Крифи, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

О том, что что-то стряслось, таны стали догадываться, когда старая верная Корва, скакун Танванаки, начала метаться в загоне и мычать, словно от боли. Не понимая, что ее беспокоит, конюхи пытались приблизиться к гаринафинихе, но та лишь шипела и не давала подойти.

Найти Танванаки нигде не удавалось. Охрана доложила, что пэкьу уехала сегодня утром вместе с императором и Нодой Ми, причем в такой спешке, что даже не сообщила, куда именно направляется.

Было принято решение скормить Корве некоторое количество бесценной тольусы с острова Дасу. Может, она захворала и нуждается в утешении? Красные ягоды и впрямь словно бы вернули к жизни престарелую боевую гаринафиниху. Полчаса спустя после их приема она расправила кожистые крылья и взлетела сама по себе.

Все были потрясены. Корва была такой старой и слабой, что не летала неделями. Ее до сих пор не отправили на бойню лишь потому, что Танванаки была очень к ней привязана. Похоже, тольуса вызвала у зверя последний прилив сил.

Гаринафиниха поднялась над обломками Крифи, она кружила и парила в небе, словно бы высматривая хозяйку. Конюхи видели, что самка постепенно слабеет, взмахи ее крыльев делались все более натужными. Они попытались приманить ее, стуча в барабаны и дудя в трубы, но Корва не обращала на них внимания.

Через час бедняжка совершенно выбилась из сил и теряла высоту с каждым взмахом слабеющих крыльев. Но вместо того, чтобы лететь к загону, она повернула на восток, а потом на север и заскользила над океаном, как если бы направлялась к Стене Бурь в намерении найти за ней Танванаки.

Наконец, издав последний, вызывающий клич, Корва сложила вокруг себя крылья наподобие савана и рухнула вниз. Она врезалась в океан, и далекий всплеск казался издали могучим, как фонтан крубена. Волны сомкнулись над местом падения, и больше гаринафиниха на поверхности воды не показалась.

Это было в высшей степени дурное знамение.

Ближе к вечеру, весь в крови, покрытый жуткого вида ранами, вернулся Нода Ми. Он доставил в Крифи двух лошадей и три тела, а затем надлежащим образом изложил перед собранием танов и наро-вотанов удивительную, просто невероятную историю.

Этим утром пэкьу неожиданно вызвала его и дала очень необычное поручение – сопровождать ее, тана Кутанрово и императора во время тайной миссии, содержания которой Танванаки ему не раскрыла. Разумеется, всегда готовый служить пэкьу Преданный Пес Льуку не ставил под вопрос приказы своей госпожи, а лишь беспрекословно ей подчинялся.

Пэкьу повела группу из четырех всадников к Киго-Йезу, деревушке, стертой с лица земли за мятеж годы тому назад.

Как только они оказались на пустоши посреди разрушенной деревни, шайка туземцев вкупе с предателями из числа воинов-льуку напала на них из засады. Перепугавшись поначалу до беспамятства, Нода затем успокоился под влиянием вдохновляющего присутствия пэкьу. Укрепленный излучаемым ею духом льуку, Нода издал боевой клич и отважно бросился вперед, защищая пэкьу и ее супруга. Но воины-льуку запустили в него камнем из пращи, в результате чего он свалился с коня и потерял сознание.

(Тут Нода Ми, заливавшийся по ходу рассказа слезами и соплями, стянул одежду и продемонстрировал синяк на плече в том месте, куда попал камень.)

Падение, надо думать, спасло ему жизнь. С яростью напав на остальных членов отряда, предатели и бунтовщики не обращали более внимания на его недвижное тело. Однако по мере того, как бушевала схватка, ему время от времени доставался шальной удар мечом или дубиной.

(Тут Нода Ми предъявил покрывающие его лицо и тело разнообразные раны. Если таковы были последствия случайных попаданий, то легко было представить себе общий накал боя.)

Когда он наконец очнулся, битва уже закончилась. Нападавших нигде не было видно, но они оставили после себя усеянное трупами поле. Потрясенный Нода Ми ползал по месту бойни, ропща на слепоту и несправедливость богов, и ухитрился разыскать тела Кутанрово, Танванаки и Тиму. Проклятые мятежники отрезали всем троим головы – наверняка сей возмутительный поступок был продиктован местным суеверием: считалось, что безголовый призрак не может досаждать своему убийце.

При этом открытии верный Нода Ми зарыдал так, как не рыдал никогда прежде. Милостивейший, прекраснейший, мудрейший, самый неустрашимый, ужасный и почитаемый суверен в истории подлунного мира, пэкьу Вадьу Роатан, Защитница Дара, а также ее достойнейший супруг император Такэ, сей наипреданнейший, наитрудолюбивейший, самый дальновидный и сведущий ее советник, погибли, равно как и непоколебимая Кутанрово Ага, проводник истинного духа льуку и носитель лурона-рьо-луротан. О наша дорогая, любимая вотан! Ах, как несправедлива судьба! О проклятие богов! О, какое бедствие для всех нас, сколь страшная и невосполнимая утрата…

(Тут некоторые из собравшихся танов и наро-вотанов нетерпеливо затрясли головами. Они с нескрываемым презрением взирали на Ноду Ми, который, с перемазанным слезами и соплями лицом, беспомощно барабанил кулаками по земле. Этот жалкий нытик кого угодно доведет до белого каления.)

Но преданный Нода Ми никоим образом не забыл про свой долг! Нет, он тщательно обыскал все поле в поисках улик, способных установить личности напавших исподтишка коварных убийц. И наконец, в крепко сжатом кулаке императора Такэ он обнаружил клочок шелка, покрытый написанными кровью буквами зиндари. По догадке Ноды, не будучи бойцом, император, оказавшись посреди кровавой битвы, решил посвятить последние мгновения жизни составлению письма к детям.

И Нода Ми вслух зачитал послание собравшимся:

– Мне неведомо, кто наши враги. Знаю только, что их так много и они столь свирепы, что нам уже не суждено выйти из этой схватки живыми.

Но что за отважный человек этот Нода Ми! С несравненной храбростью бросился он на защиту своей пэкьу! Однако, увы, оказался сбит с ног одним лишь ударом. Ах, бедный, верный Нода. Только в мгновения суровых испытаний способны мы узреть правду, что таится глубоко в сердце у человека. Так луч лунного света озаряет призрачные пушинки, тонущие в спокойной воде на дне колодца и плачущие безмолвно.

Дьу-тика и Заза-тика, знайте, что я люблю вас больше собственной жизни. Мне так много хотелось бы вам сказать, но боюсь, что такая возможность уже не представится.

А потому, если вы читаете эти строки, то запомните мой родительский совет: правитель должен править народом безупречно, как заботливый пастух, отринувший свой посох добрый ради слова убеждения. Несите наследие своего отца и надейтесь, что оно просияет в ваших руках, словно ледяная тольуса. Отныне весь народ Укьу-Тааса на вашем попечении, а потому никогда не забывайте, что следует поступать правильно.

Дьана выхватила кусок ткани из рук Ноды Ми и прочла кровавые буквы своими глазами. Узнав почерк отца, она не выдержала и безутешно разрыдалась. Трудно было вообразить, какой ужас пришлось пережить ее родителям в последние минуты жизни.

Тодьу тем временем мужественно стоял рядом с сестрой. Хотя он всегда презирал слабака-отца, мальчика впечатлило, что тому на пороге смерти хватило мужества написать письмо детям кровавыми буквами. В его воображении мать перебила столько туземных рабов и предателей, сколько звезд на небе, и, если бы не коварные предатели, ее никому и никогда не удалось бы одолеть.

Нода опустился перед детьми на колени и обнял двух осиротевших пэкьу-тааса, желая их утешить.

Немедленно разразилась буря: собравшиеся таны и наро-вотаны принялись взаимно обвинять друг друга.

– Это определенно заговор, который Кутанрово Ага устроила против пэкьу! – выкрикнула одна из танов. Она принадлежала к числу сторонников мирного сосуществования, которые вернулись к власти вследствие разразившейся под влиянием тольусы эпидемии безумия. – Нам известно, что Кутанрово была недовольна властью пэкьу, и, без сомнения, она в союзе с туземными мятежниками состряпала план, как заманить Танванаки в засаду. Пэкьу, скорее всего, лично убила ее.

– Какие доказательства способна ты привести в пользу столь возмутительного обвинения? – требовательно вопросил один из непреклонных.

Безумие тольусы здорово проредило их ряды, но этот тан, будучи одним из ближайших соратников Кутанрово, тоже имел потайной запас улучшенной тольусы, которая и поддерживала его во вменяемом состоянии.

– Тан Кутанрово отдала жизнь, защищая пэкьу! Признаться, мне кажется, что, скорее уж, имел место заговор с вашей стороны. Это как раз в духе соглашателей – сюсюкать с туземцами, пытаясь договориться с ними по-хорошему.

– То, что Кутанрово не упомянута в предсмертной записке императора, само по себе достаточно красноречиво, – огрызнулась примирительница. – Он целый абзац посвятил похвале Ноды, а про Кутанрово даже и словом не обмолвился. Почему? Да потому, что подозревал о ее роли в засаде.

– Несусветная чепуха, – парировал непреклонный. – Нам всем прекрасно известно, что слабак Тиму не любил тана Кутанрово. Между прочим, в письме и про пэкьу тоже не упомянуто. Следуя твоей логике, мы должны рассматривать это как доказательство того, что Танванаки сама и организовала это кровавое нападение, так, что ли?

– Но ты же видел, что Кутанрово погибла от множественных ударов боевой палицей. Кто, кроме пэкьу, обладал достаточным умением, чтобы одолеть могучую тан-гаринафин в поединке? Наверняка Кутанрово взбунтовалась!

– Помимо ран от палицы, на ее теле много следов, оставленных туземным оружием. Если тан Кутанрово спелась с местными – обвинение настолько нелепое, что на него даже отвечать не стоит, – то почему они напали на нее?

И так далее и так далее…

Даже несмотря на то, что в Киго-Йезу для проведения расследования был отправлен специальный отряд, ясности не прибавилось: на месте схватки не нашли ни одного трупа нападавших. Нода Ми божился, что их было множество, но, вероятно, негодяи позже вернулись и уничтожили улики, указывающие на их предательство. Не обнаружила поисковая партия и признаков их бегства. Впрочем, если среди презренных мятежников имелись опытные охотники из числа льуку, они вполне могли замести следы. Догадок высказывалось немало, однако засада в Киго-Йезу по-прежнему представляла собой неразрешимую загадку.

Нода Ми лишь посмеивался про себя. Его план запутать всех удался на славу. Он особенно гордился тем, что заставил Тиму написать записку. Этот сентиментальный идиот оказался верен себе даже в предсмертном послании: оно было наполнено ненужными цветистыми фразами и избитыми цитатами из классиков ано, пусть и было написано буквами зиндари, а не логограммами. Нода не стал диктовать императору текст, лишь обозначил основные моменты (единственное, что его на самом деле волновало, – это абзац, полностью обеляющий его самого), предоставив перепуганному Тиму возможность самому выражать свои мысли, – так письмо получилось более убедительным.

Пока вожди льуку выдвигали противоречащие друг другу теории и старались извлечь из трагедии свои политические выгоды, Нода Ми еще крепче прижал к себе сироток.

– Боги свидетели, – поклялся он, – пока я дышу, вы будете со мной в безопасности.

Три месяца спустя

Дул холодный ветер, небо затянули плотные облака.

Крифи, город шатров, был объят тьмой и тишиной. Нода Ми решил, что настала самая подходящая ночь для осуществления его замыслов.

Большинство танов из партии непреклонных отсутствовало. Они взяли гаринафинов и воинов, по крайней мере тех, кого еще не затянуло в трясину навеянных тольусой кошмаров, и отправились совершать набеги по всему Укьу-Тааса. Врываясь, подобно стае голодных волков, в города и деревни, они выламывали двери, вытряхивали содержимое корзин и коробок, обыскивали шкафы и сундуки, вспарывали матрасы и подушки для сидения. Все это делалось в стремлении найти доказательства заговора против льуку и отомстить за Танванаки и Кутанрово.

Выстроив перепуганных туземцев в шеренгу, каратели сперва спрашивали, принимал ли кто-то из них участие в мятеже. Не получив, разумеется, удовлетворительного ответа, они выбирали жертв произвольно и вымещали на них злобу: заваливали седовласых старцев камнями, пока те не задохнутся; разбивали младенцам черепа на глазах у родителей; совершали ритуальные изнасилования, кастрации, расчленения, заживо снимали с несчастных кожу.

После этого признания из уст уцелевших местных жителей лились рекой, и у непреклонных создавалось впечатление, что все население Руи и Дасу поголовно состоит из заговорщиков или шпионов. Чем больше происходило убийств, тем больше выдвигалось обвинений, результатом чего становились новые бойни. Жажда крови – страшное дело: это чудовище становится только все более голодным по мере того, как его кормят.

Соглашатели, в свою очередь, занимались поддержанием порядка. Они посещали туземные гарнизоны и подкупали командиров деньгами и посулами предоставить им больше власти. Они старались излучать силу и уверенность, понимая, что обеспечить преданность солдат из числа перебежчиков – это единственный шанс не дать Укьу-Тааса перейти последнюю грань.

Нода Ми пробирался через Крифи, не обращая внимания на стоны и мычание, доносившиеся из шатров, мимо которых он проходил. В Крифи, считай, царило безвластие. Воины-льуку валялись дни и ночи напролет в горячечном бреду, а в лагерях за пределами палаточной столицы волновались туземные рабочие, которым нечего стало делать; беженцы, как местные, так и льуку, стекались в Крифи со всего Укьу-Тааса в надежде найти там порядок или раздобыть тольусу. Военная дисциплина давно уже рухнула, ночью караулы не выставлялись.

Нода добрался до небольшого шатра, где спали пэкьу-тааса. Оглядевшись с целью убедиться, что его никто не видит, он приподнял полог и нырнул внутрь.

– Гозтан? – спросил Тодьу сонным голосом.

Поскольку мальчик спал ближе к выходу, холодный воздух, ворвавшийся в шатер вместе с Нодой, сразу разбудил его. Так как Дьана просыпалась по нескольку раз за ночь, крича от приснившихся кошмаров, Тодьу старался оградить хрупкий сон сестры, закрывая ее от сквозняка собственным телом.

После гибели Танванаки и Кутанрово Гозтан, как единственная оставшаяся тан-гаринафин, должна была встать у власти. Однако наиболее радикально настроенные непреклонные наотрез отказывались ей подчиняться, и тан-гаринафин исчезла из Крифи. Ходили слухи, что во главе отряда преданных ей воинов Гозтан отправилась в Киго-Йезу в надежде все-таки отыскать истину, скрывающуюся за убийством пэкьу.

– Чш-ш, – прошипел Нода, приложив палец к губам Тодьу. – Это я. Тебе придется разбудить Заза-тику. Нам нужно немедленно уезжать.

– Как? Почему? Куда мы едем?

– Против тебя и твоей сестры составлен заговор, – пояснил Нода Ми. – Тан Гозтан, убийца ваших родителей, намерена заставить тебя отказаться от законного права стать новым пэкьу и императором Дара. Вместо этого она хочет посадить на трон Заза-тику и управлять ею, как послушной марионеткой. Мне необходимо спрятать вас ради вашей же собственной безопасности.

Сон у Тодьу сразу как рукой сняло, он вскочил и впился глазами в Ноду:

– Гозтан убила мою мать? А почему ты молчал?

– Я только что узнал об этом, – ответил Нода нетерпеливо. – Нет времени объяснять. Надо быстрее уходить отсюда. Разбуди Заза-тику и пошли!

Но Тодьу отказывался сдвинуться с места.

– Мы с Заза-тикой не такие, как наш трусливый отец. Если Гозтан хочет стать пэкьу, пусть придет и сразится со мной. Я не посрамлю память матери бегством. Я отстою свое законное право в честном бою.

Нода Ми мысленно обругал себя: надо было предвидеть, что глупый мальчишка в ответ на угрозу поведет себя именно так. Однако изворотливый ум Ноды вскоре подсказал ему решение.

– Важнейшее качество истинного пэкьу – это терпение. Даже великий пэкьу-вотан Тенрьо Роатан, твой знаменитый дедушка, и тот выжидал своего часа, пока был среди агонов, и нанес удар, только когда получил преимущество. Нет никакого позора в… э-э-э… в стратегическом отступлении перед трусливой Гозтан! Как только мы найдем безопасное убежище, мы вернемся и отомстим за пэкьу.

У Тодьу загорелись глаза.

– Так ты говоришь, это будет как в тот день, когда мой дедушка вырвался из хватки Нобо Арагоза верхом на своем верном скакуне Кидии?

– Да-да, конечно! – с облегчением подхватил Нода. – Представь, что я твоя Кидия. Ну же, взбирайся на меня!

Успокоившись, что его поступок не будет выглядеть постыдным в глазах легендарного деда, Тодьу разбудил Дьану и велел ей готовиться к отъезду. Когда девочка стала спросонья что-то возражать, он грубо толкнул и обругал сестренку: именно так, по его представлениям, поступила бы их мать в отношении отца.

Когда Нода Ми на миг отвернулся, Тодьу нашарил под своим тюфяком маленький кожаный кошель и сунул во внутренний карман мехового жилета. Со времени смерти Кутанрово кошель этот пугающе быстро пустел, и мальчик не знал способа его пополнить.

Наконец дети оделись, и Нода Ми вывел их из шатра.

Останавливаясь время от времени, чтобы спрятаться от наро, которые выходили из палаток, дабы отлить или подраться, троица незамеченной выбралась из скопления шатров вокруг ставки пэкьу. Оказавшись среди руин старого Крифи, они пошли быстрее. Хотя единственным источником света служили звезды, Нода без труда находил дорогу, направляясь к ведущей на побережье извилистой тропе.

– Как ты видишь, куда идти? – спросил Тодьу, спотыкаясь в стремлении не отстать.

– Умный краснохвостый дятел никогда не кормится на одном только дереве, – пробормотал Нода.

Ответ показался юному пэкьу-тааса бессмысленным, и он хотел было попросить объяснений, однако Нода зашикал на него, побуждая детей идти еще быстрее.

За предыдущие три дня Нода Ми хорошенько разведал дорогу к берегу, тщательно просчитав различные варианты развития событий. Вследствие общего недостатка в Крифи способных нести службу воинов окрестности порта не патрулировались, а на песке теснилось множество рыбачьих шаланд, брошенных обитателями местных деревень, которых насильно забрали в рабочие отряды.

Большинство лодок было сломано, чтобы помешать перебежчикам воспользоваться ими, но Нода Ми спрятал среди обломков неповрежденное суденышко. Оно идеально подходило для них троих, да к тому же на борту имелся запас провизии, достаточный, чтобы добраться на Большой остров.

Прежде чем пересечь развалины городских стен, Нода снова остановился и потребовал, чтобы дети отдали ему все украшения и личные вещи: заколки из кости гаринафина, нефритовый кулон, который Дьана носила на кожаном ремешке на шее, и маленькую боевую палицу, с которой не расставался Тодьу.

Нода бросил все это на землю рядом с колодцем.

– Зачем ты это делаешь? – удивился мальчик. – Мне понадобится оружие, чтобы сражаться…

– Я буду твоим оружием, – успокоил его Нода. – Я ведь твоя Кидия, помнишь? Нам нужно оставить улики, чтобы сбить со следа Гозтан, когда поутру она бросится искать вас. Ну же, идемте!

Накануне побега Нода скинул в колодец два обезглавленных трупа, принадлежавших детям примерно одного возраста с Тодьу и Дьаной. Для пущего эффекта предатель добавил туда безголовое тело мужчины-дара сходного с ним самим телосложения. Он ухмыльнулся, представляя, какой начнется переполох, когда льуку обнаружат трупы. Даже если со временем варвары поймут, что это была инсценировка, и отправят в погоню гаринафинов, он вместе с заложниками окажется уже вне пределов досягаемости.

При виде побережья Нода возликовал в душе.

Он решил, что нет нужды без конца врать. Как только они выйдут в море, он сообщит детям, что везет их в качестве разменной монеты к бабушке, с которой они никогда не встречались раньше, – императрице Джиа. Если у детишек есть мозги, они поймут, что выбора у них нет, согласятся с планом и станут фигурами на доске его великой игры в дзамаки. Ну а если эти щенки заупрямятся, он прибегнет к более суровым мерам убеждения. Коли понадобится, он кинет строптивого Тодьу за борт и оставит одну лишь Дьану, которая до сих пор вела себя более покорно, чем брат, и не ставила действия Ноды под сомнение.

Его лодка показалась впереди, она мирно стояла, приткнувшись к берегу. Повсюду вокруг не было ни единого человека.

«Боги на моей стороне!»

– Живее! – подгонял детей Нода Ми. – Забирайтесь в лодку, а я ее оттолкну.

– Не понимаю, зачем нам лодка, – недовольно произнес Тодьу. Как и большинство льуку, он не особенно любил плавать. – Я думал, мы полетим на гаринафине, прямо как мой дедушка.

– Нам предстоит присоединиться к пиратам, – ответил Нода.

Он сбил колья, защищавшие лодку от плавучих бревен, уперся ногами в скалистое дно и, отдуваясь, стал толкать ее. Лодка медленно выбралась на чистую воду.

– Неужели к пиратам?

– Вот именно, вотан. – Нода хищно улыбнулся. – Они станут ядром твоей армии, во главе которой ты победно вернешься, чтобы забрать у Гозтан то, что принадлежит тебе по праву.

– Это будет так же славно, как когда мой дедушка перебил всех своих сестер и братьев, чтобы стать величайшим пэкьу народа льуку, – заявил Тодьу, явно воодушевленный подобной перспективой.

– Даже еще лучше, чем ты можешь представить, – хмыкнул Нода. – А теперь залезайте быстрее!

Тодьу юркнул в лодку и повернулся помочь Дьане. Но девочка, вместо того чтобы принять руку брата, вдруг обратилась к Ноде Ми с вопросом:

– Дядя Нода, а папа долго плакал после того, как мама умерла?

– Еще бы, – не думая, брякнул Нода, окрыленный успехом бегства. – Рыдал как ребенок.

Вопрос Дьаны вызвал в его памяти образ Тиму, безутешно оплакивающего эту варварку.

«Как трогательно!» Нода не удержался от презрительной ухмылки.

– И он завещал тебе заботиться о нас?

– Да, конечно! Ну же, залезай скорее!

Дьана кивнула, как если бы последний кусочек головоломки встал на место. Из-за облаков выглянула луна, и в ее свете на волнах четко отразились очертания шаланды.

Едва начав забираться в лодку, девочка вдруг остановилась. Глаза у нее округлись, и она указала на груду камней неподалеку:

– Ой, а кто это?

Нода стремительно повернулся и посмотрел в ту сторону. Из-за камней выглядывала какая-то женщина – судя по потрепанной одежде, из местных.

Нода выругался. Последнее, что ему сейчас требовалось, – это свидетели.

– Будь здесь, – бросил он Дьане, после чего устремился к женщине, выхватывая на бегу меч.

Женщина юркнула за камни.

Нода поднажал. Полуголодной крестьянке от него не уйти. Он запрыгнул на груду камней, воздев меч, и… замер. На другой стороне его поджидали десять воинов-льуку, выстроившихся полукругом.

Он резко развернулся. Другие воины, взявшиеся словно бы из ниоткуда, стояли между ним и лодкой. Его окружили со всех сторон.

Несколько льуку, хлюпая по воде, забрались в лодку и вытащили оттуда брыкающегося Тодьу. Дьаны в шаланде не было.

Девочка шла к нему, держа за руку шагающую рядом женщину.

Гозтан Рьото.

– Нода, – в ее голосе звучала скорее усталость, чем торжество, – твоим бесконечным предательствам пришел конец.

– Это она стоит за убийством пэкьу и тана Кутанрово! – закричал Нода, обращаясь к обступившим его воинам-льуку. – Отважные и мудрые господа, послушайте меня! Гозтан – честолюбивая предательница, желающая стать пэкьу! Она намерена устроить для себя вольготную жизнь, наслаждаясь туземной роскошью, и готова поступиться ради этого будущим вашего народа! Я только что раскрыл ее заговор и как раз искал вас, чтобы сообщить…

Гозтан вздохнула.

– Связать его, – спокойно распорядилась она.

У Ноды без труда выбили меч. Льуку схватили беглеца и, связав ему за спиной руки, поставили на колени перед Гозтан и Дьаной.

Нода прекратил сопротивляться. Он заметил, что среди воинов есть преданные сторонники Кутанрово, в том числе пара танов, которые во время стычки не выказали особого рвения.

«Шанс еще есть».

– Ты обвиняешься в государственной измене Укьу-Тааса, – объявила Гозтан. – А также в убийстве пэкьу Вадьу и тана-гаринафина Кутанрово. Что ты на это скажешь?

– Какие у тебя есть доказательства? – с вызовом осведомился Нода. – Я первый гаринафиний конюх пэкьу Вадьу, Преданный Пес Льуку. Я не виновен!

– Как смеешь ты осквернять память матери, упоминая ее имя? – спросила Дьана дрожащим голосом. – Мой отец был очевидцем твоего преступления и обвинил тебя в своем предсмертном письме.

– Ты о чем это толкуешь? – вскинулся Нода.

Голова у него гудела, как растревоженный улей.

«Чушь какая-то!»

Он не только пристально наблюдал за Тиму, пока тот выводил каждую букву, но и в общих чертах сочинил текст послания. Он заставил Тиму писать буквами зиндари, а не логограммами ано, потому что нелепо было бы представить себе императора, плавящего воск и вырезающего на нем символы в разгар битвы. Однако причина заключалась не только в этом: Нода также опасался какой-нибудь пакости со стороны Тиму при использовании логограмм – заложить некий тайный смысл в буквы зиндари было гораздо труднее.

– Мне следует похвалить юную пэкьу-тааса за то, что она оказалась такой смышленой, – сказала Гозтан.

Тан достала написанное кровью послание Тиму и передала клочок ткани Дьане.

Девочка подошла к связанному Ноде Ми, сунула ему под нос письмо и указала на нужную строчку:

– Прочти сам, что пишет мой отец.

– «Правитель должен править народом безупречно, как заботливый пастух, отринувший свой посох добрый ради слова убеждения», – прочел Нода Ми. – Ну и что с того? Обычный пример банальности, к которым так тяготел покойный император. Каким образом это меня уличает?

– Мой отец очень гордился мастерством в обращении с языком. Он никогда не допустил бы, чтобы фраза прозвучала некрасиво или бессмысленно, если бы не хотел таким образом скрыть между строк некое послание. Почему вдруг «посох добрый»?

Нода Ми, напрочь лишенный литературного вкуса, только непонимающе таращился на нее.

– Имя моего отца ведь означает «Добрый правитель», верно?

– Да, – подтвердил Нода. Хотя он не блистал ученостью, но аллюзия на стихотворение Кона Фиджи, из которого было взято имя Тиму, было одним из нескольких фактов, которые Вира Пин вбил ему в голову перед поездкой на переговоры с Джиа.

– Во фразе, которую ты прочитал, слово «добрый» намеренно отделено от «правитель», в точности как ты отделил от тела голову моего отца и унес ее, лишив его покоя даже после смерти, – проговорила Дьана с распухшими от слез глазами.

– Ха-ха-ха! – Деланый смех Ноды не убедил никого, даже его самого. Тем не менее он облизнул губы и продолжил говорить. Если ему удастся посеять тень сомнения среди воинов, преданных Кутанрово, он еще сумеет выкрутиться. – Возмутительно! Если такой образчик детской логики станет приниматься за доказательство, то никто не будет свободен от подозрений. Ты ядовитая змея, жалящая достойного человека ядом своего отравленного воображения.

Но Дьана не обратила на него внимания.

– Мой отец был эрудированным человеком и прекрасно владел писчим ножом… – Девочка едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, но решительно продолжила: – Мы с ним развлекались шарадами из логограмм. Не имея возможности написать это письмо логограммами, папа использовал технику фонетического шрифта, которая применяется иногда в шарадах для детей. Только посмотри, какое словосочетание заключено между словами «правитель» и «добрый»: «заботливый пастух, отринувший свой посох». Но какой в этом смысл? Что за пастух без посоха?

– Понятия не имею, что ты несешь, – заявил Нода Ми, однако лицо его побелело.

– Логограмма «пастух» пишется вот так. – Дьана опустилась на колени и слепила из ила логограмму. – Ее образуют три семантических корня: «посох с крюком» – справа, «погонщик» и «руно» – слева. Если мы удалим «посох», – она стерла рукой правую часть логограммы, – то получится «погонщик руна», а эта метафора применялась в древних сагах по отношению к пастушеским псам. И тем самым отец указывает на тебя, Преданного Пса Льуку, как на своего убийцу.

У Ноды аж голова пошла кругом. Он выругал себя за беспечность. Выходит, что Тиму, который непрерывно трясся и рыдал, сочиняя письмо, все это время обманывал его! Нода и представить себе не мог, чтобы император ухитрился вставить шараду с логограммами в записку, торопливо написанную буквами зиндари. Не происходя сам из ученой семьи, Нода Ми даже не допускал, что такое возможно.

Выражение презрения и ненависти на лицах верных Кутанрово воинов подсказали предателю, что замешательство его оказалось фатальным.

– Прошу тебя, мудрая тан-гаринафин, ты должна понять, что это всего лишь досадная ошибка! Юная пэкьу-тааса слишком многое пытается вычитать в последних словах императора. Как мог я быть убийцей, если лишился сознания почти сразу после того, как мы приехали в Киго-Йезу?

– Но ты же только что сказал мне, что отец оплакивал мать, – возразила Дьана. – И завещал тебе заботиться о нас. Ложь, нагроможденная на ложь, непременно рассыплется. Я проверяла тебя.

Нода почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. В отчаянии он уткнулся лбом в землю.

– Каюсь, я соврал из страха, – пролепетал он, отплевывая песок. – На самом деле Кутанрово составила заговор против пэкьу и императора! Я пытался остановить ее, но не смог. Клянусь, я стремился спасти пэкьу и императора…

– А почему ты раскрыл роль Кутанрово в заговоре только сейчас? – холодно осведомилась Гозтан.

– Да потому… потому что был перепуган. – Нода бросил взгляд на сердитые физиономии окружавших его воинов-льуку. – Боялся, что преданные злой Кутанрово люди убьют меня за то, что я обличил их вождя!

Он извивался, словно червяк, норовя как можно чаще стукаться лбом о землю у ног Гозтан.

– Ты прав: Кутанрово и впрямь устроила заговор против пэкьу и императора, – ответила Гозтан. – Но ты тоже был среди заговорщиков.

Дьана в очередной раз взяла письмо отца и прочитала:

– «Только в мгновения суровых испытаний способны мы узреть правду, что таится глубоко в сердце у человека». А помнишь, как там дальше? «Так луч лунного света озаряет призрачные пушинки, тонущие в спокойной воде на дне колодца и плачущие безмолвно». Известно ли тебе, что имел в виду мой отец и кого из классиков он цитировал?

Нода Ми растерянно замотал головой.

– На самом деле мудрецы ано тут ни при чем, – пояснила Гозтан. – Это перефразированная строчка из стихотворения Воку Фирны, моего покойного друга и доверенного лица императора. Воку нравилось сочинять стихи на классическом ано, но он наполнял их образами и мифами льуку. Среди нашего народа луна известна как рот богини Нальуфин Жестокосердной. Воку Фирна иногда использовал образ освещаемого луной колодца с мертвецами как аллегорию для Кутанрово, потому что она была таном Стаи Нальуфин. Какая ирония, что Преданный Пес Льуку так плохо знаком с нашими традициями.

Нода Ми не ответил. Ему всегда недосуг было вникать во все эти мифы и легенды льуку, и в результате Тиму воспользовался его невежеством.

– Император поместил твое имя в том же самом абзаце, где подразумевается Кутанрово, – произнесла Гозтан голосом ровным, но непреклонным. – Именно там, где он описывает, как враги напали на него и на пэкьу. Таким образом император указывает, что заговорщиками были вы с Кутанрово.

– Нет! Нет, пожалуйста…

– Когда Заза-тика пришла со своими подозрениями ко мне, – продолжила тан, – я, честно говоря, поначалу не слишком ей поверила. Было весьма сомнительно, что обвинения через шарады сумеют убедить других танов. Поэтому мне пришлось создать впечатление, что никто за тобой не наблюдает, и посмотреть, как ты поступишь. Пэкьу-тааса проявила недюжинную храбрость, согласившись послужить приманкой. Как в случае с волком, притворяющимся собакой, тебе следовало только дать время, чтобы ты обнаружил истинную свою личину.

В этот миг несколько воинов-льуку, обыскивавших шаланду, издали крики ужаса и ярости. Вскоре они вернулись к остальным и с трепетом предъявили свои находки.

Три человеческие головы, законсервированные при помощи извести, покоились рядком на песке. Лица Танванаки и Кутанрово были искажены, а глаза их широко открыты, словно бы все еще пылая ненавистью к врагам. Лицо Тиму, напротив, представляло собой маску безмятежности. Разрыдавшись, Дьана подскочила к головам родителей и прижала их к груди.

Никто из наблюдавших эту душераздирающую сцену не произнес ни слова.

Наконец Гозтан нарушила молчание:

– Ты замышлял вместе с Кутанрово убийство пэкьу, но, как я подозреваю, по своему обыкновению, предал сообщницу во имя неких личных выгод. План твой мне до конца не ясен, однако это не важно. Главное, что вина доказана…

– Я могу оказаться тебе полезным! – вскричал Нода Ми. – Могу помочь тебе умиротворить местных и стать пэкьу! Послушай, у меня есть множество плодотворных идей, как при помощи этих детей вынудить императрицу Джиа принять твои условия. Если ты сделаешь меня своим советником, Укьу-Тааса снова станет великим, даже не сомневайся! Клянусь всеми богами, что отныне я буду хранить верность…

– Не стоит клясться понапрасну: предательство у тебя в крови, – заявила Гозтан.

После чего она без всякого предупреждения взмахнула своей секирой, именуемой Гаслира-сата, и навеки прекратила вопли Ноды Ми, размозжив тому череп. Кровь, осколки костей и ошметки мозга окатили Гозтан и коленопреклоненную Дьану, которая все так же плакала, прижимая к себе останки родителей. Ни девочка, ни тан даже не пошевелились, чтобы стереть кровавые следы.

На рассвете таны и воины, как здоровые, так и страдающие от безумия тольусы, собрались на морском берегу, чтобы выслушать рассказ Гозтан о предательстве Ноды Ми в Киго-Йезу.

По островам Руи и Дасу были разосланы гонцы, дабы отозвать бесчинствующие там банды воинов. Отрубленные головы Кутанрово, Танванаки и Тиму воссоединили с туловищами и возложили на сделанные из веток погребальные курганы. По окончании должного периода траура тела погибших были перенесены в глухие места, чтобы началось их пэдиато савага.

– У тебя тяжело на душе, – заметила Гозтан.

Дьана в ответ издала что-то среднее между смешком и всхлипом. И пояснила:

– Еще бы. От мысли, что злодейка, убившая моих родителей, удостоена равных с ними почестей, у меня все внутри аж переворачивается.

– Положение тана Кутанрово обязывает…

– Не надо объяснений. – Дьана тяжело вздохнула. – Я дочь своей матери. И все прекрасно понимаю.

Накануне вечером, после того как Нода Ми во всем признался и был казнен, те из танов льуку, кто поддерживали Кутанрово, заключили с Гозтан соглашение. Правде о покушении Кутанрово на Танванаки предстояло остаться сокрытой, по крайней мере до поры до времени, и Гозтан обещала не производить дальнейших попыток выявить других участников заговора. В обмен на это таны из числа непреклонных обещали убедить своих сторонников поддержать Гозтан, провозгласив ту первым таном среди равных и назначив ее опекуншей юных пэкьу-тааса.

Подобного рода компромисс, пусть и весьма зыбкий, был самым действенным способом избежать междоусобной розни среди льуку в Укьу-Тааса.

– Живые нуждаются в мире больше, чем мертвые в справедливости, – пробормотала Дьана. – Но мне нужно время для скорби.

– Мое сердце бьется в такт с твоим, вотан, – промолвила Гозтан голосом ласковым, но твердым. – Однако скорбь – это роскошь, которую пэкьу Укьу-Тааса не вправе позволить себе сейчас.

– Пэкьу?! – Дьана в изумлении посмотрела на нее. – Ты хочешь сказать, что…

– Согласись, что твоему брату нельзя передать сигнальное копье народа Укьу-Тааса.

Дьана неохотно кивнула. Ум Тодьу, и без того подточенный жаждой тольусы – даже родные не подозревали, что он пристрастился к «улучшенной» тольусе, поставляемой Кутанрово, – окончательно помутился под грузом открытий минувшей ночи. Еще бы, ведь столько всего вдруг выяснилось: Кутанрово, отважная воительница, в которой он видел воплощение всех доблестей льуку, злоумышляла против его матери; Тиму, кровного родства с которым он всегда стыдился, сумел отомстить за жену, написав письмо собственной кровью; Нода Ми, единственный из всех туземцев, кому Тодьу доверял, пытался использовать их с сестрой как охотничьи трофеи… Несчастный мальчик впал в буйство, бросался на караульных и орал, что отомстит за мать, убив всех, кто подвернется под руку. У Гозтан не осталось иного выбора, кроме как велеть связать Тодьу и заткнуть ему рот кляпом.

– Зиму нам не пережить, – сказала Гозтан. – Хранилища зерна и мяса пусты, наши воины и гаринафины больны. Перед лицом угрозы голодной смерти местное население наверняка поднимет восстание. Все льуку в Дара погибнут, и многие из туземцев тоже умрут. Тебе предстоит проложить новый курс для Укьу-Тааса.

– Неужели мне? – Дьана бросила взгляд на стоявшую рядом могучую женщину, и глаза ее задержались на ужасном боевом топоре в руке Гозтан: то была знаменитая секира Гаслира-сата, Укус Мира.

Уловив в голосе девочки страх, тан вздохнула. После всего случившегося сложно было винить бедняжку за подозрительность.

– Тебе нет нужды бояться меня. Я не вынашиваю честолюбивых планов. Я верно служила твоей матери, а до этого ее отцу, твоему дедушке. А теперь буду служить и давать советы тебе.

– Потому что я маленькая и мною легко манипулировать?

– Вовсе нет. – Гозтан помолчала, приводя мысли в порядок. – Знаешь, мы с твоей мамой познакомились, когда она была примерно одного с тобой возраста. И даже тогда я разглядела в ней два качества, сказавших мне, что из нее получится достойная пэкьу. Ты одной с ней природы.

– И какие же это два качества? Ага, знаю: искусство гаринафиньего наездника и харизма полководца? К несчастью, я не обладаю ни тем ни другим.

– А вот и не угадала. Во-первых, Танванаки умела отличать истинные истории от ложных. Во-вторых, она обладала состраданием, способностью видеть мир глазами других людей, чувствовать то, что чувствуют они.

Дьана невесело рассмеялась:

– И тем не менее мама не смогла распознать ложь Кутанрово, а также почувствовать, как чувствовал это папа, что Укьу-Тааса катится в пропасть.

– Не смогла, потому что ей не хватало еще более важного качества, которым в достатке был наделен твой отец. – Дьана вопросительно посмотрела на Гозтан, и та пояснила: – Мужества быть верным собственной природе.

Девочка тяжело вздохнула и отвела взгляд.

– Твоя мать жила в тени своего великого отца, веря, что исполняет его мечту о превосходстве льуку, – продолжила Гозтан. – Боясь показаться слабой, она очерствела сердцем, не обращая внимания на страдания местного населения, и добровольно закрыла глаза на последствия своих поступков.

– Я дочь своей матери, – сказала Дьана.

– Но также и своего отца.

Вокруг крупнейшего из погребальных курганов, на котором возлежала Танванаки, расставили кактусовые барабаны. Шаманы танцевали вокруг покойницы, воспевая подвиги пэкьу и стуча в барабаны. Поскольку Танванаки не оставила духовного портрета, эти голосовые картины призваны были подвести итог ее жизни. Голос Вспышки Гаринафина, слившийся теперь с ветром, отныне смолк навсегда.

– И в какую же сторону направлены тогда твои амбиции, если не к власти? – вдруг спросила Дьана.

– Ну, я бы не назвала это амбициями. Неподходящее слово. Скорее уж, устремления, – ответила Гозтан.

Она вернулась мыслями к жизни в Укьу, к тем дням, когда сражалась сначала за освобождение своего клана из-под ига надменных агонских танов, а потом во имя избавления от притеснений адмирала Криты. Гозтан помнила тот судьбоносный момент, когда пэкьу Тенрьо впервые обрисовал мечту о новой родине льуку в богатом плодородном Дара. На память ей пришла та ночь, когда она рассталась с единственным сыном, которого воспитала наполовину льуку, наполовину дара, и отправила его в большой мир на поиски дома.

Гозтан вспомнилась и другая ночь, когда на палубе города-корабля капитана Датамы она вела разговор с чужаком из Дара, чьи истории и чаяния были столь схожими с ее собственными, а вовсе не такими, каких следует ожидать от непреклонного врага.

Если нам не суждено вернуться домой, то следует научиться жить вместе, мирно. Не знаю, существует ли на самом деле рай, но мы можем попытаться вместе его построить.

Гозтан не могла поручиться, что в точности запомнила слова Оги Кидосу. Как-никак все это было очень давно. Время имеет свойство изменять воспоминания, подобно тому как изменяет берег неуемное море, делая гладким то, что прежде было шершавым.

Ладонь ее крепче стиснула рукоять Гаслира-саты, пальцы гладили твердые грани.

– Я хочу… – Гозтан замялась, подыскивая правильные слова, – чтобы льуку, живущие в Дара, и коренное население стали единым народом Укьу-Тааса. Кутанрово видела в этом предательство нашего племени, но мне кажется, что это единственное видение будущего, которое достойно духа льуку.

Дьана кивнула:

– Я понимаю. Ты говоришь о необходимости понять друг друга, преодолев старую вражду, и создать на новых принципах государство, где всем будет хорошо. У народа моего отца есть очень подходящее для твоих устремлений слово – «мутагэ».

– Мутагэ? Любопытно. Воку Фирна не так объяснял мне его значение… Но я вижу, что оно вполне подходит.

– Мой папа, как в свою очередь и его отец, император Рагин, мой дедушка, был склонен к новому прочтению классики… Ты поклялась верно служить мне. Но откуда ты знаешь, что я поддержу твои устремления относительно будущего народа Укьу-Тааса?

– Такова твоя природа, – сказала Гозтан.

– Ну что ж. – Дьана улыбнулась. – В этом отношении мы с тобой и впрямь мыслим одинаково.

Гозтан повернулась к Дьане лицом, подняла обе руки и скрестила их в запястьях. Девочка приняла салют со спокойным достоинством, так, как это и полагается новой пэкьу.

– Отец перед смертью дал нам совет, как следует поступить дальше, – вдруг проговорила Дьана.

В ответ на удивленный взгляд тана юная пэкьу достала написанное кровью письмо Тиму и прочитала:

– «Несите наследие своего отца и надейтесь, что оно просияет в ваших руках, как ледяная тольуса».

Гозтан недоуменно покачала головой:

– Что-то я не возьму в толк, о чем речь.

– На местном языке тольуса именуется «дзоми», – так назвал растение великий ученый Луан Цзиаджи. На классическом ано это слово означает «жемчужина огня». Но если лед устранит огонь, в наших руках останется только жемчужина.

Гозтан в волнении смотрела на пэкьу, по-прежнему не понимая, к чему та клонит.

– Имя моего дяди Фиро, императора Дара, означает «Жемчужина-На-Ладони». Отец всегда говорил, что, в отличие от моей непреклонной бабушки, его брат щедро наделен милосердием, к которому можно воззвать. Обратиться следует к моему дяде, а вовсе не к бабушке – это единственный наш шанс сдаться, не потеряв все.

Гозтан почувствовала, как по телу у нее разливается волна облегчения.

– Представляю, какой шум поднимется, – заметила она. – Много голосов раздастся против этого предложения, со стороны как льуку, так и туземцев. Последователям Кутанрово капитуляция перед Троном Одуванчика кажется хуже смерти, а перебежчики из числа местных, предавшие соплеменников, едва ли захотят держать ответ за свои поступки.

– Исправлять допущенные родителями ошибки всегда нелегко, – заявила Дьана, и в ее юном голосе прозвучали стальные нотки. – Так ты со мной?

– Ну конечно, можешь всегда на меня рассчитывать.

– «Отныне весь народ Укьу-Тааса на вашем попечении, а потому никогда не забывайте, что следует поступать правильно», – прочитала Дьана заключительную фразу из предсмертного послания Тиму на клочке шелка. – И тут не содержится никакой загадки.