь на природное чутье кочующих стад длинношерстного скота. Степь представляла собой неизвестную землю, бескрайнее пространство, на котором им предстояло начертить создаваемую заново историю.

Тем временем Афир и ее единомышленники остались на прежнем месте. Они пытались возродить жизнь среди руин. Они рыли длинные каналы, чтобы провести воду через солончаки и оросить усеянные костями поля, но море делалось все более соленым. Они пытались восстановить и поддерживать курганы и каменные картины, но, поскольку зима становилась все более холодной, а лето – жарким, земля осыпалась и камни растрескивались, словно бы насмехаясь над усилиями людей. Они старались придерживаться старых способов существования, но с каждым годом смерть все туже затягивала петлю у них на горле.

Каждый из двух вождей считал, что другой предал его. Воспоминания, процеженные через обиду, стали горькими, как вода в море Слез.

Годы спустя, когда остатки народа Афир отчаянно боролись против неизбежного, произошло удивительное событие: необычная процессия появилась у входа в Курганы. Хотя пришельцы привели с собой множество скота и гаринафинов, это не были захватчики. Во главе процессии находились погребальные носилки, на которых возлежало тело Кикисаво.

Вот каковы были последние слова Кикисаво, пересказанные Афир его последователями:

«Дорогая Афир, моя са-вотан! Мой народ научился выживать в бескрайней степи, следуя капризам стад длинношерстного скота, без жалости избавляясь от больных и слабых, не собирая ничего, что нельзя унести на спинах гаринафинов. Это нелегкая жизнь, и нас никогда не будет так много, как наших предков в раю минувшего. Но это новый жизненный уклад, отвечающий переменам в мире. Я был прав.

И однако, на сердце у меня неспокойно. Я сердился на богов за то, что они покинули нас, но сейчас снова хочу быть с ними. Я злился на груз бесполезных заветов наших древних героев, но теперь мне не хватает их утешения, мудрых слов и рассказов об отваге. Как бы я ни пытался, мне не удается избавиться от наших общих воспоминаний. Недостаточно просто выживать. Люди не могут быть людьми, если не знают, откуда они пришли, если не боятся богов своих предков и не верят им, если они оторваны от историй о своем прошлом. А потому я возвращаюсь к тебе посрамленным, ибо тоже был не прав».

Афир разрыдалась. Она попросила всех – как своих последователей, так и сторонников Кикисаво – поработать вместе в последний раз и соорудить огромный курган для погребения ее ближайшего соратника и величайшего соперника.

– Мы не камни, обреченные лежать на том месте, где их оставили. Мы не звери, лишенные дыхания мысли и вынужденные бездумно идти по тропам, проложенным прародителями. Боги капризны, но мы умеем приспосабливаться. Неправильно отрекаться от мудрости предков, подобно змее, сбрасывающей кожу; но неправильно также и оказаться заточенными в своем панцире, уподобляясь перевернутой на спину черепахе. О мой ру-тааса, как я жалею теперь, что мы не прислушались друг к другу более внимательно!

Затем Афир призвала своих людей покинуть Курганы вместе с соратниками Кикисаво, чтобы научиться от Детей Кикисаво, как выживать в степи. Народ Кикисаво, в свою очередь, вновь познакомился через Детей Афир со знанием, от которого прежде отрекся.

Они сохранили все то, что оказалось полезным и нашло применение в бескрайней степи: молитвы богам, повествовательные танцы о древних героях, техники изготовления арукуро токуа, съедобные и лекарственные растения, которые можно найти и в дикой природе. А вот знания, не востребованные в новой жизни, – выращивание зерновых культур, не переносящих засухи, оседлое скотоводство, способы строительства, подходящие только для постоянных поселений, – были запечатаны в курганах и забыты, но не навеки, а с таким расчетом, чтобы потомки вновь обрели их, когда земля опять переменится и они станут нужны.

Афир завещала, чтобы ее саму после смерти вернули в Курганы и погребли вместе с Кикисаво. Ее уход знаменовал конец Пятой эпохи человечества.

– А что было дальше? – хором спросили Танто и Рокири, в глазах у которых светился живой интерес.

– На этом история заканчивается, – ответила Сатаари. – Говорящие кости не знают всего, к тому же я и так заполнила многие пробелы лишь догадками.

Но Радзутана, не испытывавший особого благоговения перед богами и перевспоминаниями степных народов, не был скован строгими рамками, а потому дал волю фантазии. Вернее, не совсем фантазии. Теории, которые ученый развивал перед юными пэкьу-тааса, строились на тех сведениях, что он почерпнул на страницах книги природы: Радзутана принимал в расчет чередование широких и узких колец на стволах деревьев в долине Кири, аграрные технологии предков нынешних льуку и агонов, слои ила на берегах моря Слез и прочее.

Духовные портреты Афир и других древних пэкьу рисовали картину катастрофического изменения климата, что привело к уничтожению от засухи пастбищ, обмелению моря Слез и, как следствие, к полной гибели цивилизации Курганов.

После того как обитатели древнего поселения покинули его и приспособились к кочевой жизни, они расселились по степи, и со временем Город Призраков превратился в запретное место из полузабытых легенд, предупреждавших потомков Афир и Кикисаво о том, что никогда больше не следует переходить к оседлости и заниматься сельским хозяйством.

Отчуждение между теми, кто изначально ушел с Кикисаво, и теми, кто предпочел остаться с Афир, со временем не сгладилось, а лишь обострилось. Каждое племя считало себя истинным наследником величия Курганов. Небольшие различия постепенно наслаивались друг на друга, пока не превратились в непримиримые противоречия.

С течением веков погодные условия в очередной раз переменились. Количество осадков на востоке Уукьу-Гондэ вновь увеличилось, благодаря чему климат в долинах у подножия гор Края Света и на равнинах вдоль восточного побережья моря Слез опять стал благоприятным и умеренным; теперь пресноводных водоемов и болот здесь имелось в изобилии.

Однако, хотя территория древних Курганов вновь стала пригодной для земледелия, степные народы не вернулись сюда, считая само это поселение запретным. Сохраняя по традиции отрывки из историй предков, они забыли их истинное значение.

– Верно ли, что природа нашего народа требует либо повелевать, либо подчиняться, быть либо господином, либо рабом и нет способа вырваться из порочного круга расплаты и возмездия?

В свете полыхающего костра Тэра по очереди посмотрела в глаза всем своим преданным советникам: дара, льуку, агонам, ледовому племени, танто-льу-наро… Позади них около тысячи беглецов ждали, затаив дыхание; сердца их бились в унисон с ее сердцем.

– Нет, это неправда! – продолжила Тэра. – Наши предки осмелились приспособиться к переменам на окружающей их земле. Они ушли из умирающего города в бесконечную бурю, бушующую над степью. Они отважились забыть одно и запомнить другое, что-то оставить позади, а что-то взять с собой. Когда один жизненный уклад перестал быть возможным, они создали для себя новый. Вотан-са-тааса, так неужели мы сами обладаем меньшим мужеством, чем они?