Уединенная вилла на берегу Луто, двенадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Ожидание затягивалось.

Вестники медленно пробирались из столицы в отдаленное поместье, затерянное в черных песках берега Луто. По большей части это были уцелевшие в бойне во время штурма Экзаменационного зала. Они рассказывали об удивительном полете сквозь ненастную ночь механического дирана, державшего курс на яркий маяк надежды; о долгом противостоянии с дворцовой стражей, когда боевой дух повстанцев горел так же пылко, как лампы из китового жира у них за спиной; о тревоге, растущей по мере того, как обещанного сигнала в виде фейерверка все не было; о неожиданном нападении солдат в передвижной осадной башне; о последнем бое Моты Кифи; о смятении и ужасе, последовавшими за его гибелью.

В последующие дни и недели новости продолжали поступать от лазутчиков Види Тукру в Пане. По улицам столицы рыскали военные патрули, выборочно останавливая пешеходов и повозки, которые казались им подозрительными. Замаскированные под простых горожан «предусмотрительные» подслушивали разговоры в чайных домах и на рынках. Ответственность за беспорядки, которые сотрясли город в ту дождливую ночь, возложили на бандитов и вражеских лазутчиков. Глашатаи объявляли, что благодаря мудрому руководству императрицы смутьянов удалось разогнать прежде, чем они успели натворить больших бед. Даже пропавших гаринафинов удалось вернуть после небольшого переполоха.

Во дворце объявили, что некоторое время официальных собраний не будет, так как императрице Джиа нездоровится.

Об императоре Монадэту не было сказано ни слова.

Саво пришел к Фаре:

– Боюсь, произошло самое худшее.

Девушка кивнула, в душе соглашаясь с его догадкой, но не желая произносить ничего вслух.

Хотя им двоим не удалось убедить Фиро сойти с тропы мести, они уговорили молодого императора разработать кое-какие резервные планы на случай, если он вдруг не вернется.

Фара вырезала имя Фиро на воске поверх деревянной таблички и устроила временную усыпальницу в обнесенном стеной саду. Располагалась она на поросшей травой лужайке, где с приходом лета должны будут расцвести одуванчики. Склонившись перед усыпальницей, Фара горько заплакала. Госпожа Сото опустилась рядом с девушкой на колени и сочувственно обняла ее.

Оставив их обеих скорбеть, Саво направился в голубятню и стал прикреплять к воркующим обитателям клеток бамбуковые трубочки с сообщениями. Одного за другим запускал он пернатых посланцев, провожая их взглядом, пока они не скрывались в низко плывущих облаках.

По всему Дара почтовые голуби приземлялись на крышах зданий, где проводились собрания ветеранских обществ.

Послания в бамбуковых трубочках носили довольно загадочный характер, но, поскольку они были скреплены печатью пропавшего императора Монадэту, соратники свято выполняли все содержавшиеся там распоряжения.

Под покровом тьмы татуированные адюанские бандиты проникли в портовые склады в гавани Гинпена, изъяли из темных углов не имеющие этикеток ящики и погрузили их на корабли, отплывающие во всех направлениях…

Повсюду, от Тоадзы до Мюнинга, от Боамы до Сарузы, сторонники молодого императора перекладывали эти ящики на возы, целые караваны из которых направлялись к городам в глубине островов…

Отставные военные, состоявшие в частной охране и общественных городских патрулях, получили ящики от караванных возниц и распаковали их посреди ночи…

А затем они передали содержимое своим сыновьям и дочерям, многие из которых были клерками или слугами у сильных мира сего: городских магистратов, губернаторов провинций, имперских министров, окружных интендантов, военных наблюдателей, крупных ученых и исследователей…

И когда на следующее утро эти повелители Дара, отдельные звенья охватывающей всю страну государственной системы, рычаги и шестеренки идеально отрегулированной машины, каковой являлась имперская бюрократия, пришли поутру на работу, то обнаружили на своих столах кипы книг.

Тем временем в Дзуди

Наро Хун, мэр Дзуди и образцовое воплощение хорошего чиновника в созданной Джиа бюрократической системе, смотрел на груду книг, возвышающуюся посреди его стола, на котором ничего более не было.

«Неужели в Пане разразился такой шторм, что даже креветкам на далеком рифе не суждено его избежать?»

Будучи вдовцом Мюна Сакри, командующего пехотой и одного из самых старых и обласканных соратников императора Рагина, Наро Хун после гибели супруга на перевале Надза во время злополучной экспедиции на Руи мог жить в неге и роскоши, ни в чем не нуждаясь. Однако вместо этого он записался добровольцем в армию Гин Мадзоти, судьба которой казалась безнадежной в свете нашествия могучего флота льуку. Отнюдь не силач и не мастак в обращении с оружием, Наро тем не менее не был лишен храбрости, хотя и служил в частях снабжения.

После битвы в заливе Затин премьер-министр Кого Йелу спросил, чего бы хотел Наро Хун. Мюн Сакри, имевший титул маркиза, оставил большое наследство, а пользуясь связями друзей покойного супруга при дворе, Наро мог стать очень богатым человеком.

– Дайте мне настоящую работу, соответствующую моим способностям, чтобы на честно заработанное жалованье я мог содержать себя и Какайю-тику, – попросил Наро. – Что же до наследства Мюна, то пусть оно отойдет трону. Да и на титул я тоже претендовать не стану.

Кого Йелу воззрился на него, изумленно вскинув брови.

– Ни к чему моему сыну быть маркизом, – пояснил Наро. – Вожак, ведущий птичью стаю, первым попадается на глаза соколу; листок на верхушке ветки первым страдает от зимней стужи.

Премьер-министр понимающе кивнул. Императрица Джиа давно питала подозрения по отношению к генералам и аристократам из свиты Куни. Нетрудно догадаться, что после назначения ее регентом ситуация лишь усугубится. Со стороны Наро было мудро вовремя распознать направление политического течения и слиться с толпой прежде, чем мстительный взгляд императрицы упадет на него и на его юного сына. Прежде Кого знал Наро лишь как красавца, пленившего сердце его друга, и не ожидал обнаружить в нем такое благоразумие. Он почти угадывал в этом человеке родственную душу.

Премьер-министр помог Наро составить официальное заявление об отказе от наследственного титула Мюна Сакри и передаче его имущества в Имперское казначейство. А затем назначил Наро библиотекарем в Дзуди, его родном городе. Предполагалось, что это будет синекура, не предусматривающая особой ответственности, но тут Кого Йелу просчитался.

Дзуди, хотя и был провинциальным захолустьем по сравнению с крупными городами, имел в Дара особый статус как родина императора Рагина. Тайный совет и губернатор Кокру следили, чтобы Дзуди управляли самым лучшим образом, ведь в противном случае этот политический символ окажется темным пятном на семье императора. Поэтому город пользовался различными налоговыми послаблениями, получал щедрые вливания на развитие не только из столицы провинции Сарузы, но также из Пана, и зачастую его управленческий аппарат формировался из числа тех, кто особо отличился на Великой экзаменации, удостоившись высокого ранга фироа, а иногда даже и пана мэджи. В другие города размеров Дзуди такие таланты попадали редко.

Впрочем, этим честолюбивым и неопытным мужчинам и женщинам, окрыленным успехами на имперских экзаменах или службой в Коллегии адвокатов и еще не утратившим энтузиазма, назначение в сонный Дзуди, а не на какой-нибудь более значимый пост казалось чем-то сродни оскорблению. (Подумать только, здесь глава города даже не именовался магистратом, а носил титул мэра: пережиток эпохи государств Тиро.) В стремлении как можно лучше проявить себя в Дзуди – и тем самым получить повышение – новые назначенцы, располагая солидными финансами, напрягали ум, изобретая всяческие новомодные системы управления городом. Их энергичный посыл к переменам также передавался подчиненным и приводил к волнам реформ и контрреформ.

Так, к примеру, один из мэров замыслил превратить Дзуди в рай по представлениям моралистов, введя там всеобщее образование и заставив детей посещать государственные школы, невзирая на то что многие обитатели города едва сводили концы с концами и не имели возможности отпустить ребятишек учиться. Вскоре обиженные родители засыпали петициями окружного интенданта, и мэра без церемоний услали прочь.

Его преемница, благочестивая фироа, решила, что способ умиротворить бедноту и вернуть Дзуди былое величие лежит через введение налога на имущество для богачей. Полученные от этого доходы предстояло пустить на реставрацию всех городских храмов, чтобы прославлять богов (и поощрять еще больше жертвовать в пользу различного духовенства). Однако, заботясь о репутации города (а заодно и о своей собственной), мэр явно перестаралась, приказав закрыть на время реставрации все питейные заведения и дома индиго. Местная знать завалила Коллегию адвокатов жалобами. Не прошло и месяца, как незадачливого мэра услали далеко на Туноа, «повысив» до должности хранителя усыпальницы Гегемона.

Сменившая ее последовательница школы Потока подвергла обоих предшественников критике за чрезмерное вмешательство в жизнь народа и уволила всех городских чиновников, воплотив тем самым начертанную Юшином Пидаджи модель идеальной административной системы – Нулевое государство. Мелкие клерки и чиновники низшего звена мигом подняли вой, протестуя против подобных реформ… И вам не понадобится помощь сказителя из чайного дома, дабы вообразить, что произошло дальше.

Нельзя сказать, что враждебность поточницы по отношению к унаследованному ею штату чиновников возникла на ровном месте. Всякий раз, когда назначенный из Пана «гениальный» мэр разворачивал обширную кампанию по проведению новых реформ, он натыкался на неизбежное сопротивление со стороны местной бюрократии, состоящей из потомственных государственных служащих, имеющих корни в этом городе. Стремясь достичь своих целей, очередной глава Дзуди вынужден был прибегать к стратегии «разделяй и властвуй», заручаясь поддержкой части городской элиты в обмен на обещание оной содействия в реализации тех или иных проектов. Чиновники, поддерживаемые могущественными покровителями при дворе, заключали альянсы и делились на фракции, так что вскоре политическая жизнь, кипевшая в Дзуди, могла посоперничать по своему накалу и изощренности со столичной.

Справедливости ради заметим, что напряжение, царившее между нацеленными на реформы императорскими назначенцами и консервативной местной бюрократией, являлось неотъемлемой чертой любого города в Дара. Этот, в общем-то, весьма полезный конфликт, интуитивно нащупанный Куни Гару, был позднее возведен в ранг системы императрицей Джиа и Тайным советом. Помимо поддержания баланса между тенденциями к централизации и стремлением сохранить местный колорит в рамках пестрой империи Дара, перетягивание каната между представителями столицы и региональных элит имело и другие положительные последствия: это снижало коррупцию, укрепляло стабильность и препятствовало застою. Но особый статус Дзуди и чрезмерное внимание к нему Двора Одуванчика нарушило нормальное действие означенной системы, – так получающее слишком много пищи тело неизбежно обращается против самого себя.

Наро Хун, пусть и не имеющий ученого ранга, выказал в равной мере как способности к управлению, так и политическое чутье – качества превосходного бюрократа. Он был добр к подчиненным и уважителен с начальниками, никогда не бравировал статусом вдовца одного из прославленнейших полководцев Дара. Он кружился и вертелся, приседал и подпрыгивал, тщательно избегая впутываться во все более изощренные интриги коллег. Невероятно, но в тот период, пока Дзуди сотрясали чередующиеся периоды бурной деятельности или паралича, в зависимости от характера чиновников, отданная на попечение Наро библиотечная система неизменно оставалась островком стабильности.

С течением времени поток жалоб на местное управление, поступавших от городских старейшин, глав гильдий, достопочтенного духовенства и наследственной знати, вынудил Тайный совет в Пане и губернатора Сарузы пересмотреть подход к назначению градоначальников. Стало ясно, что набравшие на имперских экзаменах наибольшее количество баллов новоиспеченные фироа и пана мэджи, чье честолюбие и интеллект пока еще не были отшлифованы опытом, оказались не лучшим выбором для маленького, но коварного в политическом отношении городка вроде Дзуди. Было гораздо разумнее найти на пост мэра какого-нибудь местного уроженца, человека, желательно не слишком амбициозного, – и пусть себе управляется с этим горячим клубнем таро. Такое решение противоречило идее препятствовать сращиванию имперских назначенцев с местной элитой, но разве компромисс не есть основа, на которой зиждется хорошая бюрократия?

Вот так Наро Хун, простой библиотекарь, надолго стал мэром Дзуди.

В выигрыше от этого оказались все: и жители города, и сам Наро, чья юношеская красота со временем померкла, уступив место солидности и зрелости, что, впрочем, не мешало ему по-прежнему привлекать восхищенные взгляды. Всегда готовый выслушать совет от подчиненных и местных старейшин, он управлял Дзуди осторожно, избегая резких, сокрушительных перемен, отдавая предпочтение маленьким шажкам, позволяющим медленно, но верно продвигаться вперед, и, как правило, склонялся к компромиссам. Общественные школы в городе существовали, но обучение в них не было обязательным, а выходцы из бедных семей получали финансовую поддержку. Храмы содержались в прекрасном состоянии, однако наряду с этим процветали также питейные заведения и дома индиго. Штат чиновников был небольшой, но жалованье они получали достаточно высокое, чтобы избежать соблазна брать взятки. Одним словом, город всячески процветал и рос, Дзуди зачастую приводили в пример как образец хорошего управления.

За время долгой карьеры мэра Наро перенес бесчисленное множество политических бурь. И при этом он всегда – не важно, о чем шла речь: о борьбе между Дзоми Кидосу и Кого Йелу, интригах вокруг императрицы Джиа и ее противостоянии с императором Монадэту или о бурных дебатах о войне и мире с льуку – настойчиво старался держаться в стороне от дворцовых веяний, сосредоточившись исключительно на Дзуди и его жителях.

Но эта последняя из загадок оказалась не похожа ни на одно из прежних испытаний.

Прежде всего, книг на его столе было сейчас не меньше, чем в одной из публичных библиотек Дзуди. Такая коллекция стоит целое состояние.

«Кто принес их сюда и зачем?»

Наро поднял крышку одной из простых деревянных шкатулок. Шелковые свитки были плотно покрыты аккуратными столбцами логограмм ано, выполненными солидным канцелярским шрифтом. Шрифт этот открыл его опытному взгляду еще одну странность.

Являясь плодом ручной работы, каждая книга должна быть уникальной. Даже две копии одного произведения, выполненные одним и тем же писцом, при ближайшем рассмотрении являют тысячи отличий. Книжные собрания (если только все тома не были лично написаны их владельцем) представляли собой обширную коллекцию различий: это касалось материала, формата, а самое главное – особенностей каллиграфии писца.

Но абсолютно все эти загадочные книги, что лежали сейчас на столе у мэра, были написаны на идентичных полосах свежего шелка, обрезаны и свернуты совершенно одинаково. Логограммы выдавали одну и ту же руку: аккуратную, сдержанную, уверенную. Слабый аромат свежего воска и цветных чернил наводил на мысль, что книги эти совсем новые, изготовлены от силы пару месяцев назад. Все указывало на то, что работа выполнена одним переписчиком в течение указанного периода времени. Но такое было категорически невозможно. Трудись один писец хоть всю жизнь без отдыха, день и ночь напролет, ему и то не переписать такое количество книг.

«Ну и как сие объяснить?»

Руки Наро легли на одну из шкатулок, отличающуюся от прочих. Сделанный из сандалового дерева ящичек не был простым, его украшало искусное резное изображение хризантем. Наро открыл шкатулку и ахнул, увидев шелк с вплетенной в него золотой нитью – это был самый редкий и дорогой из всех материалов, использовавшихся для создания книг.

В отличие от почерка в остальных книгах, где строгость довлела над личностью, логограммы ано в этом свитке выдавали умелого каллиграфа, обучавшегося у мастеров старого Кокру. Не получив сам формального образования, Наро за время службы в библиотеке изрядно поднаторел в тайнах филологии. В некоторых логограммах свитка он распознал вариации, запрещенные императором Мапидэрэ. Непокорный дух писца проглядывал также в несглаженных краях и резких углах: только тот, кто абсолютно уверен в том, что прочно занимает свое место в этом мире, способен пользоваться подобными приемами в официальном письме.

Наро кивнул своим мыслям. За время жизни в Пане вместе с Мюном ему довелось повидать образцы почерка многих знатных дам и господ. Лежавший перед ним свиток был выполнен госпожой Сото, близкой подругой императрицы.

Множество вопросов теснилось в голове Наро Хуна. Наконец, преисполнившись сердечного трепета, он приступил к чтению.

Как и сотни подобных ему чиновников по всему Дара.

– Отец, почему ты это делаешь? – спросил Какайя Сакри.

Подросток старательно помогал Наро собирать их личные вещи, для которых хватило всего двух сундуков. В данный момент они вместе опечатывали шкафы и ящики в резиденции мэра – Наро настоял, что не возьмет ничего из того, что куплено не на их собственные деньги: ни церемониальные мантии, ни дорогой чай из Пана, ни даже листка бумаги, предназначавшейся для служебных надобностей.

– Разве ты не говорил всегда, что мы должны держаться в стороне от придворных течений, – продолжил мальчик, – что долг чиновников низшего эшелона – служить простым людям вне зависимости от бурь, волнующих Пан, довольствоваться судьбой обитающей на рифе креветки, а не стремиться прицепиться к бороздящему океаны киту или крубену? Ты был так благоразумен, что даже не пытался сохранить за мной титул, который я мог бы унаследовать от своего второго отца. Что вдруг заставило тебя позабыть об осторожности и рискнуть всем?

Наро с нежностью посмотрел на сына. Паренек рос трудолюбивым и добросердечным, но не выказывал склонности к книгам или политике. Понимая, что на ученом поприще Какайя-тика не добьется успехов, Наро отдал его в ученики мяснику, полагая, что покойный супруг одобрил бы этот выбор.

– Ты прав, дитя мое, – кивнул Наро. – По большей части гораздо разумнее смотреть на землю у себя под ногами, чем воображать роскошные дворцы в облаках, вмешиваться в дела великих мира сего. Но нынче все обстоит иначе. Ты упомянул про отказ от титула, что по праву принадлежал тебе. Но если титул служит на благо одной семьи, то нынче настал важнейший момент, когда решается судьба всей нации. Помимо долга чиновника, у каждого из нас есть иной долг, который мы обязаны уплатить истине, справедливости и величию духа каждого человека.

– Ты сейчас говоришь о мутагэ, – заметил Какайя.

– Да, похоже, что так, – произнес Наро, несколько изумленный подобным проявлением эрудиции со стороны отпрыска. Он указал на кучу новых книг на столе. – Теперь, когда я знаю правду, будет предательством мутагэ жить как прежде, делая вид, что ничего не произошло.

– Но бросить вызов трону и регенту… – промолвил Какайя, и голос его дрогнул. – Откуда ты знаешь, что победишь? А вдруг «предусмотрительные» арестуют тебя за государственную измену? Вдруг завершение регентства принесет лишь еще больше страданий? Разве императрица не сделала для народа Дара много хорошего?

«Дети всегда взрослеют быстрее, чем хотелось бы верить их родителям», – подумал Наро, обрадованный, но одновременно и несколько опечаленный.

– Добрые дела императрицы не перечеркивают ее преступлений, – ответил он. – Бросаясь на пышущие огнем пасти гаринафинов, твой второй отец знал, что у него нет шанса убить пэкьу Тенрьо. Но он поступил так, потому что верил в идеал лучшего Дара и ради этого стоило пожертвовать всем, даже возможностью снова увидеться с тобой. Как могу я отойти в сторону и запятнать доброе имя Мюна Сакри? Мы поступаем правильно не потому, что уверены в успехе; мы делаем это вне зависимости от того, какие нас ждут последствия, дурные или благие.

– Я понял, – сказал Какайя. А потом, помолчав, добавил: – Я не боюсь.

В дружеском молчании эти двое продолжили собирать вещи и опечатывать шкафы и ящики. Когда на закате они покидали резиденцию, Наро повесил печать мэра на перекладину над парадными воротами.

Он добровольно отказался от должности мэра Дзуди и сейчас уходил, чтобы принять участие в революции.