Уединенная вилла на берегу Луто, тремя месяцами ранее

Усадьба – принадлежащая клану Васу летняя вилла – служила теперь убежищем для Фиро в то время, когда он не ездил по Дара, организуя заговор против Джиа. Здесь также укрывались Сото, Саво и Фара.

– Живите, сколько нужно, – сказала девушке вдова Васу. – В свое время Куни Гару практически жил на вольных хлебах в моем заведении. Уж если мне удавалось наполнить бездонную яму, которую представлял его пивной животик, я уж точно сумею прокормить тебя и твоего молодого человека.

– Спасибо, бабушка, – ответила Фара, покраснев.

– А как насчет меня? – спросила Сото. – Я ведь беглянка, спасающаяся от гнева императрицы. Дать мне приют равносильно государственной измене.

Вдова Васу только рукой махнула:

– Да бросьте вы! Насколько я понимаю, дело было так. Жила-была большая богатая семья с несколькими детьми, которых все любили. Однако потом первая жена надумала лишить наследства сына от второй жены и зашла так далеко, что убила его мать. Вот вам и вся история. При чем тут государственная измена? Разве не правильно будет помочь обиженному сыну и защитить его верную старую няньку?

Сото не знала, смеяться ей или плакать. Вдова Васу низвела судьбу Дара до сюжета народной оперы. Такой взгляд на мир имел хотя бы то преимущество, что был незамысловат.

– Просто живите и делайте, что вам угодно. Если Джиа вздумает чинить мне проблемы, у меня заготовлена отличная речь с цитатами из Кона Фиджи о том, как должна вести себя первая жена и тетушка-мать!

Саво тем временем старался лишний раз не попадаться на глаза Фиро. Хотя молодой император вел себя по отношению к избраннику сестры вполне дружелюбно и открыто, Саво, зная о роли Фиро в развязывании войны Дара против льуку, не мог ответить воинственному государю взаимностью. Ему претило стремление Фиро вершить правосудие путем насилия: сначала по отношению к льуку, затем в отместку за мать. Однако юноша прекрасно понимал, что его собственное миролюбие – это роскошь, ставшая возможной благодаря политике императрицы Джиа, а также тому, что вдова Васу великодушно предоставила ему приют. Так с какой стати ему, тану-тааса льуку, учить народ Дара, навязывая свои понятия о справедливости? Какое право имеет он советовать императору Монадэту отказаться от мести?

А вот Фара, в отличие от него, снова и снова пыталась переубедить брата:

– Пойми, Хадо-тика, Дара требуется исцелить, а не рвать на части.

– Я уже слишком далеко зашел на своем пути, чтобы остановиться, – возражал Фиро. – Я рад, что Саво, а теперь и ты тоже, обнаружили мудрость в учении Руфидзо Исцелителя, но в реальном мире долг крови уплачивается только кровью. Как могу я оставить неотмщенной смерть моей матери?

Никакая философия не в силах пересилить прочувствованную сердцем истину, и в результате между братом и сестрой образовалась пропасть, через которую невозможно было построить мост из слов.

Фиро уехал, но предупредил, что сюда периодически могут наведываться члены Цветочной банды.

Большую часть прожитого на вилле времени Сото проводила в уединении, перелагая на воск все, что знала о махинациях и преступлениях Джиа. Страшась, что императрица найдет ее и заставит замолчать навеки, она хотела оставить после себя письменное свидетельство.

И вот сейчас Саво и Фара, сгорая от беспокойства, зашли к Сото поговорить.

– То, что сделала тетушка-мать, – неправильно, – сокрушалась Фара, ломая руки. – Но ее следует судить и должным образом покарать, а не убивать по законам кровной мести, что наверняка погрузит Дара в хаос.

– И как, по-твоему, притянуть императрицу к суду? – спросила Сото, качая головой. – Ведь суверен стоит выше своих же собственных законов.

– Что, если мы просто расскажем правду? – предложила Фара. – Ты можешь найти выход на премьер-министра и членов Тайного совета?

– Едва ли от этого будет толк, – сказала Сото. – Кого Йелу человек хороший, но… он порождение системы, как и все высокопоставленные чиновники. Даже поверив в правдивость моих слов, они не захотят подвергать опасности устои Дара. Напротив, вполне могут помочь Джиа заткнуть мне рот.

– А что, если мы расскажем правду вообще всем? Фиро заставил императрицу начать войну с льуку, изменив мнение народа, не так ли? Вот и мы поступим точно так же.

От подобной наивности Сото хмыкнула:

– Когда-то я думала так же, как и ты. Но у Джиа в руках «предусмотрительные», армия, вся имперская бюрократия. Железную хватку, которой она держит власть, не разжать при помощи всего лишь какой-то там истории. Слухи о коварстве Джиа по отношению к Рину Коде, Гин Мадзоти и другим циркулируют долгие годы, никак не ослабив при этом ее позиции. Все дело в том, что слишком многие облагодетельствованы ее правлением.

Однако Фара отказывалась сдаваться:

– Но это всего лишь слухи, без доказательств. Все будет иначе, стоит тебе открыть правду о том, как Джиа обошлась с императрицей Рисаной. Ты как-никак родная тетя Гегемона и один из самых доверенных советников моего отца, твои свидетельские показания вот так просто со счетов не сбросишь.

– Возможно, – согласилась Сото. – Но подумай сама: как могу я обратиться ко всем в Дара? Да стоит мне лишь высунуться, как «предусмотрительные» моментально выследят меня и заставят навеки умолкнуть. А когда я исчезну, моя история превратится в очередной беспочвенный слух. Голос умирает вместе с говорящим.

– Так вот почему ты все записываешь, – начала понимать Фара. – Логограммы, вырезанные тобой собственноручно, наделенные твоим неподражаемым стилем и неповторимой индивидуальностью, говорят сами за себя.

Сото горько улыбнулась ей и кивнула в знак согласия, заметив:

– Однако доводы мои звучали бы куда весомее, будь у меня документальные свидетельства: протокол суда над Гин Мадзоти, признание Дзоми Кидосу, предсмертная записка Рина Коды и так далее… Ладно, к чему жалеть о несбыточном? Но в любом случае, даже если бы вдруг и удалось собрать все эти документы, я способна написать только одну книгу, которую легко уничтожить. Сколько умов способен переубедить один-единственный шелковый свиток? Даже если твой план и сработает, его осуществление займет очень много времени, а времени у нас нет.

– Хотелось бы мне предложить идею получше. Но увы, я разбираюсь лишь в поэзии, живописи и музыке, – пожаловалась Фара. – Абсолютно бесполезные знания.

– Ничего подобного, вовсе даже не бесполезные, – возразила Сото. – Красота и искусство находят путь к сердцу, даже когда блестящие речи ученых философов не в силах убедить ум.

Фара заставила себя улыбнуться, понимая, что Сото пытается подбодрить ее. Однако настроение у принцессы было хуже некуда. Между ее братом и тетушкой-матерью назревало столкновение, которое, как она знала, неизбежно закончится катастрофой, но у нее не было сил отвратить беду.

Во время этого разговора Саво сидел в сторонке и внимательно слушал, но ничего не говорил. Ему хотелось помочь Фаре воссоединить рассыпавшуюся семью и предотвратить распад империи, но он не знал, что тут можно сделать.

Впрочем, кое-что из сказанного Сото засело у него в памяти: «Я способна написать только одну книгу».

Виллу на морском берегу посетила новая гостья – Рати Йера.

После короткого военного совета Фиро распределил Цветочную банду и остальных членов своей малочисленной команды мятежников по разным частям Дара, чтобы готовиться к нападению на Пан. Но Рати Йера, узнав, что Саво и Фара прячутся у вдовы Васу, пожелала сперва навестить своих любимых учеников. Как ни крути, а старая изобретательница ввязалась в авантюру, равносильную государственной измене, и они могли никогда уже больше не увидеться.

Хотя со времени их последней встречи прошло два года, Рати и Саво вновь моментально нашли общий язык. Юноша с гордостью продемонстрировал наставнице пишущую цитру, которую захватил с собой из храма Спокойных и журчащих вод.

– Что за чудо! – воскликнула Рати. Не умея читать вырезанные машиной восковые логограммы, она восхищалась ее вращающимися шестеренками, качающимися кулачками, прыгающими рычагами и вибрирующими струнами. – Твое изобретение наверняка поразило бы самого На Моджи, вернись он к жизни.

Саво просиял, обрадованный тем, что Рати оценила по достоинству его талант инженера.

– Если я и смог высоко подняться в небо сегодня, так это потому, что в свое время великий учитель запустил меня, подобно воздушному змею, по ветру.

Рати рассмеялась, но ее глаза увлажнились.

– Синюю краску делают из растения, именуемого индигоферой, но цвет ее куда более насыщенный, чем у первозданного цветка. Самый счастливый из учителей тот, чей ученик сумел его превзойти.

Польщенный, Саво покраснел.

– Пишущая цитра – хороший инструмент, который способен принести много пользы, но его недостаточно, – сказал он.

– Как это?

Тогда Саво поведал Рати о проблеме, которую он вот уже не один день пытался решить, но пока так и не достиг успеха. Он рассказал наставнице, что госпожа Сото хочет написать книгу, раскрывающую всему миру манипуляции императрицы Джиа, но, располагая всего лишь одним экземпляром книги, многого не достичь. К тому же у нее нет возможности подкрепить свои обвинения документальными свидетельствами.

– О, тут я, возможно, сумею тебе помочь, – ответила Рати с улыбкой.

Она сообщила, что, когда Цветочная банда покидала Последний Укус, чтобы присоединиться к Дзоми Кидосу, Мота, Арона и Види припрятали самые важные документы из касающихся суда над Гин Мадзоти в коляске Рати и умыкнули их из архива.

– Что?! – Саво ушам своим не поверил. Ему смутно припомнилось, что в тот день, когда они уезжали из Последнего Укуса, коляска Рати Йеры и впрямь была особенно тяжелой и неповоротливой.

Пожилая женщина хмыкнула:

– Мы ведь, как ни крути, воровская шайка. И, даже дав согласие работать заодно с императором Монадэту и секретарем Кидосу, мы не забыли о мечте Моты подтвердить в один прекрасный день невиновность маршала Мадзоти.

– Вот здорово! – воскликнул Саво. – Госпожа Сото будет вне себя от радости. Документы подкрепят ее аргументы и заполнят пробелы в ее знаниях. Боги воистину на нашей стороне.

– Ну вот, вечно все заслуги приписывают богам, – слегка обиженно заявила Рати.

Молодой человек опять сдвинул брови:

– Но даже эти документы существуют всего лишь в одном экземпляре… Нам по-прежнему не по силам полностью охватить Дара. Я могу настроить пишущую цитру так, чтобы она повторяла почерк госпожи Сото, и научу ее пользоваться этим инструментом. Но даже если мне удастся привлечь Фару и госпожу Сото к работе с машиной – и если мы втроем будем работать без передышки, – нам все равно не удастся изготовить достаточно копий книги и документов, чтобы хоть как-то повлиять на события.

У Рати загорелись глаза. Ничто не возбуждало ее сильнее, чем требующая решения хитроумная инженерная задача.

– Во время войны с льуку, – проговорила она задумчиво, не заметив, как переменилось при этом лицо Саво, – мне довелось найти способ заложить инструкцию в тысячи орнитоптеров одновременно. Механизировать процесс копирования комбинаций, записанных языком просверленных в пробковых цилиндрах отверстий, конечно же, проще, чем растиражировать композиции из логограмм на множестве свитков, но с технической точки зрения это одна и та же задача: принцип тут одинаковый. Вот смотри, давай я сделаю для тебя чертеж…

Когда Рати погрузилась в подробности своего изобретения, первым порывом Саво было остановить ее. Молодой человек не желал слушать о машинах, созданных для войны и убийства. А еще Саво не хотелось, чтобы, вопреки всему пережитому им в Дара, Фиро заподозрил его в шпионаже на льуку. Однако на память ему пришел афоризм Луана Цзиа, который мастер Надзу Тей крепко-накрепко вбила в голову своему ученику: «Ни острый нож, ни хитроумный замысел сами по себе не являются злом. Все зависит от того, чему они служат».

Так почему бы не взять за основу созданное для военных нужд изобретение и не использовать его в мирных целях?

– К сожалению, мое решение нельзя напрямую применить к твоей проблеме, – посетовала Рати Йера. – Для прописи полетных планов мне потребовалось всего несколько дюжин псевдологограмм – даже определение пути через свободу небес есть лишь крошечный, ограниченный отрезок в сравнении с бескрайним простором всего человеческого опыта, этой не имеющей пределов области, описать которую можно лишь при помощи сотен тысяч логограмм. Моя машина для копирования пробковых цилиндров слишком примитивна.

Осмысливая слова Рати Йеры, Саво лениво перебирал пальцами струны пишущей цитры.

«Копия, копия, копия».

По мере того как жужжащие лезвия цитры вырезали раз за разом одну и ту же логограмму, одна и та же музыкальная фраза разносилась по комнате.

– Ты не мог бы сыграть что-нибудь более мелодичное? – спросила Фара, войдя в комнату с подносом, на котором стояли чайник с чашками и лежали закуски. – Ты проигрываешь снова и снова одно и то же, так что тебя можно по ошибке принять за куклу из механического оркестра На Моджи. Как-никак я ведь учила тебя музыке, а потому в ответе за твою игру. – Глядя на обиженное лицо юноши, она рассмеялась.

– Прости. – Саво вскочил, чтобы принять поднос у нее из рук. – Просто я был слишком поглощен…

– Постойте! – воскликнула Рати Йера. – Одуванчик… ой, вернее, принцесса… ваше высочество! Что вы только что сказали? Повторите, пожалуйста!

– Но я просто подшучивала над Саво…

– Нет-нет, перед этим. Что-то про механический оркестр?

– А, это старая история из эпохи государств Тиро. Говорят, будто На Моджи изготовил для короля Ксаны целый отряд деревянных кукол, способных играть на моафье. Очевидцы утверждают, что механический оркестр играл просто великолепно, но лично я в этом сомневаюсь: полагаю, восторги объяснялись, скорее, тем, что эту идею вообще удалось осуществить.

– Фара рассказывала про это еще в «Великолепной вазе», – добавил Саво. – Это помогло мне осознать принцип ваших обучаемых тележек.

– Механический оркестр, – пробормотала Рати Йера, знаком призывая молодых людей помолчать, а сама зажмурила глаза, сосредоточившись. – Другой уровень абстракции… Да, это абсолютно иной способ учить и учиться…

Наконец веки Рати Йеры резко поднялись, она удовлетворенно выдохнула:

– Ответ – автоматы. Или, как это определяет секретарь Дзоми Кидосу, «стократное умножение работы одного специалиста посредством использования машин».

– Автоматы? – переспросила Фара растерянно. – Вы имеете в виду… что-то вроде тех кухонных автоматов в «Великолепной вазе»? Хотите сказать, что Саво нужно построить оркестр из механических писцов, работающих на пишущих цитрах?

Рати рассмеялась:

– Нет, не в буквальном смысле механический оркестр, хотя писец, использующий машину Саво, тоже исполняет музыку.

Юноша пристально посмотрел на нее:

– Мастер, боюсь, вы парите слишком высоко, чтобы я смог следовать за вашей мыслью.

– Детали мне пока еще и самой не ясны, но я вот о чем подумала. Сейчас расскажу…

Рати пояснила, что весь опыт ее работы по созданию автоматических машин свидетельствует о том, что большинство препятствий возможно преодолеть, применяя два полезных принципа.

Первым был принцип высшей абстракции. Примитивная система индивидуальных поворотов колеса, определяющая возможности обучаемой тележки, грозила запутать оператора, пока не была абстрагирована в систему составных узлов, которые можно представить совместно в виде карты. Примитивный язык просверленных отверстий, определяющих каждый конкретный взмах крыла орнитоптера, был непригоден для записи плана всего полета, пока не был абстрагирован в более высокий язык псевдологограмм, включающий числа, направления и градусы.

Вторым принципом являлось насыщение машин разумом. Будь то самоподстраивающаяся мельница под управлением «уравновешенного архонта» или человеческий интеллект, закодированный в узелковой карте и ведущем пробковом цилиндре, создание чудесных автоматов стало возможным благодаря переводу овеществленного разума, проверенного опыта и отработанной рутины в точные инструкции, которые машина могла выполнять уверенно и быстро.

Рати кивнула Саво и указала на пишущую цитру.

– Если я правильно поняла, ассоциированная с конкретной логограммой музыкальная фраза представляет собой всего лишь мнемонический элемент, – начала она свои пояснения. – Но музыку тоже можно интерпретировать как последовательность точных манипуляций со струнами цитры. А значит, партитуру можно использовать для управления пишущим ножом и дозатором воска, в точности как язык просверленных отверстий дает указания крыльям и плавникам орнитоптера. При наличии партитуры нам нет нужды играть музыку – нужно лишь как можно быстрее пропустить ее через пишущую машину.

Саво постарался представить себе такую картину: он переводит каждую логограмму в музыкальную фразу и превращает рукопись госпожи Сото в партитуру; механические пальцы касаются струн цитры, извлекая музыку; ремни и рычаги, соединенные со струнами цитры, приводят в действие писчий нож и восковой дозатор, которые выстраивают новую последовательность логограмм…

Саво начал осваивать «партитурный» формат. Опираясь на опыт Рати Йеры с орнитоптерами, он использовал просверленные отверстия, чтобы создать инструкцию на понятном для машины языке. Однако вместо маленьких пробковых цилиндров ему пришлось использовать в качестве посредника для передачи гораздо более сложных логограмм укрепленную лаком шелковую ткань. Для начала молодой человек перевел карту индивидуальных действий для писчего ножа и воскового дозатора в определенный шаблон отверстий. Поскольку каждая отдельная логограмма состояла из этих шаблонов, то получалась такая вот «песня» из слов. Он составил длинные таблицы переложения большинства самых употребляемых логограмм на ноты. Более редкие логограммы предстояло добавлять по мере необходимости.

Затем Саво переделал пишущую машину так, чтобы она могла читать партитуру и воспроизводить логограммы. Переводить комбинации отверстий в нажатия рычагов, обороты шестерней, сдвиги полозьев и повороты механических рук было относительно простой в техническом отношении задачей. Используя похожий на гребень валик с шипами, которые входили в отверстия по мере того, как намотанное на катушку полотно протягивали под валиком, Саво создал простой считыватель, способный управлять пишущей воском цитрой вместо щиплющих струны пальцев писца. А вот когда дело дошло до воспроизведения особенностей начертания каждой логограммы рукой Сото, молодой механик столкнулся с немалыми затруднениями.

Саво не был искусным каллиграфом, у него имелось лишь отдаленное представление о том, как штрихи писца постепенно превращаются в красивую законченную логограмму. Когда он изобретал пишущую цитру для собратьев-исцелителей в храме Спокойных и журчащих вод, его задача упрощалась относительно строгими стандартами официального шрифта и весьма вольной формой ливневого шрифта – довольно просто писать аккуратными линиями или размашистыми мазками. Его имитация почерка Фары, с другой стороны, оказалась далеко не такой убедительной, хотя и вполне устраивала влюбленного юношу, всячески превозносящего свой идеал. Однако сейчас дело обстояло куда сложнее: поскольку важнейшим условием установления подлинности рукописи являлось точное соответствие почерку госпожи Сото, от машины требовалось доподлинно передать все мельчайшие детали.

И тут на выручку Саво пришла Фара. Умелый каллиграф и художник, она с блеском разложила почерк Сото на составные штрихи. С ее помощью Саво удалось наконец настроить пишущую машину таким образом, чтобы та воспроизводила руку автора с почти идеальной достоверностью.

– Как только мы переведем вашу книгу в свиток с отверстиями вместо восковых логограмм на ткани, у нас появится возможность создавать новый ее экземпляр, просто пропуская свиток через пишущую машину, – пояснил Саво госпоже Сото.

– Но как нам перевести мою книгу в этот свиток с дырками? – поинтересовалась та, глядя на клацающую машину со смущением и подозрением. – И речь ведь идет не только о моей книге – нужно еще изготовить точные копии других документов.

Молодой изобретатель приуныл. Таблицы для перевода отдельных логограмм в шаблоны с отверстиями были длинными и запутанными. Даже он, составитель, не мог запомнить их все. Создание свитка с отверстиями от руки, по одной логограмме зараз, было задачей устрашающей.

– Ты можешь построить пишущую цитру, которая пробивает дырки в ткани, а не режет воск? – спросила Фара. По сути, она предложила Саво создать кодировщик.

– Но кому-то все равно придется прочесть каждую книгу и переписать ее при помощи цитры, – сказал он и сделал быстрые расчеты. – Работать придется медленно, не допуская ошибок, поскольку исправить шаблон гораздо сложнее, чем символы из воска. Всем нам придется много поработать…

– Я слишком стара, чтобы изучать новую систему письма, – заупрямилась Сото.

– Это еще не все, – добавил Саво. – Каждый час в течение нескольких месяцев нам предстоит копировать книги, проверять и перепроверять их на предмет ошибок. Это будет… довольно нудно…

– С какой стати мы должны писать для машин, вместо того чтобы научить машины читать подобно людям? – перебила его в этот миг Рати.

Они переглянулись и разразились хохотом, распознав друг в друге родственную душу изобретательного лентяя.

– Тогда как найти более интересное решение? – осведомилась Фара. – Как нам заставить автоматы превращать рукопись в шаблон из пробитых отверстий?

– Нужно научить машину читать, – ответила Рати.

Сото и Фара посмотрели на нее так, словно бы старая изобретательница сошла с ума. Даже Саво не видел способа сделать это.

Но Рати продолжила, бормоча себе под нос:

– Вот если бы глаз из окулиума мог видеть больше, чем простой луч света…

Чтобы скоротать время в уединенной усадьбе на берегу Луто, Фара занялась садоводством.

Обрезая куст приморских роз, она заметила, как тяжелый шмель ползает по цветку одуванчика у нее под ногами. Насекомое было таким крупным, что тонкий стебель растения не мог его удержать и опасно сгибался, когда шмель переползал с одной стороны на другую, отчаянно хватаясь лапками за цветок, – так пьяный матрос держится за мачту или тиран цепляется за трон.

Фару эта картина рассмешила. Она решила использовать этот образ как рисунок для шали, которую вязала. Вечерами становилось прохладно, и ей требовалось что-нибудь теплое. К тому же вязание отвлекало ее от переживаний за Фиро. Забавная картинка будет кстати, рассудила принцесса. Пока она работала в саду над эскизом, из дома появились Рати и Саво, оба с красными от недосыпа глазами. Они проработали над пишущей машиной всю ночь и теперь собирались позавтракать в саду.

Взяв тарелку горячей каши, сдобренной дикорастущими овощами и маринованными гусеницами, Саво подошел к Фаре.

– Над чем работаешь? – спросил он.

Девушка показала ему. Она начала с наброска со шмелем-переростком на одуванчике. Затем нанесла на лист тонкой прозрачной бумаги решетку с миниатюрными ячейками и наложила ее поверх эскиза, чтобы преобразовать рисунок в мозаику из черно-белых квадратиков.

– Зачем ты это делаешь? – спросил озадаченный Саво. – Первоначальный эскиз был намного красивее.

– Так может говорить только тот, кто никогда не вязал, – возразила ему Фара. – Мне нужен шаблон для вязания.

Она пояснила, что каждый квадратик обозначает стежок, узелок или петлю и что, работая вот так, делая по квадрату зараз, она переводит картинку на язык перемещения нити.

– Какой забавный способ видеть мир, – промолвил Саво.

Он опустился на колени, чтобы рассмотреть решетку, и восхитился тем, как ловко Фара отображает толщину, изгибы и тени при помощи черно-белых квадратов.

– Мне кажется, все художники стремятся найти новые способы видеть мир, – заметила девушка. – Госпожа Мира видела Гегемона в абстрактных геометрических фигурах и смогла передать суть его духа через смелые стежки своей вышивки. Художники-математики из государств Тиро открыли мир, наблюдаемый через глазок затемненной комнаты, именуемой камера-обскура, и таким образом изобрели метод создавать иллюзию глубины на плоской странице. Мужчины и женщины былых поколений научились визуализировать мир в виде решетки цветных узелков, и в результате мы обрели красивые свитеры, шали и орнамент древней Ксаны.

Рати, покончив с кашей, присоединилась к молодой паре. Заинтригованные механики стали наблюдать за тем, как Фара при помощи кусочка угля медленно заполняет решетку. Когда она добралась до глаз шмеля, возникла небольшая заминка.

– Забавно, – сказала принцесса. – Мне иногда кажется, что шмель видит мир как вышивальщик. У него такие странные глаза: они словно бы состоят из множества долек.

– Если верить зоологам из Императорской академии, каждая такая долька, по сути, есть маленький глаз, – заметила Рати. Ей смутно припомнилось, как Кисли Пэро рассказывала что-то про «составные глаза» пчел.

Фара кивнула:

– Если так, то каждый миниатюрный глаз видит, наверное, мир как точки света и цвета, а потом это все сливается с точками из всех остальных глаз, чтобы получилась полная картина.

– Какое любопытное наблюдение! – воскликнула Рати. – Хотя мне кажется, что каждый из этих маленьких глаз похож на отверстие в… – Не договорив, она вдруг пристально воззрилась на рисунок, возникающий под угольком Фары.

– Что стряслось? – спросил обеспокоенный Саво.

Рати вскинула руку, давая молодым людям понять, что ей нужно подумать. На лице ее отображалось нечто среднее между смятением и восторгом. Потом она рассмеялась и издала победный клич.

– С вами… все хорошо? – осведомилась Фара. И обратилась к Саво: – Ты в самом деле думаешь, что можно позволять мастеру Рати работать допоздна?

– Нет-нет, со мной все прекрасно! И даже еще лучше – просто восхитительно! – вскричала Рати. – Ах, принцесса Фара, мы еще сделаем из вас отличного инженера!

Ветер вращал большую мельницу.

Подобная конструкция, издавна использовавшаяся в Гане, была усовершенствована имперскими учеными: крылья мельницы автоматически разворачивались к ветру и вращались с ровной скоростью, вне зависимости от силы воздушного потока.

Рати с подчеркнутой торжественностью переключила рычаг у подножия мельницы. Червячная передача переместилась, задействовав простаивавшую до того группу шестерней, после чего с низким гудением, наводящим на мысль о рое пчел, ожил массивный шелкокрапинный генератор, рассылая по проводам во все стороны незримую силу, и до отказа забитый машинами двор пробудился к действию.

Саво и Рати были наконец готовы продемонстрировать Сото и Фаре свое изобретение.

В восточном конце двора начала наматываться на катушку длинная узкая полоса лакированного шелка. Тщательно нанесенная на ткань комбинация отверстий, считываемая гребнем с выступающими шипами, давала указания десяти отдельным пишущим машинам, которые зажужжали и защелкали параллельно, приводимые в действие шелкокрапинной силой.

Большой резервуар с воском располагался над писчими ножами и немного впереди них. Рати обратила внимание зрителей на блестящие изогнутые зеркала. Они были расставлены по кругу, собирая солнечные лучи и направляя их на резервуар, чтобы растопить воск.

– Вероятно, это лучшее блюдо, выходившее когда-либо из вашей солнечной печи, – сострила Фара. – По крайней мере, если говорить о трапезе для ума.

По мере того как резервуар перемещался туда-сюда, расплавленный воск стекал через десять краников в виде густых тестообразных капель на десять размотанных свитков шелка. Помещенные под ткань кубики льда и приводимые в действие шелкокрапинной силой вентиляторы, расставленные по бокам, мгновенно превращали воск в твердые блоки, пригодные для того, чтобы их резать.

– Воск следует охлаждать быстро, потому что пишущие машины намного проворнее людей, даже работающих на пишущих цитрах, – пояснила Рати.

Десять наборов писчих ножей, действуя как миниатюрная копия танцоров с мечами из Кокру, рассекали воздух и кромсали застывшие восковые блоки. Они резали, рубили, закругляли края, разглаживали поверхность, сверлили и строгали – и под ними возникали аккуратные колонки логограмм ано, в точности воспроизводя неповторимый почерк госпожи Сото Цзинду.

– Самое странное в мире чувство, – пробормотала Сото, – видеть, как начертанные словно бы тобой символы выходят из-под ножа призрачного писца. Нет, вы только посмотрите на них: при таком темпе работы машина закончит книгу уже к полудню!

Фара, Саво и даже Рати Йера были в равной степени заворожены движением пишущих машин, оказывающих на зрителей просто гипнотическое действие.

– А помнишь, как одновременно работали несколько кулинарных автоматов на кухне «Великолепной вазы» в тот вечер, когда весь персонал разбежался, а нам пришлось обслуживать множество гостей? – прошептала Фара.

Саво сжал ее руку.

– Хотел бы я, чтобы мастер Надзу Тей это видела, – проговорил он. – Моя наставница всегда мечтала, чтобы я осознал ценность каллиграфии. Думаю, она бы немало повеселилась, указывая, что эти машины пишут красивее меня.

– Жаль, что здесь нет Дзоми, – печально промолвила Фара. Тут ей в голову пришла новая мысль, и она взволнованно обратилась к Саво. – Скажи, ты ведь можешь настроить машину так, чтобы она писала стандартным канцелярским шрифтом, лишенным признаков личности?

Молодой человек кивнул:

– Да, могу. Но зачем тебе это нужно?

– Если ты сделаешь сотни пишущих цитр, настроишь их все на один почерк и научишь всех участников Великой экзаменации пользоваться ими…

– Да, ты права, – подхватила госпожа Сото. – Дзоми такая идея наверняка бы очень понравилась.

Дзоми Кидосу всегда стремилась к тому, чтобы работы участников имперских экзаменов оценивались объективно. Однако соискатели, которым благодаря деньгам или везению (как и самой Дзоми) посчастливилось учиться у лучших мастеров каллиграфии, получали естественное преимущество. Но при использовании пишущих цитр, настроенных на один, стандартизированный почерк, участники испытания смогут выдвинуться только за счет идей, – это стало бы очередным шагом к честным экзаменам, к которым так стремилась секретарь предусмотрительности.

Поскольку разговор ушел в сторону, Рати Йера сочла нужным вмешаться.

– Ну а теперь, когда вы достаточно налюбовались на пишущую часть изобретения, – гордо возвестила она, – давайте уделим внимание части читающей.

Катясь на коляске, Рати повела зрителей на западный край двора. По контрасту с бурной механической деятельностью, наполнявшей другую его половину, здесь, в самой середине, одиноко стоял единственный аппарат.

При помощи пары роликов рукопись Сото медленно перематывалась через наклонную поверхность пюпитра. Кубической формы ящик висел над колонками логограмм. Ящик этот ездил взад и вперед на полозьях, и, когда под ним оказывалась очередная логограмма, он на миг застывал над ней, опускался, скрывая логограмму, а потом рывком поднимался, готовый к следующей.

– Что это за штуковина? – спросила Фара. – Она похожа на пчелу, останавливающуюся, чтобы попробовать пыльцу на очередном цветке.

– А ведь так оно и есть! – со смехом ответила Рати. – Я назвала этот аппарат «Шмель», с вашей легкой руки, моя дорогая принцесса-вязальщица.

– Лучше объясни, как он работает.

Рати дала Саво знак повернуть переключатель у подножия ветряной мельницы, отсоединив шелкокрапинный генератор и тем самым временно положив конец работе устройств. Потом она сняла «Шмеля» с полозьев, чтобы все могли рассмотреть его поближе.

«Шмель» представлял собой коробку, у которой было не шесть, а пять стенок, поскольку дно отсутствовало. Все стенки была аккуратно расчерчены решетками из шестидесяти четырех ячеек.

– Что находится в каждой из ячеек? – поинтересовалась Фара.

– Окулиумный «глаз», – ответила Рати. – В точности как тот, что направлял механического дирана Фиро.

Рати бережно приподняла рукопись Сото и показала светящуюся кристаллическую сферу, встроенную в поверхность пюпитра.

– Эта небольшая шелкокрапинная лампа обеспечивает интенсивное свечение, а зеркала расположены таким образом, чтобы направлять как можно больше света вверх. Когда «Шмель» опускается, покрывая очередную логограмму, яркий свет подсвечивает логограмму снизу, отбрасывая тени на все пять стенок. Каждый окулиумный «глаз» способен увидеть лишь небольшую часть картинки, – продолжила объяснять Рати. – Если слой воска между шелкокрапинной лампой и глазом очень толстый, то попадающий в «глаз» свет будет совсем слабым. Если же, напротив, воска мало, свет будет очень ярким. Количество попадающего в «глаз» света измеряется силой шелкокрапинного тока, бегущего по проволоке позади. Каждый «глаз» способен увидеть лишь крошечную часть логограммы и сообщить, яркая эта часть или темная. А объединенные сведения со всех «глаз»…

– Дают вам полное представление о логограмме! – закончила за нее Фара, ахнув от восторга: наконец-то она все поняла. – Точно таким же образом я получаю шаблон для вязания, разделяя тени в решетке…

– Именно, – согласилась Рати. – Я никак не могла понять, как научить окулиум видеть, пока вы не показали мне.

Рати объяснила, как сотни подведенных к окулиумным ячейкам проволочек затем собираются в слои, где шелкокрапинные токи дополняют и усиливают друг друга, формируя определенный макет. Каждый макет (или набор макетов, в зависимости от того насколько аккуратен и стандартизирован почерк писца) сопоставляется с определенной логограммой, которую затем можно перевести в узор из отверстий, наносимых при помощи изобретения Саво на свиток из ткани.

Много бессонных ночей ушло на калибровку и подстройку, но в итоге все сошлось воедино. Знающая всего дюжину логограмм женщина и беглец из Неосвобожденного Дара создали механического писца, способного за один день переписать больше книг, чем большинство его коллег-людей успеют за всю свою жизнь.

– Ты научила машину читать и писать, – восхитилась Фара.

– Ну, в техническом смысле я бы, скорее, назвала это оптическим распознаванием логограмм, – ответила Рати, немало польщенная. – Машина не способна ничего понять, зато она кодирует мудрость при помощи таблиц Саво.

Молодой человек снова повернул рычаг и включил машины. Зрители наблюдали, как «Шмель» опускается к каждой логограмме, разглядывает и считывает ее при помощи сотен окулиумных ячеек внутри ящика, преображает распознанную логограмму в последовательность отверстий, пробиваемых на полосе ткани, которая затем перематывается на восточную половину двора, где гребень-считываватель расшифровывает ее, а десять пишущих машин в точности воспроизводят символы рукописи со скоростью, о какой ни один живой писец не может даже и мечтать.

– Я назвала свое изобретение книжным зеркалом, – заявила Рати. – Неосязаемый писец, изготавливающий идеальные копии.

– Подходящее название для диковинной машины, – сказала Фара. – Вы с Саво нашли способ визуализировать картину целого через едва заметные световые точки; создали скрипторий, где трудятся шелкокрапинные призраки; сконструировали механическое чудо, которое читает и пишет. Есть ли на свете хоть что-нибудь, чего не способен достичь гений инженера, работающего с шелкокрапинной силой?

Рати залилась краской и смущенно улыбнулась. Принцесса умела подобрать нужные слова.

Саво обвил Фару руками и притянул к себе.

– Никакое механическое чудо никогда не заменит радость общения человека с зеркальным отражением его души, – прошептал он ей на ухо.