Пан, двенадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Джиа бесстрастно свернула последний свиток и, поместив аккуратную связку в шкатулку в форме рыбы («Ловкая маленькая шпилька со стороны Дзоми, – подумалось ей, – пусть и слегка вычурная»), задвинула ее на свое место в ряду других. Императрица поморщилась, так как движение побеспокоило ее рану под повязкой, напомнив о нападении Фиро.

По всей стране множились протесты. Ветераны и ученые собирались перед зданиями министерств и магистратур, призывая императора Монадэту прервать затворничество и выйти поговорить с ними. Они блокировали подходы к воздушным и морским портам, размахивали транспарантами с перечислением грехов императрицы. В Пане Рэдза Мюи, вечная возмутительница спокойствия, организовала голодовку ученых на площади Четырех морей. В Гинпене Лолотика, гордость и краса «Птичника», поставила новую пьесу «Невиновная», якобы основанную на протоколах суда над Гин Мадзоти.

Петиции из Коллегии адвокатов лавиной сыпались в придворную канцелярию. Их авторы требовали, чтобы императрица Джиа отреклась от титула регента и добровольно отдала печать Дара. «Даже если императрица совершенно невиновна, ей следует избегать уподобления тирану, уступить власть преемнику и учинить полномасштабное расследование…» – говорилось там.

Далеко не один магистрат и губернатор, следуя примеру обретшего популярность Наро Хуна, распустил свой штат и закрыл резиденцию, чтобы присоединиться к протестующим. Чиновники заявляли, что не станут повиноваться приказам из Пана до тех пор, пока Джиа не ответит на касающиеся императрицы Рисаны и маршала Гин Мадзоти обвинения, которые Сото Цзинду выдвинула в своей книге, подкрепив их секретными документами из Имперского архива.

Тело Фиро, забальзамированное и обложенное кусками льда, хранилось в специальной камере под императорской кухней. Однако эту тайну знали только сама Джиа и «плавники дирана». Согласно официальной версии, вину за нападение на дворец возложили на бандитов и вражеских лазутчиков – даже если в эту ложь никто не верил, она была удобна. И в любом случае протестующим не суждено было достичь своей цели: добрый император, которого они так жаждут, умер.

Иные из малодушных чиновников, страшась гнева Джиа, переслали ей найденные в своих резиденциях кипы книг. В слезливых сопроводительных записках они особенно напирали на то, что не взламывали печати на ящиках, а следовательно, не ознакомились с их содержимым.

«Какую бы ложь ни распространяли враги империи, – подобострастно заверяли ее эти чиновники, – она попадет в глухие уши. Ренга, вы суверен Дара, и ваше слово закон».

Джиа составила список этих подхалимов с намерением передать его Кого Йелу, когда все закончится. Термитам нельзя позволять гнездиться на фасаде непогрешимого здания, которое представляет собой государственная машина Дара.

«Ах, Фиро, Фиро! – сокрушалась она. – Ну почему все так закончилось? Ты был таким умным и храбрым, таким великодушным… И тем не менее тебе не хватало мудрости, ты не был готов взять в руки Милость Королей. Ты не дал мне достаточно времени, чтобы я могла тебе доверять.

Этот новый мятеж из могилы – неужели это идея одной лишь Сото? Или ты тоже имеешь к нему какое-то отношение? Сумеет ли Трон Одуванчика выдержать подобное нападение? Для мира и процветания в стране необходимо, чтобы суверен носил маску, а трон был под покровом. Раскрыть тайну дворцовых интриг и политических махинаций, которые поддерживают стабильность системы, означает нанести удар, подрывающий самые основы государства. Ты же наверняка был достаточно умен, чтобы понять это?»

Странно было читать о себе в третьем лице, как если бы описанные в книге деяния совершал кто-то другой, а не она сама. Чего здесь только не было: бесстрастные разоблачения со стороны Сото; полные стыда и самобичевания мемуары Дзоми Кидосу и Рина Коды; холодная ярость Гин Мадзоти, ощутимая даже в скупых логограммах официальных протоколов. Джиа не узнавала ту странную женщину, которая представала на страницах этих документов: жадную до власти, лживую, склонную к манипуляциям, прячущую тщеславные амбиции в отношении себя и своих детей под личиной всеобщего блага и заботы о народе Дара.

А быть может, именно такая она и есть? По прошествии стольких лет уже сложно определить, где заканчивается маска и начинается твое собственное лицо.

Джиа устала, очень устала. Годы постоянного притворства, когда она, подобно актрисе, была вынуждена играть определенную роль, давали о себе знать, и даже молодые наложники не приносили прежнего наслаждения. Так тяжело было следовать по тропе в одиночку, утаивая свои мысли от всех, и упорно стремиться к осуществлению грандиозной идеи, не отваживаясь открыть свой замысел даже самым доверенным лицам, обращаться с теми, кого она любила больше всего, как с камешками на доске для игры в кюпу, которые можно принести в жертву ради выигрыша.

«Надо выдержать еще немного, осталось уже совсем чуть-чуть».

А теперь еще вдобавок ко всему, как будто ей и без того было мало забот, в Пан прибыли послы льуку, запросившие аудиенцию у императора Дара.

Да-да, делегация особо настаивала именно на этом пункте. Послы категорически не желали разговаривать с регентом.

Ничего, скоро все закончится. Она непременно добьется своего. Должно быть так. Уничтожение плантаций дзоми и прекращение поставок ягод на Руи и Дасу наверняка принесли наконец свои плоды. Никто не говорил, чего именно хотят льуку, но Джиа подозревала, что они приехали умолять о пощаде. Может быть, Тиму даже… Джиа отогнала эту мысль прочь. Пустые надежды ведут лишь к горьким разочарованиям. Она не вправе позволить себе надежду, она обязана действовать.

Однако тщательно продуманный замысел вдруг начал рассыпаться в самый критический момент. Успешный план пошел прахом. Государственный корабль наскочил на мель, которую она никак не могла предвидеть, и сейчас на улицах зрел шторм. Такое ощущение, что боги Дара играли с ней.

Джиа сжала кулаки так, что из-под ногтей выступила кровь.

А потом заставила себя расслабиться. Она не в силах изменить прошлое. Единственное, что сейчас возможно, – это реагировать на изменение ситуации, строить планы на будущее и придумывать новые хитроумные комбинации.

Нет ли способа извлечь выгоду из этого кризиса, превратить его в краеугольный камень ее великого плана, в стратегию, так сказать, с дальним прицелом, даже еще более долговременную, чем умысел против льуку, сделать его подспорьем для ее давней мечты, впервые зародившейся в домике близ Сарузы, где она была пленницей неугомонного Маты Цзинду?

«Люди всегда связывают свои надежды с добрым государем. Но этого мало. Даже самый лучший из королей рано или поздно умрет».

Джиа допила чай и прилегла на кушетку. Нужно чуть-чуть вздремнуть. У нее еще так много дел.

Джиа шла по Дворцовому саду.

Она не могла припомнить, куда именно и зачем идет. Это было так не похоже на нее: Джиа всегда знала, чего хочет. Она выбрала первую попавшуюся тропу и зашагала по ней.

Впереди маячил круглый сад камней, наполненный разными скальными породами: консорт Фина предпочитала камни цветам, потому как они напоминали ей о родной гористой Фасе. Джиа, в свою очередь, чувствовала себя в Дара дома везде и нигде, – такова судьба того, кто всю жизнь выкорчевывает корни и сам лишен корней.

Из-за искусственных скал доносились голоса двух мальчиков.

Она прокралась через сад камней, спряталась в укромном месте за валуном, как можно ближе к говорившим, и прислушалась.

– Хадо-тика, нельзя же играть весь день! Когда ты уже сядешь писать эссе, которое задал нам мастер Рути?

– Кто это тут играет? Я отрабатываю боевые движения, которым меня научил дядя Тэка. А позже мне предстоит схватка с Дафом.

Джиа улыбнулась про себя. Дети были такими маленькими, полными возможностей, их характеры еще не полностью сформировались.

Как хорошо, что ей приснился добрый сон вместо очередного кошмара. От ранений, причиненных бомбой Фиро, ей стало еще сложнее уснуть. Теперь приходилось принимать вдвое большую дозу снотворного, чтобы хоть немного отдохнуть.

– Фехтование и стрельба из лука – недостойные занятия для принца Дома Одуванчика! Тебе следует читать книги и вникать в мысли мудрецов ано.

– Ну ты и сказал! И как, интересно, цитирование Кона Фиджи поможет папе защитить империю? Попомни мои слова, старший братец: однажды придет день, когда ты пожалеешь, что изучал искусство управляться с костяным писчим ножом, а не с холодной сталью.

– И ты попомни мои слова, младший братишка: однажды наступит день, когда ты поймешь: чтобы быть хорошим императором, нужно уметь не только выигрывать сражения!

– Ха! Так ты согласен, что я должен стать императором, когда мы вырастем? Может, пойдем и скажем об этом папе?

– Неправда, ни с чем таким я не согласен! Я говорил… чисто гипотетически. Ты хоть понимаешь, каково значение этого слова?

– Я тебе покажу гипо… гипотетически! Смотри, как я зарублю этого упрямого мятежника! Хи-и-и-йя!

Вжик! Нежный побег с листьями и лепестками упал на землю.

– Видел, как ловко я срубил тот куст? Неплохо, да?

– Консорт Рисана только что пересадила сюда эту песчаную розу из оранжереи! Ну теперь тебе точно достанется. И даже не думай упрашивать меня, чтобы я солгал твоей матери…

– Подумаешь, всего-навсего какая-то ветка. Да мама ни за что не догадается… О нет!

Меч со звоном упал на землю. Послышался стук деревянных подошв по брусчатке, потом шарканье ног по траве.

Джиа выглянула из-за валуна. Мальчики склонялись над срубленным побегом песчаной розы. Тиму осторожно сложил ковшиком ладони вокруг чего-то в траве.

– С ней все хорошо? Я ее не увидел! – Фиро был в отчаянии, чуть не плакал. – Прости меня, маленькая птичка.

Старший брат держался гораздо спокойнее.

– Не думаю, что ты попал в нее. Насколько могу судить, ты просто испугал бедную пташку, и она упала. Может, крылышко сломано.

– Как нам теперь быть, Тото-тика?

– Дай мне свой пояс, – велел старший из мальчиков.

Фиро развязал шелковый кушак и передал Тиму. Тот обернул его вокруг крохотного тельца, прижав крылышки к телу, позаботившись о том, чтобы не затягивать петлю слишком туго.

– Думаю, нужно отнести ее к моей маме. Она умеет лечить всякие болезни.

– Да, отличная идея. – Фиро энергично закивал. – Тетушка-мать всегда знает, что делать.

Тиму встал, держа раненую пташку в ладонях:

– Не хочешь ее понести?

– Нет уж, неси лучше ты, – отказался Фиро, тоже поднимаясь. – У тебя более ласковые руки. А я такой неуклюжий.

– Не то чтобы неуклюжий, – возразил Тиму. – Просто ты немного… порывистый. – Он помедлил, а потом поспешил добавить: – Это вовсе не обязательно плохо. Кон Фиджи говорит, что хороший правитель действует даже тогда, когда у него нет достойного выбора. Иногда я не знаю, что ответить на вопрос, у которого нет правильного ответа. Мастер Рути видит в этом изъян.

– Да много он понимает, этот мастер Рути! – воскликнул Фиро, спеша оправдать брата. – Он всего лишь жалкий неудачник. Во время войны тетушка Гин отделала его, как кот мышь.

– Хадо-тика, опять ты за свое. Нельзя так говорить о старших… – Тиму покачал головой и вздохнул.

Все еще прячась, Джиа подавила смешок. Но потом сердце ее объял ужас, а лицо окаменело.

«Почему мальчики снятся мне теперь?»

Хотя она всеми фибрами души скучала по Тото-тике, он никогда не навещал ее в неспокойных снах, этой вотчине призраков ее совести.

Мальчики стали удаляться. Тиму шел впереди, бережно неся раненую птичку. Фиро следовал за ним по пятам, с тревогой поглядывая на старшего брата.

– Если ты станешь императором, обещай назначить меня своим маршалом, – сказал он.

– Конечно. – Тут в голосе Тиму вдруг прорезалась нотка боли. – Только едва ли это случится. Папа больше любит тебя.

Фиро не стал возражать. Он был достаточно большим, чтобы понять справедливость слов брата, но недостаточно взрослым, чтобы притвориться, будто не понимает этого.

– А может, мы будем императорами по очереди?

Тиму рассмеялся:

– Нет… Так не получится.

– Почему нет? Дай мне подержать птичку на время.

– Ты же сам сказал, что неуклюжий! Не надо ее пугать.

– Но ведь по очереди – это более честно! Кстати, а почему ты, я, Тэра и Фара не можем по очереди править Дара?

– Теперь ты вообще чепуху несешь.

– Ну ладно, пусть не Фара. Она еще совсем маленькая. Знаешь что? Когда я стану императором, то назначу тебя премьер-министром.

– Ну спасибо, утешил.

Голоса мальчиков стихли.

Прячась за скалой, Джиа словно бы приросла к месту, по лицу ее катились слезы. Она догадалась, почему ей сегодня вдруг приснился старший сын.

«Тиму, должно быть, мертв, как и Фиро».

Вообще-то, Джиа стоило этого ожидать. Поставки нового сорта дзоми прекратились, а ее болезнетворные споры уничтожили местную разновидность ягод, и теперь Неосвобожденный Дара наверняка погрузился в полный хаос и междоусобную войну. Она ведь заранее все планировала и принимала меры, чтобы срубить дерево зла, – так разве можно было надеяться, что лежащее на его ветвях хрупкое яйцо не расколется? С того самого мига, как она побудила Тиму следовать его природе, это был единственный возможный исход.

Зубы на доску.

Но это никак не облегчало боль утраты.

«До чего же боги любят играть с нами! – сердилась Джиа. – Как им нравится издеваться над бессилием смертных!»

И тут, как будто в ответ на ее безмолвные обвинения, земля затряслась и задрожала, а скальные композиции вокруг стали расти и увеличиваться. Они гнулись, изгибались, распрямлялись, раздавались вширь – и вскоре превратились в громадные живые статуи.

Боги Дара.

Джиа поворачивалась на месте, оглядывая обступившие ее божественные фигуры: темноволосая Кана, с глазами горящими, как вулканические кратеры; Рапа, с серебряной кожей и инеем на волосах; вооруженный длинным копьем Фитовэо с немигающими обсидиановыми очами; девятипалый Киджи с соколом-мингеном на одном плече и гаринафином на другом; увитый плющом Руфидзо с раскинутыми в мольбе руками; беспокойный Тацзу с оскалом зубастой акулы; несравненная красавица Тутутика с прядями светлых волос, прозрачных, как плавники карпа.

Джиа затрепетала от ужаса. Существует поверье, что совет богов Дара собирается, дабы судить умирающего суверена.

– Нет! – вскричала она. – Вы не можете так поступить! Со мной еще не покончено!

Боги смотрели на нее сверху вниз, на лицах их молниеносно менялась тысяча выражений. Они воздели оружие, подозвали своих пави. Они указывали на Джиа и, казалось, держали между собой безмолвный совет: ум с умом, воля с волей. Но с ней боги не разговаривали.

– Прошу вас! – Джиа упала на колени. – Пожалуйста, дайте мне отсрочку! Знаю, все просят об этом, но я так близка к достижению своей цели! Льуку уже на пороге гибели. Во имя народа Дара, подарите мне еще немного времени, чтобы я проследила за этим. Умоляю вас!

Боги прекратили свой молчаливый совет. Все колоссы одновременно повернулись и воззрились на нее.

– Знаю, я грешна. – Джиа разрыдалась. – Мои жертвы… они преследуют меня в ночных кошмарах, никогда не дают мне отдыха.

Лицо Каны расплылось и приняло подобие лица Рина Коды, висящего в петле, не способного закрыть глаза, полные стыда и ненависти к себе самому.

– Я предавала тех, кто доверял мне, – сказала Джиа надтреснутым голосом.

Рапа приняла облик Ото Крина, глядящего на нее с беззаветной любовью.

– Я использовала любовь как шоры и поводок.

Тацзу преобразовался в Тифана Хуто, с разорванным собственными руками горлом.

– Я преступала свои же законы, убивая без жалости.

Следующим был Фитовэо, превратившийся в Гин Мадзоти, томящуюся в сырой темнице.

– Я была готова устранить всех, кто стоял у меня на пути, вне зависимости от их вклада в общее дело.

Тутутика стала Рисаной: после удара о землю шея консорта была вывернута под неестественным углом.

– Я причиняла вред тем, кто не сделал мне ничего плохого, если они представляли угрозу моей концепции будущего.

Киджи обернулся Фиро, но лицо его, изуродованное осколками, было едва узнаваемо.

– Я не допускала к трону законного наследника, ибо не верила, что его рука окажется такой же твердой, как и моя.

Наконец Руфидзо явился кротким Тиму, изо рта которого, полного сломанных зубов, сочилась кровь.

– Я не заботилась о безопасности собственной плоти и крови, пока служила высшей цели, – взвыла Джиа.

Джиа казалось, что при каждом очередном самообличении ее словно бы ударяют плетью. Она качалась, стоя на коленях, едва не падая.

– Но поймите же: только я способна довести свой план до завершения. Я собиралась передать Фиро печать Дара, когда он будет готов, но… Мне непременно нужно закончить начатое! Я обязана сделать то, что правильно для Дара, невзирая на последствия. Народ Дара не должен страдать, как страдал прежде: ни от кровавого воителя вроде Маты Цзинду, ни от варварских захватчиков вроде льуку, а в особенности – от «доброго императора» наподобие Фиро, не понимающего ни того, что необходимо убрать меч в ножны, когда ты слаб, ни того, что следует добить врага, с которым нельзя примириться!

Боги ничего не ответили Джиа. Они продолжали смотреть на нее, и меняющиеся выражения их лиц по-прежнему оставались непроницаемыми.

Постепенно Джиа перестала плакать. Какой-то незримый источник силы словно бы вдруг оживил ее, озарив светом реальности. Распрямив спину, она с трудом поднялась на ноги. Никогда боги своими наставлениями не оказывали ей помощи, пока она прокладывала путь через темную бурю, называемую жизнью.

Она обвела богов взглядом, одного за другим.

– Какое вы имеете право судить меня? – проговорила Джиа негромко. – Когда Мата Цзинду во имя мести и собственных амбиций залил всю страну кровью, разве вы притупили его меч или размягчили его палицу? Когда распадались семьи, брат шел на брата, а сироты заполонили улицы, разве откликнулись вы на мольбы несчастных о помощи? Когда льуку массово убивали, насиловали и жестоко пытали дара, обращая наших людей в рабство, вмешались ли вы, чтобы остановить этих варваров? Когда они вырывали младенцев из рук матерей и швыряли в колодец, отомстили ли вы за невинные жертвы? Когда льуку захватили два острова, чтобы превратить их в ад на земле, отказались ли вы принимать приносимые злобными дикарями жертвы?

Так что у вас нет права судить меня. Вы бессмертные, и вы избавлены от страданий и ужаса. Как можете вы понять наши муки?

В моих руках Милость Королей. Я подчинюсь суду истории, но не вашему суду.

Боги перестали двигаться, лица их застыли, словно бы вырезанные из камня.

Джиа с вызовом двинулась на них, она держалась так же гордо, как в тот далекий день, когда во время битвы в заливе Затин смотрела на Танванаки.

Она наклонилась, чтобы разглядеть ноги колоссов. Камень был весь покрыт сколами, трещинами, пятнами. То были следы порушенной веры, надломленного тщеславия.

Джиа расхохоталась: это был смех торжества и отчаяния одновременно.

– Вы бесполезные идолы, всего лишь картинки из моего воображения. Я не боюсь вас! Вы меня слышите? Я не боюсь вас!

Статуи по-прежнему ничего не отвечали Джиа, только ее голос эхом метался между ними.

Она лежала, судорожно хватая ртом воздух; сердце в груди билось, как раненая птица.

Джиа понимала, что уснуть ей больше не удастся, быть может, вообще никогда.

«Я создала Дара, где власть направлена в единое русло и регулируется, как в канале, по которому отводят весной воду, чтобы оросить рисовые поля, где власть сдерживается, подобно шелкокрапинной силе молнии, бегущей по серебряным проводам и накапливающейся в банке Огэ.

Окружные интенданты следят, чтобы чиновники не злоупотребляли властью; военные наблюдатели умеряют честолюбие полководцев; платные адвокаты при помощи закона защищают простых неграмотных людей от знатных и привилегированных; «предусмотрительные» выслеживают мятежников и взяточников; Коллегия адвокатов критикует и держит под контролем Тайный совет. Государственные институты взаимосвязаны и переплетены между собой, образуя хитроумную паутину, в которой никто не запутается и которую никто не обратит в орудие подавления.

Народ Дара никогда более не должен страдать, как страдал прежде.

Ни от рук великих господ, владеющих Амбициями Знати, ни от лап варваров, сжимающих Отвагу Дикарей.

Но как быть с тираном, который угрожает самой системе ограничения власти, ибо стоит вне ее, сосредоточив в своих руках смертоносную силу, основанную исключительно на личной преданности? Как поступить с тем, кто сжимает Милость Королей и не желает с нею расставаться?

Как быть со мной?»

Императрица редко посещала официальные пиры в честь «плавников дирана». Нет, даже не редко. Пожалуй, ни одна из этих женщин, состоявших у нее на службе, не могла припомнить ни единого случая, когда бы подобное событие имело место.

Еще девочками госпожа вырвала будущих «плавников дирана» из среды беспризорников и нищих и воспитала их как отпрысков знати. Они любили ее, как дети любят мать, как подданные любят добрую королеву, как фанатики любят богиню. Находиться близ Джиа и верно служить ей было высшей целью их существования, большего счастья эти женщины и представить себе не могли.

И вот теперь, в личных покоях императорской семьи, хозяйка устроила для них роскошный пир, где подавали изысканные блюда и редчайшие напитки. Здесь были шарики из соевого творога, замаринованные в соках семи различных видов диких овощей; семена лотоса, горькую сердцевину которых заменили на восемь сладких и пряных начинок; суп из тысячелетних грибов-гомункулов; медовуха из меда обитающих далеко в горах Висоти гигантских пчел с прозрачными брюшками…

На торжество созвали всех «плавников дирана»: телохранительниц из дворца, шпионок, следивших за Гимото и министрами Тайного совета, и тех, кого отрядили на гору Рапа, дабы полностью уничтожить плантации ягод дзоми.

Женщины ели с золотых тарелок и пили из нефритовых кубков. Им прислуживали, как принцессам и великим министрам. Еще не сделав ни одного глотка, они уже опьянели от счастья и благодарности.

С нефритовым кувшином в руках императрица Джиа по очереди обходила всех «плавников дирана», наполняя каждый кубок рисовым пивом, в которое для аромата был добавлен османтус, – пряным и таким хмельным.

Ее грудь и плечи все еще были плотно забинтованы. На лице остался жуткий шрам – напоминание об ужасах, пережитых в прошлом месяце.

Поморщившись, императрица вернулась на место хозяйки пира и села в позе геюпа, остальные женщины последовали ее примеру. Джиа постучала серебряной ложечкой по кубку и заговорила:

– Сегодня я хочу высказать присутствующим здесь свою благодарность за все, что сделали. Сыновние чувства с трудом произрастают на скалистой почве императорского двора, поэтому иногда сыновья поднимают руку на матерей, и родителям порой приходится прибегать к уловкам с целью не допустить нетвердые руки детей к рычагам власти. Хотя мы с вами и не родные по крови, вы во многих смыслах ближе мне, чем мои собственные дети.

Слезы выступили на глазах у «плавников дирана». Их возлюбленная госпожа произнесла вслух то, что было на сердце у каждой из них. Джиа была им дороже, чем наполовину забытые родители.

– Жалею я лишь о том, что не созвала вас раньше. Пустые места упрекают меня за это.

Среди прочих в зале имелись четыре незанятых места, угощение возле которых стояло нетронутым. Женщины, которые должны были сидеть на них, погибли в подземном убежище в ту роковую ночь. Собственными телами закрыли они Джиа от последнего отчаянного удара Фиро, этого ослепленного жаждой власти неблагодарного сына, пытавшегося убить свою тетушку-мать.

– Давайте же осушим кубки и отпразднуем наш в высшей степени удивительный союз. Может, я и диран в океане, но я не могла бы лететь по морю и по воздуху, не будь вас.

«Для направления потока власти империя, безусловно, нуждается в существовании определенных систем и правил, – думала Джиа. – И тем не менее в деле защиты народа Дара я всегда полагалась на вас, существующих вне всяких систем и правил, которые сама так усердно прививаю. Я надеялась разрешить со временем это противоречие, но, увы, я всего лишь смертная. Время мое истекает».

Императрица воздела кубок, и «плавники дирана» поддержали ее тост, подняв обеими руками свои кубки. Они щедро отхлебнули крепкого рисового пива. Сварено оно было из зерна, которое вырастили на небольшой ферме близ Пана, специально отведенной для императорской семьи, из семян, собранных с рисовой делянки, размещавшейся некогда в Дворцовом саду: ее в свое время обрабатывал лично император Рагин. То был напиток, отведать который дозволялось только членам императорской семьи и ближайшим к трону доверенным лицам. Разумеется, тем самым «плавникам дирана» была оказана высочайшая честь, и честь эта, как думали, хотя и не решались произнести вслух многие из них, была вполне заслужена.

Опьяненные таким почетом, женщины даже не заметили, что кубок Джиа был пуст еще до того, как она поднесла его к губам.

Они допили пиво.

– А теперь перейдем к новой теме, – продолжила императрица, и тон ее стал серьезным.

«Плавники дирана» отставили кубки и подались вперед, ловя каждое слово госпожи.

– Даже самый долгий пир когда-то заканчивается, и даже самая прочная связь может быть оборвана роком, – промолвила Джиа с печалью. – Никому не суждено достичь всего, что он желает; каждый успех приближает также и день окончательной расплаты. Тем, кто строит далекоидущие грандиозные планы, предопределено судьбой оставаться непонятыми в торопливом настоящем.

Некоторые из «плавников дирана» нахмурились – не из-за туманных слов императрицы, но по причине странного ощущения в желудке. Это было некое онемение, распространявшееся все дальше. Неужели какие-то яства на этом пиршестве вступили в противоречие с их телами? Не считая допустимым бежать в уборную, когда императрица произносит речь, они сжали животы руками и придали лицам внимательное выражение.

Обеспокоенная грустью в голосе Джиа, Ви, бессменный Первый «плавник», поспешила приободрить ее:

– Госпожа, вас тревожат протесты на улицах? Не обращайте на них внимания. Это всего лишь запутавшиеся глупцы, не понимающие собственного счастья. Премьер-министр вскоре обязательно восстановит порядок.

– А если он не справится, справимся мы, – добавила Шидо, как и полагалось Второму «плавнику».

– Что бы ни случилось, – продолжила Ви, – мы никогда не признаем другого хозяина Дара, кроме вас.

– Мы будем сражаться против любого, кто посмеет бросить вам вызов, – поддержала ее Шидо, – будь то император, герцог, министр или генерал. Вы можете на нас положиться.

– Знаю, – произнесла Джиа с горькой улыбкой на лице. А потом, опустив голову, добавила слышным только ей шепотом: – Мне так жаль.

Настроение на пиру омрачилось. Никто из «плавников дирана» не понимал, почему императрица так печальна. Между тем онемение в животах росло, перекидываясь на грудь, плечи, бедра. Это было странное тупое чувство, полное отсутствие любых ощущений. Женщины не испытывали боли, а стало быть, и причин для беспокойства у них не имелось. Джиа заставила себя поднять голову и по очереди заглянула в глаза каждой из «плавников дирана».

– Я хочу сказать вам нечто такое, о чем вы, скорее всего, даже и не догадываетесь. – Императрица возвысила голос, так что ее было слышно во всех углах зала. – Вы посвятили свою жизнь не просто моей защите, но служению мечте, воплощению идеала будущего, который мало кто способен понять или оценить. Все вами сделанное было направлено на благо народа Дара, пусть даже люди и не знают и, быть может, никогда не узнают, сколь многое принесли вы в жертву ради них и ради грядущих поколений. Вы – само олицетворение мутагэ.

«Плавники дирана» никак не могли сообразить, к чему клонит госпожа. Хочет похвалить их за преданность? Но они только воздают ей должное.

– Ох! – воскликнула вдруг одна из женщин. Она попыталась встать, но рухнула обратно на сиденье. – Я… я не могу пошевелиться!

– И я тоже!

– И я!

По всему залу послышались подобные восклицания.

Все «плавники дирана» чувствовали это: онемение дошло до их лиц, пальцев на руках и ногах. Вымуштрованные за годы боевых тренировок мышцы отказывались повиноваться разуму. Пальцы не желали держать палочки для еды, ноги не хотели сгибаться, руки словно бы принадлежали другому телу или превратились в мертвые протезы. Даже дышать стало трудно.

Падали на пол тарелки, разбивались кубки.

Нескольким женщинам все-таки удалось встать с мест, но ноги их были непослушными, как ходули, и после пары неловких шагов они попадали на пол, жадно хватая ртом воздух.

Ви попыталась было заговорить, но изо рта ее вырывалось только слабое шипение, да где-то глубоко в глотке заклокотало. На губах выступила пена. Глядя на Джиа глазами, полными смятения и ужаса, она упала.

– Госпожа, позовите, пожалуйста, лекарей! – крикнула Шидо. Она последняя выпила напиток, стараясь насладиться моментом, растянуть удовольствие как можно дольше. Но теперь и она тоже ощущала онемение, лишавшее ее всех сил, пожиравшее энергию жизни. – Что-то… кто-то… убийцы…

Джиа взирала на нее с сочувствием, лицо императрицы дергалось.

– Мне так жаль, Шидо-тика. Мне правда очень жаль.

Шидо упала. Конечности не повиновались больше ее воле. Онемение достигло щек, губ, век.

Ее обволокло… ничто. Не было пронизывающей, как нож, боли в животе, не было яростного жжения в глотке или тысячи уколов, истязающих нервы. Это было так ужасно, что она, пожалуй, предпочла бы все вышеперечисленные муки этому параличу чувств, полному отсутствию ощущений.

– Это лучшее, что я могла сделать, – пробормотала Джиа.

Не в силах встретиться с Шидо взглядом, она отвела глаза.

Шидо хрипела и силилась вдохнуть воздух, грудь ее сдавливал незримый вес пустоты. Она чувствовала, как изо рта стекает слюна. Страх придал ей последнюю вспышку сил; женщина забилась на боку, словно пойманная рыба. С губ летела слюна. Натужно кашляя, она обвела взглядом остальной зал.

Большинство «плавников дирана», включая и Ви, уже перестали шевелиться. На губах у женщин выступила пена. Глаза на окаменевших лицах были широко открыты, придавая им вид зловещий и пугающий. Остальные дергались в судорогах на полу, неподалеку от сестер.

Наконец Шидо осенило.

– За что? – прохрипела она, с каждым словом теряя последние силы. Ее бегающий взгляд остановился на Джиа. – Госпожа, за что?

Вся дрожа, Джиа встала со своего места и подошла к ней. Она положила голову Шидо себе на колени и расплакалась:

– Прости меня. Я обречена предавать тех, кто верит мне и любит меня сильнее всего. Все можно принести в жертву во имя осуществления великого плана, даже если это моя жизнь, даже если это твоя жизнь… Зубы на доску. Мне… так жаль.

Сознание Шидо померкло.

Она снова была маленькой девочкой в доме в окрестностях Сарузы, добрая хозяйка которого остановила ей кровь и готовилась вправить кости сломанной лодыжки.

«Госпожа, почему вы плачете?»

«Потому что знаю, как тебе больно, Шидо-тика».

«Но поранилась-то я, а не вы».

«Когда больно ребенку, в сердце матери тоже открывается невидимая рана».

«Госпожа, мне уже не больно. Правда».

Шидо посмотрела на склонившуюся над ней пожилую женщину. Она посвятила Джиа всю свою жизнь и никогда не ставила под сомнение ее действия и желания.

– Госпожа, мне уже не больно. Правда, – прохрипела Шидо.

Свет померк в ее глазах, которые так и остались открытыми.

В мертвой тишине пиршественного зала Джиа горько разрыдалась. И долго еще после того, как погас свет закатного солнца, она сидела там одна и выла, оплакивая своих мертвых дочерей.

Гром, молния, зимняя буря.

Протестующие на улицах отступили перед ледяным ветром, рассеялись по домам. Завтра они вернутся и продолжат. Императрице придется дать им ответ.

– Джиа всегда была моей любимицей среди смертных. Она действует медленно и неприметно, как ледник, потихоньку прочерчивающий долину. Не стоит спешить, если хочешь построить что-то долговечное.

– Рапа, дражайшая моя сестра, ты явно ее переоцениваешь. Отрезок жизни смертного не длиннее, чем мгновение ока.

– Тем не менее Джиа так хитра, что даже я не разгадала ее умысел против льуку… И даже сейчас я не могу распознать ее план. Кто-нибудь из вас знает, что она предпримет дальше?

– Бьюсь об заклад, что Луто раскусил бы ее. Он всегда хорошо понимал смертных.

– А как насчет меня? Осмелюсь сказать, я тоже весьма проницателен.

– Ты?! Да что ты можешь знать о сердцах смертных, особенно Джиа, которая подобна дирану среди простых рыб. Тацзу, твоя проницательность сводится к сортирным крысам вроде Виры Пина и Ноды Ми.

– Рисана была мастерицей по части дыма и иллюзий, а Джиа всегда казалась мне скучной. Однако она работает с посредником еще даже более мощным и лукавым, чем дым: Джиа – мастерица власти.

– Это, должно быть, самая щедрая похвала смертному, какую мне доводилось от тебя слышать. Однако целью Джиа всегда было укротить власть, убрать Милость Королей в ножны, усмирить бурные волны при помощи дамб и крепких кораблей. Словом, она работает против тебя.

– Не важно. Джиа – достойный противник, и разве не в обычае смертных восхищаться врагом, который выводит состязание на новый уровень? Любопытная Черепаха аплодировал бы ее дальновидному расчету и тщательно продуманным планам, тогда как я впечатлен тем, сколь безжалостно движется она к осуществлению своей мечты о будущем Дара. Пусть даже я и не в силах разглядеть берег, к какому стремится Джиа.

– Мы все в одной лодке, братья и сестры. Давайте же будем оставаться в тени, продолжим наблюдать и, быть может, узнаем что-то от тех, кого поставлены защищать.

– Ты говоришь так, словно бы смертные – это выросшие дети.

– А разве это не так?

В непосредственной близости от северного побережья Большого острова, неподалеку от Гинпена, двенадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Корабль «Величие королей», сопровождаемый целой эскадрой бдительных воздушных судов Дара, держал курс на Гинпен. Под ним реял белый флаг мирного посольства.

– Они хотят, чтобы сначала мы приземлились в Гинпене, – пояснила Гозтан. – Получив разрешение из дворца, мы полетим дальше в Пан.

Дьана кивнула, не в силах оторвать глаз от пейзажа, раскинувшегося под ней и впереди.

Рыбачьи шаланды, многочисленные, как рисовые зернышки, усеивали море. Между ними прокладывали путь купеческие суда, везя товары со всего Дара. Они направлялись к гавани в десять раз большей, чем в Крифи. За портом виднелись крепостные стены Гинпена, а позади них высились блестящие черепичные крыши и высокие башни огромного города, где домов было не меньше, чем деревьев в тропическом лесу. А еще дальше терялись за горизонтом квадратики рисовых полей, стоящих под паром по случаю зимы и утыканных стогами сена.

– Я и представить себе не могла… – Дьана сглотнула, потом продолжила голосом, полным благоговения: – Дара такой большой, в нем так много людей… Наверное, в одном только Гинпене их столько, сколько во всем Укьу-Тааса.

– Теперь ты понимаешь, почему твой дедушка хотел завоевать империю Дара, – сказала Гозтан. А немного помолчав, добавила: – И почему твоя мать боялась этого.

Дьана тяжело вздохнула. Льуку предстояло вступить на неизведанную тропу, ведущую в Дара.