Крифи, одиннадцатый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы

Ни свет, ни ветер не проникали в сырую подземную камеру, где в спертом воздухе стоял густой смрад испражнений и гнили. Чтобы не касаться покрывавшей пол липкой жижи, узник сидел на корточках на сплетенном из костей импровизированном плоту. Часть костей принадлежала погибшим детенышам гаринафинов: их держали здесь в заложниках, чтобы обеспечить повиновение родителей, – для этого изначально и предназначалась темница. Другие кости, более тонкие и хрупкие, остались от людей, угодивших в заточение в первые дни кампании Кутанрово по очищению Укьу-Тааса от туземного влияния, когда быстрые казни не вошли еще в повседневный обиход.

Тело пленника покрывали язвы. Прошло немало времени с тех пор, как ему в последний раз давали воду и пищу. Он пытался заглушать голод и жажду, выкапывая из грязи червей и личинок, но даже они, видимо осознав опасность его соседства, куда-то попрятались.

Он был всего лишь простым членом рабочей бригады, но все равно не смог ускользнуть от внимания Кутанрово. Кто-то донес, что он пытался вырезать из грязи логограмму, и вот он оказался здесь, лишенный возможности лицезреть Око Кудьуфин и черпать утешение в дыхании повелителя Киджи, забытый всеми и оставленный гнить.

Темнота не мешала пленнику. Набирая пригоршни грязи, он выстраивал их кучками по краю грубой стены, а потом на ощупь формировал из них логограммы:

Бредет среди развалин отощавший скот, Нет соков новых, дабы возродиться, у земли.

Уж никогда не выйдет в море ветхий флот, Стоят, приткнувшись к берегу, большие корабли.

Не теплится давно в домах очаг, И некому кормить гаринафинов. В заброшенных полях посев зачах, Покуда рыщут по стране юнцы с дубиной.

Рекою льется в ритуалах кровь, А наро-вотаны и таны только бредят, В навеянных тольусой сладких снах О временах былых и славных грезят.

Средь призраков гор, островов и рек, В краю, едва живом от угнетенья, За гроздью ягод тянет человек Трясущуюся руку в жажде облегченья.

В плаще из черепов и с дикими очами Шаманка верещит, зовя войну вести. Туземка ищет ракушки на берегу ночами В надежде что-нибудь съедобное найти.

Орел, птах древний и бесчеловечный, Парит в своей гордыне в высоте. Он видит, как растет курган костей извечный, Но не снисходит к нашей суете.

Чрез мир и океан, за бурей, что стеной встает, Плывут киты в пучине беспросветной. Им дела нет до наших бед, рыдает кто иль жнет, Как и до нашей формы переменной.

Он закончил лепить последнюю логограмму и дрожащими пальцами провел по тексту стихотворения. Пусть и написанное логограммами ано, оно не следовало классическим традициям Дара и не могло быть изваяно туземным поэтом. Было бы очень любопытно узнать, что скажут о его произведении ученые с Большого острова. Ему страшно хотелось поболтать с поэтами из Мюнинга и Сарузы, посидеть рядом, потягивая ароматный чай и разгадывая шарады, разделить с ними любовь к древней форме, преображающейся с каждым новым поколением…

Но этому, увы, не суждено случиться. Вместе со своими соплеменниками он пересек океан в надежде исполнить давнюю мечту льуку, но где-то посреди пути эта мечта трансформировалась для него в нечто иное. Он полюбил эту страну, ее народ, ее культуру и искусство. Вместо того чтобы завоевывать, он возжелал… принадлежать к ней.

Вот почему его и заточили в темницу. И теперь казалось, что этой его новой мечте, равно как и мечте пэкьу Тенрьо Роатана о создании за океаном великой империи, не суждено воплотиться в жизнь. Сердце пленника ныло от боли, острой и тупой одновременно.

Ему оставалось лишь гадать, почему с недавних пор о нем забыли – было ли то случайностью или же намеренным решением. Поначалу он кричал и стучал в дверь камеры, стараясь привлечь внимание тюремщиков. Но теперь у него не хватало сил даже подняться по скользкому склону до двери, а из пересохшей глотки не вырывалось ни звука.

За дерзость хранить память этой страны, за стремление стать частью живого ее сердца, а не всего лишь шрамом на ее теле, за попытку писать стихи Кутанрово заклеймила его как предателя.

И вот теперь это последнее стихотворение окажется всем, что останется после него.

Проведя в последний раз рукой по логограммам, чтобы запомнить их красоту, Воку Фирна смежил веки и попытался снова погрузиться в грезы.

У Танванаки возникло ощущение, что в последнее время она только и делала, что кричала.

За минувшие недели безумие тольусы приняло еще более тяжкую форму. Вместо того чтобы постепенно выйти из-под действия дурмана, больные становились все более буйными. Некоторые рвали себе глотку или бились о стену, раскалывая череп, другие набрасывались на охрану, и успокоить их мог только смертельный удар. У Гозтан не осталось иного выбора, кроме как сковывать и связывать остальных ради их же безопасности. В этом состоянии несчастные отказывались есть и пить и требовали лишь тольусы. В конце концов, чтобы они не умерли от изнеможения, Гозтан приходилось давать им тольусу с острова Дасу. Та в достаточной степени успокаивала несчастных, чтобы они начинали принимать пищу, но ягоды, лишенные мощного действия улучшенной тольусы, вновь обостряли в больных желание и утягивали их еще глубже в пучину безумия.

Даже гаринафины выказывали признаки тяги к измененной тольусе. Нескольких животных, взбесившихся, когда им отказали в наркотике, пришлось убить. Другие сделались более строптивыми и нервными. Становилось ясно, что рано или поздно сердце военной машины льуку полностью перестанет биться, – это лишь вопрос времени.

А теперь еще в довершение ко всему новая напасть, как будто этого мало. От последнего сообщения Кутанрово кровь закипела у Танванаки в жилах.

– Что ты имеешь в виду, говоря, что у нас на исходе продовольствие?

– Это вина туземных чиновников, – заявила Кутанрово. – Докладывая мне о размерах собранного урожая и состоянии скота, они напропалую врали.

– Вряд ли стоит винить в этом их, – ядовито заметила Гозтан. – Они знали, что ты хочешь услышать, а потому просто следовали твоему примеру и, как ты выражаешься, «корректировали факты». Да скажи эти люди правду, их бы высекли или даже казнили.

– И вдобавок мы потеряли все полученное в качестве дани зерно… – Танванаки выругалась. – Как такое могло случиться? А что насчет той земли, которую ты отвоевала у моря? Хотя бы скот мы прокормить сможем?

Кутанрово отрицательно покачала головой:

– Нет, погода в этом году не задалась. Да к тому же на отвоеванной у моря земле выросла трава, от которой коровы и овцы болеют…

– Да любой местный крестьянин объяснил бы тебе, что такие соленые почвы не способны родить зерновые или траву, пригодную для скота, – перебила ее Гозтан. – Но поскольку ты казнила всех, кто осмеливался перечить…

– Те, кто возражали, были вредителями из числа дара-рааки, – обиженно возразила Кутанрово. – Нам пришлось забить больше обычного животных из стад, чтобы накормить воинов, а когда и этого не хватило, мы пошарили в кладовых, где туземцы хранят зерно. Только благодаря тому, что я продолжаю проводить торжественные церемонии, хотя теперь, без тольусы, они уже не такие успешные, удается подпитывать дух льуку, поддерживать воинов вопреки скудным рационам…

– А как же туземцы? – громогласно спросила Танванаки. – Если наши воины съели все зимние запасы селян, то чем же будут питаться они сами?

– Туземцы – это не наша забота, – произнесла Кутанрово с выражением упрямства на лице.

– Я, вообще-то, сделала их твоей заботой. И приказала тебе продолжать кормить местное население!

– Естественно, им придется отступить на второй план перед нуждами наших людей, – неохотно процедила Кутанрово. – По причине неверия туземцев в дух льуку произошли некоторые досадные события…

У Гозтан не хватило сил сдерживаться далее.

– По причине голода стали вспыхивать многочисленные бунты, – без обиняков заявила она. – А то, как ты на это отреагировала, только подлило масла в огонь.

Танванаки нахмурилась.

– За жалобами местных на лишения почти всегда кроются лень и недостаток воображения, а не настоящая нужда, – упорно гнула свое Кутанрово, нимало не смущенная обвинениями Гозтан. – Урожай в этом году был хуже обычного по вине грязноногих, которые проявили нерасторопность…

– Сложно ухаживать за посевами, когда крестьян в разгар сельскохозяйственного сезона вдруг сгоняют засыпать море нарубленным в горах камнем, – заметила Гозтан.

Но Кутанрово на нее даже не посмотрела. Она по-прежнему обращалась лишь к Танванаки:

– Но, памятуя, вотан, о твоем наказе поддерживать в этих никчемных созданиях жизнь, я отдала распоряжение: если жители какой-нибудь деревни и вправду не могут сами прокормиться, они получат еду от нас. Позволь тебе напомнить, что на меня была также возложена сложная и… весьма деликатная миссия заботиться о пораженных безумием тольусы и поддерживать дух льуку. Однако я выкраивала время и тратила силы на то, чтобы изыскать хитрые способы не дать туземным свиньям сдохнуть. Например, местные могли пойти добровольцами в рабочие отряды. И в уплату за свой труд получать еду.

– Почему бы не рассказать пэкьу, какую именно работу приходилось выполнять членам этих отрядов, чтобы получить свой паек? – накинулась на нее Гозтан, чье лицо пылало от гнева.

Танванаки ждала.

Кутанрово пожала плечами.

– Я велела Ноде Ми и Вире Пину организовать рабочие отряды для изготовления утесных машин…

– Убойных клеток, ты имеешь в виду? – У Танванаки округлились глаза. – Но одна из уступок, на которые мы пошли, заключая мирный договор, касалась…

Однако Кутанрово лишь беспечно отмахнулась:

– Кого волнует, что мы там пообещали дара-рааки? Одного намека на эти клетки хватило, чтобы Джиа запросила мира; они и на будущее охладят пыл дара-рааки. Такие штуки нам просто необходимы.

Танванаки трясло от демонстративной наглости Кутанрово, посмевшей нарушить не только мирный договор, но и личный приказ пэкьу. Вернув опальную Гозтан к власти, Танванаки пообещала своей верной соратнице, что эти машины убийства не будут построены.

– Даже… даже если создание машин казалось тебе хорошей идеей, все следовало делать втайне! Стоит лишь туземцам узнать про них, как тут же вспыхнет восстание! Как надеялась ты удержать это в секрете, если сгоняла для их изготовления рабочие отряды со всего Укьу-Тааса?

– Рабам сообщили, что это клетки для ловли китов, – заявила Кутанрово и хихикнула. – К тому же они слишком глупы, чтобы понять, что вообще строят. Теперь по поводу еды. Не имея возможности давать им говядину, баранину или зерно, я провернула еще один хитроумный трюк.

Танванаки посмотрела на самодовольно ухмыляющуюся Кутанрово, и сердце ее словно бы сдавили ледяные пальцы.

– Выкладывай.

– Начала я с тел ритуальных жертв. Они хоть малость и подпортились, но, если поварить их подольше, мясо становится вполне съедобным, а запах легко отбить при помощи перца и кокоса. Когда трупы закончились, я ввела систему дневной выработки. Любой, кто не выполнял установленную норму, подлежал казни и шел на ужин остальным…

Хотя Кутанрово рассказывала это самым будничным тоном, на Танванаки нахлынула волна ужаса. Она отвернулась, и ее вырвало. Когда пэкьу наконец оправилась, лицо ее было серым.

– Как… что… почему ты решила, что это приемлемый выход?

Кутанрово растерялась:

– Вотан, но ты ведь сама настаивала, что местных нужно кормить! Как по мне, так пусть бы эти свиньи сдохли с голоду или набивали себе брюхо грязью и навозом, – в любом случае, это не сильно отличается от обычной их еды. Но раз уж ты решила быть милосердной, я подумала, зачем же пропадать хорошему мясу…

– Даже ты не можешь отрицать, что не понимала, насколько отвратителен твой поступок, – перебила ее Гозтан срывающимся от гнева голосом. – Заставлять подневольных людей строить машину, которая предназначена для их же массового убийства… Да ты… ты просто чудовище…

– Если это тебя утешит, то ни одну из машин мы так и не закончили, – буркнула Кутанрово, и в голосе ее прозвучало сожаление. – То ли чертежи Ноды Ми оказались никуда не годными, то ли рабочие что-то напортачили. Но первая клетка развалилась еще до того, как ее успели закончить…

– Как тебе сошла с рук кормежка рабочих человеческим мясом? – вмешалась Танванаки.

– А, пустяки. Ты переоцениваешь способность рабов различать вкусы…

Гозтан была сыта по горло наглостью и бахвальством соперницы. А потому решила внести ясность:

– Чтобы замаскировать происхождение пищи, тан Кутанрово велела надсмотрщикам дробить трупы до состояния месива. Поначалу туземцы выполняли работу, и ели мясо, и даже благодарили льуку, не зная, что именно они строят и что едят. Но потом один из поваров проявил беспечность, и в жарко`м нашлась целиковая детская ручка. Тогда рабочие все поняли и взбунтовались. Они захватили охранников, которые признались в истинном предназначении машин…

– У меня не оставалось иного выбора, кроме как подавить беспорядки в зародыше, – заявила Кутанрово. – Однако, поскольку многие из моих воинов слегли с безумием тольусы, мне пришлось полагаться на бойцов из числа соглашателей. От них оказалось намного меньше проку, нежели я рассчитывала, и, между прочим, это тан Гозтан в ответе за то, что некоторым рабочим удалось сбежать.

– Даже трезвые воины ослабли от скудных рационов, – произнесла Гозтан холодно и жестко. – К тому же разве можно ожидать, что менее сотни солдат сумеют сдержать напор четырех тысяч рабочих, которым нечего терять?

Танванаки сокрушенно посмотрела на Кутанрово:

– Я просила тебя сохранять порядок, ты же достигла совершенно противоположного результата. Когда слухи о твоих деяниях разлетятся среди местных…

– Мне двуногие свиньи не страшны! – воскликнула Кутанрово. – Вотан, ты ведешь себя так, будто покормить туземцев их же собственным мясом – просто ужас какое преступление, тогда как пэкьу-вотан предлагал некогда то же самое…

– Хватит уже ставить мне в пример отца…

– Ты размякла из-за своего туземного наложника, и мой долг – постоянно напоминать про великого Тенрьо Роатана, чтобы наполнить тебя его духом…

Не выдержав, Танванаки прыгнула на Кутанрово и повалила ту на землю. Придавив ее своим телом, она сомкнула пальцы на шее противницы. Пока тан-гаринафин хватала ртом воздух, а руки ее пытались разжать железную хватку пэкьу, Танванаки наклонилась к самому лицу Кутанрово.

– Ты продолжаешь терзать меня именем отца, но не понимаешь разницы между его миром и нашим, – прорычала она. – Отец пугал туземцев каннибализмом, когда имел под рукой тысячи воинов и дюжины гаринафинов, готовых подкрепить его волю, а туземцы тогда еще верили, что покорность способна обеспечить им толику милосердия, а может, даже и мирное сосуществование.

У Кутанрово глаза вылезли из орбит, челюсть отвисла, а язык вывалился наружу. Но поскольку пэкьу не разжимала рук, все ее попытки сопротивляться постепенно слабели.

– Сколько есть у нас воинов, еще способных сражаться, не пребывающих в мо`роке тольусы? Сколько гаринафинов пережили бойню у острова Полумесяца? Ты можешь тешиться собственными фантазиями о превращении туземцев в армию безвольных отбросов в результате кампании запугивания, но даже смирные овцы начинают кусаться, если загнать их в угол. А всеобщее восстание нас прикончит, неужели ты этого не понимаешь? Ты и правда такая дура?

Наконец, когда движения Кутанрово сделались вялыми, а руки безвольно упали на землю, Гозтан подошла к Танванаки и мягко коснулась ее плеча:

– Отпусти ее, вотан. И так уже слишком многие умерли.

Какое-то время казалось, что Танванаки не внемлет Гозтан. Но потом она вдруг разжала хватку и встала. Кутанрово захрипела и закашлялась, когда воздух, так надолго перекрытый, снова хлынул ей в легкие.

– Ты дура самой опасной породы, – сказала Танванаки, отступая в сторону. – Из тех, кто верит в собственную ложь. Ты полагала, будто действуешь во благо льуку и Укьу-Тааса, и только по этой причине я тебя пощажу…

Она остановилась, охваченная приступом ненависти к самой себе.

Ты хоть способна видеть настоящий мир за пределами Большого шатра?

Слова Тиму жгли, как пощечина. Это она дура самой опасной породы; это она считала, что действует во благо льуку; это она поверила в собственную ложь. Пока Кутанрово приближала катастрофу, она, пэкьу Танванаки, сидела сложа руки, словно бы парализованная страхом и надеждой, вместо того чтобы совершить единственный правильный шаг – посмотреть в лицо реальности.

Кутанрово отдувалась, лежа на земле, и понемногу приходила в себя.

– Если вспыхнет всеобщее восстание, сколько мы протянем? – обратилась Танванаки к Гозтан.

– Формально по причине безумия тольусы мы лишились половины своих сил, – ответила Гозтан. – Но на деле все обстоит гораздо хуже, потому как среди больных – большинство танов и наро-вотанов, а в сердцах здоровых воинов поселился страх, что боги гневаются на нас.

– А что туземные гарнизоны?

– Местное население ненавидит их почти так же сильно, как и нас, поэтому пока они сохраняют покорность. Но я подозреваю, что, как только наши планы насчет убийственных машин станут известны и вспыхнет всеобщий бунт, многие из туземных солдат в стремлении сохранить собственную шкуру примкнут к повстанцам.

– Мы должны дать местным надежду – хоть как-то ослабить напряжение, – раздумчиво проговорила Танванаки, ходя вокруг шатра.

Теперь, когда она приняла наконец несокрушимую действительность, в ее члены словно бы влились новые силы. Она по-прежнему пэкьу, ее долг – заботиться о благе Укьу-Тааса.

«Думай! Чего хотят туземцы?»

– Сожгите убийственные машины и разломайте их в присутствии как можно большего числа очевидцев. Нам нужен козел отпущения… Возложите всю вину за машины и за кормление людей трупами на Виру Пина и Ноду Ми. Снимите с этих двоих заживо кожу и пронесите ее по островам, чтобы утолить народный гнев.

Гозтан кивнула.

– Пошлите Тиму в поездку по островам Руи и Дасу, чтобы еще больше успокоить народ, – продолжила Танванаки. – Дайте людям знать: мне очень жаль, что я позволила Ноде, Вире и Кутанрово ввести меня в заблуждение…

– Вотан, нет! – Кутанрово с трудом села. – Ты не можешь проявлять такую слабость…

– Молчать! – бросила Танванаки. – Единственная причина, по которой я прямо сейчас не бросаю тебя в темницу, кроется в том, что слишком много воинов слегли с безумием тольусы и каждый боеспособный льуку у нас на счету.

Кутанрово с ненавистью воззрилась на Гозтан:

– Это ложные советы малодушных советников вроде тебя сбили пэкьу с прямого пути…

Танванаки подошла поближе и угрожающе нависла над ней. Кутанрово вздрогнула.

– Не будь ты льуку, это тебя ободрали бы заживо и твою кожу пронесли по Укьу-Тааса. И проку от этого, честное слово, было бы больше, – процедила Танванаки. Потом она снова обратилась к Гозтан: – Забить оставшийся скот и распределить мясо по туземным деревням. Остается лишь надеяться, что нам удастся отсрочить восстание на достаточный срок, чтобы мы успели попросить Джиа о новой помощи.

– Попросить? – Даже Гозтан удивилась. – Но ты же сама сказала, что Джиа не проявит милости, стоит лишь ей узнать о нашем истинном положении.

– Попросить? Нет, вотан, – прохрипела Кутанрово, в которой отчаяние пересилило страх перед Танванаки. – Ты, видно, оговорилась. Надо не просить, а требовать и угрожать…

– Я имела в виду именно то, что сказала, – спокойно промолвила Танванаки и с горькой улыбкой посмотрела на Кутанрово и Гозтан. – Неужели вы не поняли? Думаете, для Джиа это станет сюрпризом? Ничего подобного, таков изначально был ее план. Мы попали в зависимость от ее дани, а потом и от ее тольусы. Наши угрозы никогда не пугали императрицу, она просто не хотела, чтобы дара умирали напрасно. Все, что ей требовалось, – это собрать урожай усовершенствованной тольусы, и тогда, как она знала, Укьу-Тааса не станет через месяц. Нам нечем угрожать Джиа: даже позорное убийство заложников на сей раз ее не впечатлит. Какой прок от всех этих угроз, если наши воины валяются в навеянных тольусой грезах! Не запустив ни единого воздушного корабля или гаринафина, она ловко прижала нас к ногтю. Джиа куда более блестящий стратег, чем ее покойный муж или Фиро. – Взгляд Танванаки был устремлен вдаль, на лице застыло выражение искреннего восхищения. – У нас нет иного выхода, кроме… кроме как молить Джиа о пощаде, даже если это против ее природы. Когда все возможные пути перекрыты, остается одна-единственная тропа – через невозможное.

Услышав подобное заявление, обе соратницы Танванаки, одна из которых сидела на земле, а другая стояла, долгое время ошеломленно молчали.

Наконец Гозтан спросила:

– А кого ты отправишь в качестве посла?

– Самая подходящая кандидатура, разумеется, это Тиму, – ответила Танванаки. – Если конечно, я не разбила ему сердце. Мы пошлем вместе с ним Воку Фирну: он меньше остальных настроен против туземцев и лучше всех нас знает язык дара.

– Воку мертв, – сказала Гозтан, а потом выразительно посмотрела на Кутанрово, но добавлять ничего не стала.

– Мертв? – После короткой горестной паузы Танванаки продолжила: – Что ж, тогда придется пощадить Ноду Ми, чтобы он выступил помощником императора. Тиму слишком наивен, ему при дворе понадобится кто-то вроде Ноды. Я немедленно начну составлять письмо свекрови.

Она не произнесла этого вслух, но Кутанрово с Гозтан и так поняли, что письмо это, скорее всего, станет первым шагом к окончательной капитуляции льуку и падению Укьу-Тааса. На лице Кутанрово отражалась крайняя степень отчаяния, зато в глазах Гозтан впервые за долгое время блеснул лучик надежды.

А Танванаки развернулась и пошла прочь, понурив плечи под невидимым, но неимоверно тяжким бременем.

Кутанрово металась по своему шатру, как запертый в клетке зверь.

Боль и унижение, которые она претерпела от Танванаки, растворились в очередной дозе всемогущей дикой тольусы (драгоценный запас этой ягоды стремительно иссякал), – нет, она решительно отвергала утверждение Танванаки, что благодатный дар богов Укьу является на самом деле частью злого умысла дара-рааки. Принять эту теорию означало признать свою ошибку, а это все равно что расписаться в собственной слабости, уподобиться тем, кто страдает безумием тольусы.

Но она-то, Кутанрово Ага, отнюдь не слабая и никогда такой не была.

И тем не менее… она проиграла. Все, ради чего пэкьу-вотан и отважные воины-льуку сражались, проливали кровь и погибали на протяжении десяти с лишним лет, – все это теперь пропало втуне. А почему? Да потому, что слабой и молодой пэкьу, обманутой отступниками-соглашателями, не хватило храбрости исполнить свой долг.

Нет никаких сомнений: будь Танванаки более дальновидной, такой, как ее отец, она бы осознала правоту Кутанрово. Пока дух льуку не сломлен, победа достижима. Чем безнадежнее положение, тем большая твердость требуется от пэкьу.

Кутанрово никак не могла примириться с тем, что Танванаки, ловко одураченная Джиа, готова признать свое поражение. К дара-рааки нельзя относиться иначе как с полным презрением; так называемую «реальность» необходимо пропускать через сито веры, через мерило несокрушимой истины о превосходстве льуку. Все остальное – ложь.

Кутанрово не сомневалась, что если отправить Ноду Ми в Пан с очередной угрозой истребить туземное население Укьу-Тааса (а еще лучше – подвергнуть медленной и болезненной пытке Тиму, жаль только, что Танванаки не согласится зайти так далеко), то в Крифи незамедлительно придет новый податной флот. Мало того, через Ноду можно потребовать от Джиа обыскать все остальные острова и доставить в Укьу-Тааса еще больше драгоценной дикорастущей тольусы.

И даже если у Джиа вдруг неожиданно появился хребет, она поверит, что льуку без труда перенесут зиму: в их распоряжении достаточно двуногих свиней, чтобы набить животы.

Что же до пугающего пэкьу призрака восстания местных гарнизонов и деревень, то его риск явно преувеличен. Туземцы трусливы, малодушны и разобщены – ну какую они могут представлять угрозу? Даже если местные вдруг и попытаются взяться за оружие, один волк стоит сотни овец, и непобедимые льуку одолеют мятежников почти без потерь. Если, конечно, размягчившиеся сердцем соглашатели не станут мешать делу.

Тан с такой силой сжала кулаки, что ногти до крови впились в ладони.

«Если бы только мне удалось убедить пэкьу увидеть… если бы я могла заставить ее почувствовать… вынудить ее поверить… Если бы я могла приставить свою голову к ее телу и пробудить в нем кровь пэкьу-вотана…»

Ожерелье из костей, подвешенное у внешнего полога шатра, застучало, объявляя о приходе посетителя. Когда пришелец откинул внутренний полог, Кутанрово резко подняла красные от дурмана тольусы глаза, но… никого перед собой не увидела.

Она медленно опустила взгляд и поняла, что гость ползет на четвереньках, уткнувшись носом в землю.

Ее губы растянулись в широкой ухмылке. Это был Нода Ми, Преданный Пес Льуку.

– О Сиятельнейшая, Милостивейшая, Величественнейшая и Мудрейшая пэкьу! Беда! Катастрофа! Какой ужас! Какая печаль! Нельзя терять времени, вам следует немедленно отправляться в Киго-Йезу!

Танванаки смотрела на простертую на земле фигуру Ноды Ми, стараясь стереть с лица выражение брезгливости и недоверия. Чудом избежавший ужасной судьбы Виры Пина, Нода стал еще более подобострастным и жалким в своем поведении, а речь его превратилась в неудобоваримую смесь из высокопарного псевдоофициального льуку и плохо переводимых титулований на дара. Если прежде он изображал из себя верного пса, то теперь стал больше похож на опарыша. Сделался карикатурой на самого себя.

– Как могли схватить Кутанрово? – осведомилась Танванаки. – Она всегда проявляла такую осторожность.

Нода Ми принялся с новой силой стучать головой о землю, не обращая внимания на торчащие из почвы мелкие острые камушки.

– Тан Кутанрово была обманута… введена в заблуждение… нет, ловушкозаманена презренными, коварными рабами дара-рааки! Ох, сердце мое обливается кровью и горестно рыдает, разрывается от сожалений и возмущения…

– Кутанрово лучше всех прочих должно было быть известно, как ненавидят ее туземцы.

– Каждое слово Несравненнейшей, Наипрекраснейшей, Устрашающей и Осмотрельнейшей пэкьу подобно капле чистейшей истины, проливающейся в глотку наипреданнейшего из ее подданных…

– Переходи уже к делу! – Танванаки с трудом сдерживалась, чтобы не пнуть Ноду. – Как это произошло?

– Конечно-конечно! Тан пошла… направилась… нет, двоестопновопосшествовала на собрание в Киго-Йезу, чтобы похвалить туземных старейшин нескольких окрестных деревень за то, что они добровольно принесли пятерых детей в жертву богам Укьу и тем самым уменьшили число ртов, которые местному гарнизону требовалось кормить. Поскольку рабы дара-рааки были так покорны, а поблизости находился гарнизон, тан решила не брать с собой отряд воинов для охраны. Она взяла лишь меня, на случай если вдруг потребуется переводчик, чтобы невольники могли оценить весь блеск и красоту благородных жемчужин ее мудрости. Но как оказалось, то была лишь грязная уловка. Какое презренное коварство, какая неожиданность! На самом деле старейшины не убивали никаких детей, но изготовили подобие трупов из кусков говядины, которые раздавали им солдаты гарнизона! Когда тан предложила старейшинам испить по глотку кьоффира в знак награды за их подчинение превосходству льуку, шайка мятежников появилась… ворвалась… нет, взрывоизрыгнулась из засады и схватила ее. Меня же отпустили, чтобы доставить вам весть…

– Что за преступная беспечность! – негодовала Танванаки. – Просто удивительная безалаберность! Да еще в такое время, когда следует быть бдительным вдвойне!

Нода Ми распростерся еще ниже, кровь с рассеченного лба капала на гальку.

– Это все моя вина, Всемогущественная и Всеведущая пэкьу, Проницательнейшая и Всецеломудрейшая защитница Дара…

Почти инстинктивно Танванаки попятилась, не желая, чтобы этот идиот перепачкал ей ноги своей кровью.

Она старалась разобраться в смятении мыслей – как сложно было думать под бесконечную трескотню Ноды! Очаг мятежа, подобного этому, только начало. Если не загасить его должным образом, он разгорится, превратившись во всеобъемлющее пламя, которое пожрет тот хрупкий мир, который ей удается поддерживать.

При всей ее ненависти к Кутанрово, ни в коем случае нельзя позволить мятежникам убить эту женщину, долгое время бывшую самым могущественным таном всего Укьу-Тааса, ибо это послужит для туземцев знаком, что льуку похожи на готовую упасть стрелу, и тогда начнется всеобщее восстание. Но и жестоко покарать мятежников тоже невозможно: это не только сведет на нет все то, чего ей удалось добиться в результате публичной казни Виры Пина, раздачи еды голодным и поездки Тиму по островам, но и станет прологом к бунту.

Нет сомнений, что необходимо спасти Кутанрово: она ведь, в конце концов, льуку. Но действовать нужно предельно осторожно, дабы лишний раз не спровоцировать туземцев. Следует сохранить мир до тех пор, когда Тиму отправится на Большой остров и договорится с Джиа и Фиро.

Так рассуждала Танванаки. А Нода Ми тем временем ни на секунду не переставал молоть языком:

– …Тан Кутанрово подобна грот-мачте, что приводит в движение государственный корабль Укьу-Тааса… Ой, нет-нет! Простите меня. На самом деле, конечно же, Несравненнейший и Сиятельнейший Алмаз Небес, Бесценный и Подлиннейший Нефрит Земли, Самодержица из Самодержиц, Королева из Королев, Правительница из Правительниц, пэкьу Вадьу – вот та самая грот-мачта. Тогда как тан Кутанрово, скорее, подобна бизань-мачте, которая тоже очень важна…

Танванаки в нерешительности терла лоб. Приказывать ему перестать нести эту чушь было бесполезно. Нода Ми заткнется самое большее на несколько секунд, а потом снова начнет бубнить. Она презирала этого типа, хотя одновременно, пожалуй, и жалела: он ведет себя так только потому, что является паразитом и само его существование зависит от того, насколько он угодит хозяевам-льуку. Танванаки усилием воли пыталась заставить себя быть доброй к нему.

– Нода, я вполне осознаю, какое место Кутанрово занимает в сердцах моих людей. Быть может, Гозтан сумеет спасти ее, предприняв внезапную атаку с отрядом из нескольких наро на гаринафине…

– О нет! Пэкьу, так ничего не получится! Тан Гозтан сейчас далеко, она везет новую партию тольусы с острова Дасу. А эти черные сердцем мятежники очень хитрые, ловкие и предприимчивые! Они разослали во все стороны дозорных, и стоит им лишь заметить приближающегося гаринафина, как мерзавцы сразу казнят бедную, преданную, великодушную тана Кутанрово.

Танванаки закусила нижнюю губу. Ее злило, что она, по сути, оказалась в безвыходном положении. Ну и как прикажете поступить?

Нода выждал мгновение перед тем, как продолжить, и на этот раз в его голос вкралась нотка надежды:

– Мятежники заявили, что вы и император Такэ должны лично приехать в Киго-Йезу, выслушать их жалобы и даровать им полное помилование. Тогда они отпустят тана Кутанрово целой и невредимой. Не стоит ли попытаться, вотан?

– Только ребенок попался бы в такую ловушку. – Танванаки фыркнула. – Они явно намерены схватить меня и Тиму и обратить нас в заложников.

Нода снова застучал лбом о землю:

– Ах, как близок я был к тому, чтобы во второй раз поверить в их злокозненный план! От беды меня спасла лишь неизмеримо острая проницательность Величайшей и Многосердечной пэкьу…

Танванаки с отвращением отвернулась. До того как попасть в опалу, Нода был самым циничным и хитроумным ее советником. Недавнее близкое знакомство со смертью, видимо, распрямило у него кишки и парализовало способность думать.

– …Ну конечно же, это ловушка, – не унимался он. – Как мог я быть так глуп? Вот же тупица! Никогда нельзя ставить пэкьу в положение, где существует хоть малейший риск… Вы абсолютно правы, что тщательно избегаете любых опасностей…

Лицо Танванаки вспыхнуло. Болтовня Ноды задевала ее сильнее, чем она готова была признать. «Вы абсолютно правы, что тщательно избегаете любых опасностей…» Вот так заявление!

Пэкьу призадумалась. Действительно, в каком свете видят ее он и ее таны? Трусиха, не осмелившаяся пойти на риск ради спасения соотечественницы? Тогда чем она лучше туземных тиранов, которых льуку так презирают?

При всех изъянах Кутанрово, она предана делу Тенрьо Роатана. Она, в конце концов, льуку, и ее нужно спасать.

– Может, нам с Тиму и впрямь следует встретиться с мятежниками, – как бы размышляя вслух, сказала пэкьу. – Иначе люди и в самом деле решат, будто я боюсь кучки каких-то селян.

– Кто бы осмелился допустить подобное! – возмущенно вскричал Нода Ми. – Кто? Покажите мне такого человека! Да я загрызу любого, кто дерзнет усомниться…

– Не тебе щадить мои чувства! – рявкнула Танванаки. – Мне известно, что среди воинов бродят сомнения и высказываются опасения по поводу будущего Укьу-Тааса. Наро и кулеки, особенно из числа сторонников Кутанрово, перешептываются: дескать, я больше не твердый сердцем боец, как прежде. Поговаривают, будто я утратила милость богов, что во мне иссяк дух льуку. Видимо, настало время напомнить всем, что я по-прежнему Вспышка Гаринафина.

Танванаки сделала глубокий вдох, чувствуя, как по жилам заструилась новая энергия. Как же ей, оказывается, не хватало того упоительного ощущения, когда идешь в бой с оружием в руках, сам управляешь своей судьбой. Пусть только попробуют поймать ее и взять в заложники! Она покажет им, что с ней шутки плохи.

– …Эти грязноногие крестьяне не устоят перед вашей силой, перед вашей могучей боевой палицей! Они так слабы, что едва на ногах держатся! Они трепещут перед вами…

Танванаки тщеславно улыбнулась. Неужели вот так все и закончится? Пэкьу Укьу-Тааса падет в бою с шайкой истощенных селян, которые просто задавят ее числом?

Но почему она не чувствует ни страха, ни сожаления?

Ей следует перестать рассуждать подобно Кутанрово, которая рассматривает каждый шаг местных как ловкий план по уничтожению льуку. Необходимо возродить в своем сердце давно утраченное доверие к людям, открыться им.

Почему мятежники хотят говорить не только с ней, но и с Тиму? Потому что они по-прежнему видят в нем символ, до сих пор считают его императором. Они отчаялись настолько, что взбунтовались, но в сердцах их еще теплится надежда.

Им можно… доверять.

– Никакая это не ловушка, – объявила Танванаки, и сама удивилась своей уверенности. – Мятежники просто хотят, чтобы их услышали и увидели. Не будет больше резни, не будет новых побоищ.

Нода Ми воззрился на нее, в удивлении разинув рот.

А Танванаки уже представляла картину: она берет с собой Тиму и без охраны отправляется к бунтовщикам, чтобы выслушать их жалобы. Пораженные тем, что пэкьу и в самом деле пришла, мятежники исполняют свое обещание освободить Кутанрово.

Потом они, разумеется, начнут высказывать обиды и обвинять Кутанрово и других льуку, а Танванаки будет слушать, быть может, в последний раз как их правительница. Шансы того, что поездка Тиму на Большой остров увенчается успехом, ничтожно малы. Не исключено, что Джиа вообще не оставит сноху в живых.

Но она все равно будет смотреть людям в глаза и выслушает их. Это ее долг.

– …Столь несравненное мужество! Такая невиданная любовь к своему народу! Благословенно Укьу-Тааса, имеющее такую пэкьу! Тен дьудьу купэруна? Укьу-Тааса кьо!..

Танванаки понимала, что вместо свободы принесла народу Дара лишь бесконечные страдания. Делая шаг за шагом, совершая одну ошибку за другой, она превратила Укьу-Тааса в ад на земле.

Слишком много печальной истории разделило два народа, слишком много дурной крови. Превосходство льуку было краеугольным камнем завоевания Укьу-Тааса, и ни Тиму, ни Гозтан не удалось найти способ соединить две нации в одну. Как могли льуку, столь уступающие местному населению числом, так отличающиеся от дара языком и культурой, рассчитывать на сохранение своей власти, не прибегая к самым жестоким методам принуждения? Стоит ли удивляться тому, что завоевание превратилось в сущий кошмар: с того самого момента, когда Танванаки согласилась взвалить на свои плечи исполнение отцовской мечты, другого пути просто не было.

– …В анналах Дара не сыскать примера государя более милосердного и отважного! Мне неизвестен правитель, обладающий рукой более заботливой!..

Можно проклинать непоколебимое пристрастие Кутанрово к традициям (по крайней мере, в таком виде, как эта фанатичка их понимает), можно проклинать эгоистичных советников вроде Ноды Ми и Виры Пина. Но в конечном итоге пэкьу – она, Танванаки Роатан, и именно она в ответе за все. В своем безудержном стремлении защитить и сохранить льуку она, считай, приговорила их, своих соплеменников; что уж говорить про бесчисленные жертвы, которые понесли дара.

До сих пор Танванаки пряталась от правды, боясь, что в сердце ее зародится сочувствие к судьбе порабощенных – напоминание о страданиях самих льуку во времена пэкьу агонов Нобо Арагоза и адмирала Криты из Дара. Она отгородилась от происходящего, чтобы присущее ей от природы сострадание не было воспринято как слабость и не повело к гибели ее собственного народа. Но время прятаться прошло. Теперь она ищет уже не победы, а почетной капитуляции. Это самое большее, на что могут надеяться льуку.

– …Нет советника более мудрого, чем император… нет души более чистой…

И Тиму тоже будет рядом с женой, чтобы поддержать ее и придать силы, когда мятежники начнут выдвигать обвинения против Танванаки и чувство вины переполнит ее сердце. Она благодарна ему за это. Связующая их нить натянулась до предела, но пока еще не порвалась – в большей степени благодаря его усилиям, чем ее.

Меньшее, что Танванаки может сейчас сделать, – это посмотреть правде в лицо, встать перед людьми, которых поработила и истязала, выслушать их и безмолвно попросить о прощении – милости, которую льуку не заслужили, но в которой нуждаются, позволить Кутанрово уйти, позволить уйти ей самой и Тиму, сохранить мир до того момента, когда Джиа свершит свое правосудие.

– Немедленно призови сюда императора, – велела пэкьу Ноде. – И приготовь самых быстрых лошадей.

Кутанрово сидела посреди пустыря, в который со временем превратилась деревня Киго-Йезу. Ноги ее были связаны, руки стянуты за спиной и привязаны к вбитому в землю столбу, а рот заткнут кляпом из пеньковой веревки.

Она огляделась вокруг. Некогда ухоженные крестьянские поля заросли кустарником и бурьяном. Летняя засуха иссушила пастбища, а теперь, с приходом холодных ветров поздней осени, все было сухим, сморщенным и черным. Остатки сожженных хижин проглядывали сквозь слой гниющих листьев, как скелеты.

Разрушение этой деревни знаменовало начало ее кампании по смещению Гозтан Рьото с поста самого доверенного советника Танванаки. Кутанрово сомневалась, что Нода Ми руководствовался именно этими соображениями, но тем не менее сочла его выбор добрым предзнаменованием: место, где она впервые одержала триумф, теперь послужит ареной для самой рискованной в ее жизни игры.

Управлять туземцами так просто. Они считают себя умными, но ум у них, как у гаринафинов, эгоистичный и близорукий: всеми их помыслами руководят жажда безопасности и страх перед болью. Простого обещания принять Ноду Ми в свой клан, женить на тане льуку и дать ему имя на льуку – невиданная ни для одного раба честь – оказалось достаточно, чтобы заручиться преданностью этого сопливого идиота. Но как может Нода Ми стать льуку? В нем нет духа льуку, несравненных гордости и отваги – качеств, которые природа никогда не растрачивала на туземцев.

Впрочем, это все пустяки. Когда дело будет сделано, от перебежчика не составит труда избавиться.

Из-за дюн донесся топот копыт. Кутанрово внимательно прислушалась. Хотя она тяготела к традиционному степному образу жизни, однако за те десять с лишним лет, что провела в Укьу-Тааса, научилась разбираться в прирученных туземцами полезных животных. Она различила топот двух лошадей, одна из них была тяжело нагружена и везла, вероятно, сразу двух всадников.

Тан улыбнулась про себя. План Ноды сработал идеально. Она приготовилась к грядущему представлению.

Первым на вершине дюны появился Нода Ми:

– Пэкьу приехала! И император прибыл вместе с ней! Не причиняйте вреда тану Кутанрово!

Испуг в его голосе звучал так убедительно, что Кутанрово даже представила, как по щекам у Ноды от переживаний бегут слезы.

Она вполне понимала истинный источник его тревоги. Хотя Танванаки даровала этому типу пощаду, чтобы он мог выступить языком льуку при Дворе Одуванчика, Нода Ми сразу сообразил, что Танванаки он нужен только как разменная монета. Было нетрудно догадаться, что едва лишь делегация во главе с Тиму прибудет в Пан, его свяжут и выдадут Джиа в знак доброй воли льуку. Предателей вроде него народ Дара ненавидел еще сильнее, чем самих льуку.

«Как ему удалось обмануть Танванаки и Тиму? – удивлялась Кутанрово. – Ох и ловок мерзавец. Особенно сейчас, когда боится за свою шкуру».

Она хмыкнула про себя, представив, как виляет хвостом Нода, стараясь избежать печальной участи. Неудивительно, что этот паршивый пес готов на все, лишь бы сорвать планы пэкьу.

На вершине дюны показалась еще одна лошадь. Поводья, как всегда, держала Танванаки. Муж сидел за ней, колыхаясь всем телом.

«Ну и слабак! – Лицо Кутанрово скривилось в ухмылке. – Однако и от него тоже есть определенная польза».

Как только ее обман увенчается успехом, она поплывет прямиком на Большой остров вместе с Тиму, голым и посаженным в клетку, как грязное животное, и потребует от Джиа мяса, зерна и тольусы. А если императрица заупрямится, Кутанрово лично будет отгрызать у Тиму по пальцу, пока этот слюнтяй не сдохнет или его мать не пойдет на уступки. Она добьется того, чего не смогла Танванаки.

Кони остановились на краю пустыря, всадники спешились.

– Где же мятежники? – спросила Танванаки, недоуменно оглядываясь.

– Они… должны быть где-то здесь, – ответил Нода Ми.

Кутанрово задергалась в путах, издавая горлом сердитые звуки.

– Нам нужно сперва освободить тана Кутанрово, – сказал Нода Ми, но остался на месте, рядом с лошадьми.

– Эй, вы где? Император Такэ и я приехали одни, без охраны, как вы и требовали! – крикнула Танванаки, обшаривая глазами пустошь.

– Мы с пэкьу Вадьу пришли, чтобы выслушать ваши жалобы! – провозгласил Тиму.

Он держал Танванаки за руку, и выражение лица у него при этом было довольное. Наконец-то исполнилась его давняя мечта: бок о бок с возлюбленной Вадьу они стараются найти путь, по которому народы дара и льуку смогут мирно идти вместе. Понадобилось много времени, чтобы Танванаки поняла его правоту, но это все-таки произошло.

Танванаки с жалостью посмотрела на супруга. Ей не хватало духу рассказать ему о реальном положении дел.

«Пусть пока предается грезам, – подумала она. – Пусть в душе его воцарится мир, хоть даже совсем ненадолго».

Всегда бдительная, пэкьу мигом сообразила: что-то здесь не так. Поросшие кустарником поля не пересекали тропинки, не было ни признаков лагеря мятежников, ни следов праздничного пира, на который, по словам Ноды Ми, заманили сюда Кутанрово.

Рука Танванаки крепче сжала ладонь Тиму. Внутри у нее все так и кричало: «Это ловушка! Где те мятежники, с которыми нам якобы предстояло встретиться?»

Кутанрово вновь замычала через кляп. Тело ее напряглось в путах, как если бы ей было больно. В глазах женщины читалась мольба.

– Эти мерзавцы, должно быть, отравили тана Кутанрово! – воскликнул Нода Ми. – Ах, черные сердцем трусы!

– Давайте сначала отвяжем ее, – предложил Тиму. – Возможно, мятежники просто немного отступили и сейчас находятся где-то неподалеку.

Не говоря ни слова, Танванаки выпустила руку мужа и взяла с лошади боевую палицу.

– Что ты делаешь? – вскинулся Тиму. – Ты же обещала, что мы не будем сражаться!

– Вы с Нодой садитесь на коней и возвращайтесь на вершину дюны, – велела Танванаки.

– Я тебя одну не оставлю, – заупрямился Тиму. – Пойми, Вадьу, нельзя сражаться с ними. Это просто селяне, которые хотят встретиться с нами и рассказать о своих нуждах.

Танванаки заколебалась. Она чувствовала, что надо немедленно уходить, что это засада.

Булькающие звуки донеслись из горла Кутанрово, глаза женщины выкатились из орбит. Тело ее изогнулось, как натянутый лук, каждый мускул напрягся.

– Нужно немедленно освободить тана, – настаивал Нода Ми. – Она же умирает!

– Оставайся у лошадей вместе с императором, – бросила Танванаки, приняв наконец решение. – Головой за него отвечаешь.

Взяв палицу на изготовку, она медленно двинулась к связанной пленнице, постоянно оглядываясь, словно бы ожидала, что в любой миг из-за кустов выпрыгнут враги. Прежде чем сделать следующий шаг, Танванаки ощупывала землю перед собой носком ноги.

Наконец пэкьу добралась до Кутанрово. Держа боевую палицу в правой руке, она заглянула в расширенные от ужаса глаза тана, осторожно протянула левую руку и вытащила кляп…

Внезапно правая нога Кутанрово взметнулась вверх – веревки вокруг ее ног не были стянуты узлом – и ударила Танванаки под колени. Издав крик удивления и боли, пэкьу упала.

В одно мгновение тан освободилась – веревки на руках тоже были только для вида – и выдернула из земли кол. Обрушив один его конец, увенчанный камнем на манер топора, на ноги пэкьу, она перебила той лодыжки. Танванаки вскрикнула, а Кутанрово, перевернув кол другим концом, который был обернут тряпкой, нанесла ей несколько ударов по затылку. Оглушенная Танванаки неподвижно замерла.

Все произошло так быстро, что Тиму даже не успел ничего предпринять, только встревоженно крикнул. Оставив распростертую фигуру пэкьу, Кутанрово направилась к нему, шагая не слишком твердо, потому как ноги у нее затекли из-за долгой неподвижности.

– Давай сюда свой писчий кинжал! – потребовала она.

Как бы очнувшись ото сна, Тиму обогнул ее и упал на тело Танванаки:

– Вадьу-тика! Вадьу-тика! – Он гладил жену по щекам, склонившись в надежде почувствовать ее дыхание.

Кутанрово подошла и дернула его за шкирку, как сокол хватает цыпленка. Сорвав у него с пояса миниатюрный писчий нож, она отшвырнула императора в сторону.

Танванаки застонала и попыталась поднять голову.

– Лежать! – бросила Кутанрово и вальяжно поставила ногу ей на спину.

Танванаки замычала, бессильно раскинув руки и ноги.

Тиму закричал, вскочил на четвереньки, сбросил ногу Кутанрово и закрыл жену своим телом. Наконец он вспомнил про Ноду Ми.

– Останови ее! – крикнул он перебежчику, который до сих пор так и стоял возле лошадей.

Тот в ответ покачал головой и усмехнулся:

– Ренга, это последнее, что я намерен делать прямо сейчас.

Тиму посмотрел на Кутанрово, потом на Ноду Ми, и до него начало наконец доходить.

– Не было тут никаких мятежников.

– Это государственный переворот, – объявила Кутанрово. – Пэкьу Танванаки Роатан не способна больше править Укьу-Тааса.

– Да ты из ума выжила! – срывающимся от отчаяния голосом заявил Тиму. – Это все тольуса, да? Ты тоже страдаешь от хвори. Послушай…

– Никогда еще в жизни я не мыслила более трезво! – рявкнула Кутанрово.

Снова оторвав Тиму от жены, она легко, как куклу, отшвырнула его в сторону:

– Танванаки надумала сдаться на милость твоей матери, грязной свиньи дара-рааки, жрущей то, что вырастает из ее собственных испражнений! Ты совратил пэкьу, сбил ее с пути истинного, заставив забыть, что она дочь Тенрьо Роатана, величайшего из когда-либо живших правителей!

– Но, убив мою жену, ты приговоришь всех льуку, – рассудительно ответил Тиму. – Укьу-Тааса висит сейчас на тончайшей из ниточек. Как можете вы рассчитывать подавить восстание, если деретесь между собой? И что ты станешь делать, когда мой брат вернется во главе армии вторжения? Учитывая, сколько твоих воинов слегло с безумием тольусы, ты даже не сможешь исполнить мерзкую угрозу массового убийства – а ведь это был единственный довод, заставивший мою мать отозвать войско Фиро в прошлый раз. У нас с Танванаки есть последний шанс выторговать приемлемые условия капитуляции, спасти жизни льуку. Не тронь ее!

– Выторговать? – Кутанрово расхохоталась. – Льуку не торгуются – льуку завоевывают.

Наклонившись, она поставила колено на поясницу Танванаки. И, ухватив пэкьу за длинные волосы, дернула ее голову на себя, обнажив шею. Танванаки захрипела, бессильно дергая руками, слишком оглушенная побоями, чтобы сопротивляться.

– Перестань! О боги, перестань, тебе говорят! – вскричал Тиму, снова пытаясь добраться до жены.

Но тут подошел Нода Ми и оттащил императора в сторону.

– Тебе никогда нас не понять, – сказала ему Кутанрово таким тоном, как будто читала нотацию ребенку. – То, о чем ты толкуешь: безумие тольусы, всеобщее восстание грязноногих туземцев в Укьу-Тааса, новое вторжение твоего брата, не важно, какое еще там колдовское оружие он пустит в ход, – это все ерунда, это все совершенно не важно. Дух льуку – вот единственное, что имеет значение.

– Да ты сошла с ума… совершенно спятила…

– Но следует признать, что ты все-таки имеешь для нас определенную ценность, мой грязноногий император. Может, нам и не под силу построить убийственные машины, зато мы можем нанести Джиа действительно болезненный удар. О, не беспокойся, я сохраню тебе жизнь, вот только она тебя не слишком порадует. Я буду отрезать от тебя каждый день по кусочку и посылать их твоей матери, пока она не даст мне мясо и тольусу, которые так нужны льуку.

Тиму перестал вырываться из хватки Ноды.

– Ты совершенно не понимаешь моей матери. Она отдала маршалу Мадзоти приказ убить моего отца в битве в заливе Затин, чтобы его не могли использовать в качестве заложника. – Отчаяние наполняло взгляд Тиму по мере того, как он тщетно силился заставить Кутанрово понять. – Неужели ты допускаешь, что ради меня она откажется от выстроенного ею плана сокрушить льуку? Да бросив на другую чашу весов интересы всего народа Дара, императрица не моргнув глазом пожертвует мною. Зубы на доску. Ты не заставишь ее отступить при помощи этой угрозы, даже не надейся.

– Тогда мы умрем как воины, как то свойственно нашей природе, – заявила Кутанрово не только гордо, но и с радостью. – Лучше уж так, чем просить пощады у людей, пригодных лишь на то, чтобы быть рабами. Волки никогда не станут собаками.

Тиму заговорил мягче, стараясь достучаться до оставшейся еще разумной части затуманенного рассудка Кутанрово:

– У тебя нет законных оснований провозгласить себя пэкьу, и другие таны тебя не поддержат. Если ты убьешь Танванаки с целью захватить власть силой, то остальные захотят точно так же поступить с тобой. Ну подумай сама, и как ты им помешаешь?

– С какой стати таны решат, будто это я убила пэкьу? – спросила Кутанрово насмешливо.

Тиму недоуменно посмотрел на нее.

– Да ты и в самом деле тупой. – Она вскинула правую руку, и в ней блеснуло на солнце что-то металлическое.

– Не-е-ет! – вскричал Тиму.

Кутанрово наклонилась и вонзила принадлежавший ему маленький писчий нож глубоко в горло Танванаки. Мгновение спустя тан вытащила его, и кровь мощными струями полилась из раны, тут же забрызгав ей торс и лицо.

Пока Тиму кричал и трепыхался в железной хватке Ноды Ми, Танванаки хрипела и билась под весом Кутанрово, как вытащенная на берег рыба. Кровь заливала пэкьу нос и рот. Кутанрово вонзала клинок ей в шею снова и снова, и кровь фонтаном била в такт стихающим ударам сердца Танванаки.

– Когда тело убитой пэкьу предъявят остальным танам, – произнесла Кутанрово спокойным, наставительным тоном, – они увидят, что раны причинены не оружием храброго воина-льуку, но игрушечным ножичком ее коварного наложника, злоупотребившего доверием пэкьу, чтобы совершить самое подлое из преступлений против своей жены и повелительницы.

Судороги, пробегающие по телу Танванаки, становились все более редкими и слабыми. Вздрогнув в последний раз, Танванаки Роатан, Вспышка Гаринафина, пэкьу Укьу-Тааса, Защитница Дара, замерла навеки.

– О боги! – Тиму осел в руках Ноды. – О боги, что же ты натворила!

Кутанрово медленно слезла с трупа Танванаки и отшвырнула писчий нож. Ее лицо, плечи, грудь и руки, включая ладони, были покрыты кровью.

– А теперь твой черед, – произнесла тан, и ее залитое кровью лицо растянулось в хищном оскале. – Я собиралась сохранить тебе жизнь, чтобы заключить сделку с твоей матерью. Но раз уж ты так уверен в собственной бесполезности, я, пожалуй, отправлю тебя вслед за твоей драгоценной усопшей женой. Я размозжу тебе череп и предъявлю его как доказательство того, что отомстила за пэкьу. И в благодарность таны провозгласят меня ее преемницей…

Тиму взвыл от ужаса и отчаяния. Боги слепы и не знают правосудия. Он отвернулся от этой безумной фанатички и посмотрел на распростертое тело своей жены, матери его детей, женщины, которую он любил всем сердцем, хотя порой и сожалел о том, что любит ее.

– …Я стану величайшей пэкьу народа льуку, – продолжала между тем Кутанрово. Она слегка шаталась, ибо потратила слишком много сил на убийство Танванаки. Потом тан медленно наклонилась, чтобы поднять боевую палицу Танванаки, и заключила: – Я исполню истинный завет пэкьу-вотана…

Тиму почувствовал, как руки Ноды, только что крепко обхватывавшие его туловище, вдруг ослабли. Лишившись поддержки, он начал заваливаться на бок, и время словно бы потекло медленнее перед его смятенным взором.

Вот мимо него мелькает неясная тень…

Кутанрово, все еще склонившаяся, смыкает пальцы на рукояти палицы…

Неясная тень останавливается рядом с таном и обретает очертания Ноды Ми. Он выхватывает меч и делает выпад…

Кутанрово резко поворачивает голову и недоуменно смотрит на него, а меч Ноды Ми входит в ее тело…

Тиму почувствовал, как голова его ударяется о твердую землю. Время продолжало течь мучительно медленно, перед глазами у него все прыгало и дрожало. Тиму не понимал смысла того, что видит, думать никак не получалось.

Вот Нода Ми отпрыгивает назад, и меч ломается: рукоять остается у него в руке, а клинок – в теле Кутанрово…

Кутанрово издает рев и замахивается палицей на пятящегося Ноду Ми…

Тот уклоняется, но недостаточно проворно: тяжелый набалдашник из кости врезается ему в плечо, он падает…

Кутанрово спотыкаясь бредет вперед, хрипит и захлебывается кровью из пробитых легких, пытаясь настичь противника…

Нода ползет прочь от нее и перекатывается по земле…

Кутанрово обхватывает руками обломок клинка, на дюйм торчащий из ее груди. Ей не за что уцепиться, она режет пальцы об острые грани, скользит в крови, хлещущей из ран…

Нода вскакивает и приседает, готовясь к защите.

А потом время вдруг словно бы по щелчку пальцев вернулось к естественному ходу. Тиму охнул и набрал полные легкие воздуха.

– Но почему? – воскликнул он горестно, обращаясь к Ноде. – Почему ты не остановил ее раньше?

Не дожидаясь ответа, Тиму подполз к телу Танванаки и попытался пристроить голову жены себе на колени.

Кутанрово открыла было рот, но вместо слов из него полилась кровь. Собрав в кулак остаток сил, женщина поджала губы и встретилась глазами с Нодой Ми. В ее сверлящем взгляде читался немой вопрос.

– Волки никогда не станут собаками, – тяжело дыша, сказал Нода Ми, отвечая обоим одновременно.

Кутанрово выпрямилась, обломок клинка нелепо торчал у нее из груди, как зубочистка в канапе. Она попыталась рассмеяться, и изо рта у нее брызнула кровавая струя. Тан закашлялась, судорожно хватая воздух. Колени у нее подкосились. Она упала на землю, не в силах сделать новый вдох, ноги ее судорожно подергивались.

Нода Ми подобрал ранившую его палицу и стал осторожно подходить к умирающей воительнице с намерением прикончить ее.

Но едва лишь он занес палицу, чтобы размозжить Кутанрово череп, как женщина вдруг резко подскочила, всем телом врезалась врагу в ноги и повалила его. Пока Нода верещал и барахтался, тан заползла на него и придавила к земле. Открыв окровавленный рот, она укусила врага за щеку.

Нода заголосил, как ведомый на бойню ягненок, и замолотил кулаками по щекам Кутанрово. Однако та впилась в него зубами и только сильнее сжимала челюсти. Нода вертелся, извивался и сумел наконец поджать колени так, что они оказались между ним и таном. Поднатужившись, он с жутким воплем сбросил ее с себя.

Кутанрово покатилась по земле, остановилась совсем рядом с оторопевшим Тиму и затихла. Нода Ми кое-как сел и теперь, поскуливая, смотрел на бездыханную противницу. Из лица у него был выдран кусок мяса, обнажая кость.

Долгое время Тиму и Нода просто сидели друг напротив друга, пока тела двух мертвых женщин льуку истекали кровью и остывали.

Наконец Нода с трудом поднялся, дохромал до Кутанрово и обрушил боевую палицу ей на голову.

Чвак! Когда Тиму окатило кровью и мозгами, он скривился и оторвал взгляд от покойной жены, чтобы посмотреть на Ноду.

– Ренга, все хорошо, – прохрипел тот. Лицо его было залито кровью, отчасти той, что отхаркнула Кутанрово, пока умирала, лежа на нем, но по большей части той, что хлестала из сквозной раны в щеке Ноды. Через алое месиво белела кость, воздух шипел, при каждом вдохе и выдохе проходя через отверстие. – Теперь вы в безопасности.

Однако Тиму смотрел на него растерянно и бессмысленно.

Нода со стоном сел, отодрал от штанов полосу ткани и принялся бинтовать рану, чтобы остановить кровотечение.

– Забавно, как легко обмануть этих варваров, да? Все, что от меня потребовалось, – это принести пару клятв да убить нескольких крестьян, выкрикивая слова на их корявом языке, и льуку решили, будто я их преданный пес. И в качестве награды пообещали мне в жены варварку – даже думать противно! Кутанрово вообразила, будто может использовать меня, но как бы не так: это Нода Ми использует других для своих целей.

Тиму молчал.

– Две варварские шлюхи решили, будто им удастся отобрать жизнь у меня… – проговорил Нода и поморщился, стягивая повязку. Он сплюнул на труп Кутанрово. – Сражаться против императрицы Джиа, когда бо`льшая часть воинов-льуку охвачена мороком тольусы? Да это все равно что пытаться разбить скалу яйцом. Как хорошо, что сам я никогда не пробовал эту гадость.

– Но Танванаки вовсе не собиралась вести безнадежную войну, – возразил Тиму голосом, не выдававшим никаких эмоций. – Она лишь хотела договориться с моей матерью о мире. У нее был шанс сохранить жизни льуку.

– Это все просто замечательно. Для льуку, – заявил Нода Ми. – Но вот как насчет меня? После моего маленького трюка в заливе Затин эти министры-моралисты из Пана – которые вечно талдычат про «преданность», «честь» и «мутагэ», – должно быть, спят и видят, как бы выпить из меня кровь и сожрать мою плоть. Нет уж, дудки, я этого не допущу. Лучше пусть подохнут все льуку. Мне надо думать о себе.

– Понятно, – сказал Тиму. Когда он сфокусировал взгляд на Ноде, уголки его губ дрогнули. – И что будет дальше?

– Мы спрячемся на пару дней на берегу, – ответил Нода. – Когда остальные таны хватятся, что пэкьу и Кутанрово пропали, поднимется страшный переполох. Пока они будут драться между собой, выясняя, кто теперь главный, мы двое найдем лодку и сбежим в настоящий Дара, где нас встретят как героев.

– Как героев?! – изумился Тиму. – Но почему?

Нода Ми расхохотался:

– Вы, верно, слишком потрясены, ренга, чтобы трезво мыслить. Мы же убили вождей варваров, Танванаки и Кутанрово, и отомстили за смерть императора Рагина! Можете представить, какое ликование начнется в Пане, когда мы явимся туда? У вас мигом появится достаточный политический капитал, чтобы бросить младшему брату вызов в борьбе за трон. Про ваш позорный брак с полуграмотной дикаркой позабудут… или и того лучше – станут рассматривать его как часть дальновидного тайного плана обезглавить льуку! Про вас напишут пьесы и оперы, в вашу честь возведут статуи…

– Бросить вызов брату? – Тиму, казалось, никак не мог взять в толк, о чем ему толкуют.

Нода Ми с трудом сдержал досаду. Ничего удивительного, что наивный книжный червь вроде Тиму не способен разобраться в хитросплетении взаимных предательств и коварных интриг и уяснить их политическое значение. Чем больше книг читают такие люди, как Тиму, тем глупее они становятся.

За все то время, пока Нода Ми прикидывался верным псом льуку, он не переставал выстраивать отношения с посланцами императрицы Джиа, прибывающими с податным флотом. Острожный кролик всегда следит за тем, чтобы из его норы было по меньшей мере три выхода, а умный краснохвостый дятел никогда не пасется на одном дереве. А он куда мудрее и того и другого.

Покуда Нода был уверен, что служба льуку приносит ему больше выгод, он делал все необходимое, чтобы сохранить их у власти. Но когда дерево льуку сгнило, он решил, что, не колеблясь, ударит клювом, дабы оно скорее рухнуло, а сам перепорхнет на более выгодный насест.

Госпожа Раги не раз намекала Ноде, что его щедро вознаградят, если он в решающий миг нанесет льуку последний удар. Но Тиму-то об этом не знал. Придется шаг за шагом объяснять растерявшемуся императору все ходы этой хитроумной партии в дзамаки.

– Ну да, я ведь только что вручил вам ключ к тому, чтобы отобрать у вашего брата Трон Одуванчика! Желаю удачи, ренга. Естественно, я не только ради вас хлопочу. Когда я предъявлю императрице Джиа головы Танванаки и Кутанрово, а заодно ее любимого сына, живого и невредимого, у нее не останется иного выбора, кроме как провозгласить меня спасителем Дара.

– Ты и правда на это надеешься?

– Ха! Ну подумайте сами, ренга. Заветной целью Джиа всегда было посадить вас на трон – вот почему она упорно отказывала Фиро все эти годы. Но вы так долго находились вдалеке от Пана, что министры и генералы наверняка стали предпочитать в качестве наследника Фиро. Джиа требуется укрепить ваши позиции, подчеркнув ваши героические усилия по подрыву позиций льуку изнутри, а это сделает меня неотъемлемой частью вашей истории и верным сторонником вашей партии. Мы с вами как два сверчка на одной веревочке. Чем больше я получу власти, тем успешнее мне удастся противостоять министрам и генералам, которые преданы вашему брату. – Голос Ноды креп по мере того, как в его воображении разворачивалась радужная картина будущего. – Ваша мать, скорее всего, сразу же пожалует мне титул герцога… А может, даже и больше. Сделал же император Рагин Гин Мадзоти королевой Гэджиры! Мои подвиги будут навечно прославлены в песнях и хрониках Дара. «Нода Ми, Крубен Трона Одуванчика» – недурно звучит, как по-вашему?

– А как же Дьу-тика и Заза-тика? – пролепетал Тиму все так же растерянно. – Они станут спрашивать про маму…

– Да забудьте вы про них! – выпалил Нода Ми, теряя терпение. «И откуда только берутся такие идиоты?» – Кому нужны при Дворе Одуванчика эти отродья льуку? Став настоящим императором Дара, вы обзаведетесь несколькими супругами, которые нарожают вам кучу детей. Я уж не говорю о наложницах. У нас на родине столько прекрасных женщин! Уж я-то точно своего не упущу. Уверен, вам тоже захочется вознаградить себя после того, как вы годы напролет спали с этой мразью… – Он пнул труп Танванаки.

Этот поступок вывел наконец Тиму из состояния ступора.

– Не смей говорить так о моей жене и детях!

Нода с любопытством посмотрел на него:

– Да вы, верно, шутите. Неужели вы готовы поставить под удар свое будущее ради пары грязных полукровок?

– Это мои дети! И есть еще десятки тысяч таких же детей! Что станется с народом Укьу-Тааса, когда мы с тобой сбежим на Большой остров? Лишившись пэкьу, льуку не смогут поддерживать мир. Сколько людей погибнет в ходе всеобщего восстания?

– Да какая вам разница? Чем больше погибнет, тем более славной покажется наша победа и тем более невероятным – чудесное спасение…

– Как можешь ты с таким безразличием говорить о смерти и страданиях человеческих…

– Люди подобны траве. Чем больше срежешь, тем гуще вырастет лет через двадцать.

– Но это люди! – Лицо Тиму исказилось от ярости. – Живые люди, а не трава, не фишки в чьей-то игре! Они заслуживают лучшей участи, чем быть орудием твоего холодного расчета с целью получить личную выгоду.

Заговорив снова, Нода Ми на сей раз цедил слова медленно и отчетливо:

– Ренга, мир делится на тех, кто ведет свою игру, и тех, кто служит только фигурой на доске. Не думаю, что вы это поймете, так как родились принцем. Но мне всю свою жизнь приходилось бороться и интриговать, чтобы не стать фишкой в чужой игре. Не вам говорить мне, что заслужено, а что нет. Заслужил ли народ Дара тиранию Мапидэрэ, сковавшую его, словно лед реку суровой зимой? Или ярость пэкьу Тенрьо, обрушившуюся на Острова, подобно извержению вулкана? Мир – это полная ужасных змей яма, и каждому из нас приходится кусаться, царапаться и топтать соседей, чтобы избежать судьбы, ожидающей всех нас на дне. Изречения мудрецов ано и призывы к богам одинаково бесполезны и бессмысленны. Есть только одна бесспорная истина: любой, кто стоит у меня на пути, – мой враг.

Тиму в отчаянии отвел взгляд. Ему не под силу было понять, как устроен ум людей вроде Ноды Ми. Между ними двумя лежала пропасть шириной с море, отделяющее Укьу-Тааса от его родины.

«Ты обязан поступать правильно, – пробормотал он про себя. – Даже если это ранит тебя».

Слова Кона Фиджи казались ему спасением, лучом надежды в беспроглядной тьме той картины, что нарисовал ему Нода Ми.

– Вы хоть понимаете, что я вас спас? – спросил тот, и в голос его закралась нотка угрозы. – Надеюсь, одержимость классиками ано не ослепила вас, ренга? Грязная свинья, делившая с вами ложе, никогда не рассматривала вас иначе как полезный камушек кюпа в своей игре. Разве вы не догадались, что Танванаки решила использовать мужа в качестве разменной монеты, чтобы выторговать выгодные условия для себя и своего народа? Ха, да не ополчись она против меня, я бы посоветовал ей отвернуться от Джиа и пойти к Фиро! Продав жизнь супруга вашему честолюбивому братцу и устранив тем самым главного его соперника на трон, она могла затем пообещать ему помощь в перевороте против Джиа. При содействии льуку Фиро в мгновение ока мог бы стать императором не только формально, но и на деле…

Но Тиму больше не слушал его. На свой лад Нода Ми был не менее опасным идиотом, чем Кутанрово. Оба они считали, что у всех остальных мозги работают точно так же, как и у них самих, что для людей нет ничего святого, что окружающих не волнует ничего, кроме неприкрытой жажды господства, неуемного стремления к превосходству, к власти…

Но может, это он сам был еще большим глупцом, осмеливаясь полагать, что в мире существуют и иные стремления, основанные на вере в мудрость ано и волю богов, на серьезном отношении к таким понятиям, как «добро», «справедливость», «мутагэ»? Ведь в конечном счете победу празднует Нода Ми, а он бессилен ему помешать.

Ну а насчет сказанного Нодой про Танванаки – Тиму посмотрел на лежавшую у него на коленях голову мертвой жены, – так ли он уверен, что Нода не прав? Что касается самого Тиму, тут все предельно просто: он всегда беззаветно любил Танваники, просто так, без всякой на то причины и вопреки любой логике, без оглядки на ее обращение с ним. А вот ее чувства к нему, пожалуй, носили более сложный характер. В них смешивались нежность, приязнь, долг и, может быть, даже любовь. Но с того самого момента, когда Танванаки завладела его сердцем, первой и неизменной ее любовью всегда оставалась мечта о завоевании, которое пэкьу Тенрьо Роатан завещал дочери довершить после его смерти. Танванаки всегда делала то, что считала лучшим для льуку, отрезанных от своих соотечественников Стеной Бурь, затерявшихся среди островов Дара. Жена Тиму непоколебимо исполняла свой долг, и никто не мог встать у нее на пути: ни она сама, ни он, ни, наверное, даже их дети.

Тиму пытался убедить супругу, что для льуку существует также и иной путь, помимо завоеваний и убийств, но не был уверен, вплоть до самого конца, что Танванаки ему верит. Да и можно ли винить ее за это? Как, впрочем, и его самого. Когда в мире торжествуют люди, подобные Кутанрово Аге и Ноде Ми, откуда взять уверенность, чтобы настаивать на осуществимости другого пути?

– Итак, ренга, вы сделаете то, о чем я говорю? – спросил Нода Ми. – Или мне придется убеждать вас менее приятными методами?

Тиму вздрогнул – не от страха перед болью и не от пронизывающего осеннего ветра, но от усталости, охватившей его до глубины души.

Он не из тех, кому ведомо, как сражаться. На самом деле он всегда хотел подражать доброму королю Джидзу из Римы, который погиб, верный идеалам моралистов о короле-философе: добровольно сжег себя, превратившись в маяк надежды и сострадания в мире насилия и тьмы.

Но, погибнув сейчас, Тиму ничем не поможет народам Укьу-Тааса: ни льуку, ни дара. Быть может, настало выбрать другой ориентир, иной образец для подражания – принцессу Кикоми, скрывшую истинные свои намерения под маской хрупкости и подобравшуюся к Фину Цзинду, дяде Гегемона, чтобы нанести тому решительный удар с целью спасти свой народ.

– Ты изложил все очень убедительно, – сказал Тиму, проглатывая отвращение и ненавидя каждое свое слово. – Я… я очень благодарен тебе за помощь. Когда я стану императором Дара, твои заслуги будут вознаграждены по достоинству.

Он представил, как вонзит писчий нож в пульсирующую на шее Ноды Ми сонную артерию. После чего вернется в Крифи и поведает танам правду о предательстве Кутанрово Аги и Ноды Ми. Ну а потом доведет до конца начатую женой работу по обеспечению будущего народа льуку наряду с местным населением.

– Вот и отлично, – буркнул Нода Ми. – Рад видеть, что ваш ум не до конца растлен книжками.

Тиму бережно поднял голову Танванаки с колен и положил на землю. Этот жест причинил ему больше боли, чем если бы он вырезал из груди свое собственное сердце.

– Мы вернемся сюда… позже, – проговорил он, стараясь, чтобы его голос звучал небрежно.

Он подобрал писчий нож и платком стер с него кровь Танванаки. Потом аккуратно сложил платок и убрал его вместе с ножом. После чего вскарабкался на коня, на котором приехала Танванаки. Когда Тиму впервые взял поводья – прежде, когда они ездили вместе, всегда правила жена, – его руки дрожали.

Тут только Тиму осознал, что Нода Ми не сел на свою лошадь.

Он повернулся и встретился взглядом с предателем. Тот стоял между двумя трупами и пристально смотрел на Тиму.

Тиму занервничал. Ему не под силу было понять, что происходит в голове у этого расчетливого, изобретательного мерзавца.

Он постарался добавить в голос толику властности:

– В чем дело? Нам следует незамедлительно уезжать, пока сюда не нагрянули с поисками.

На лице Ноды Ми появилась лукавая ухмылка.

– У нас осталось еще одно неоконченное дельце.

– Ты о чем это? – спросил Тиму, и голос его дрогнул.

Нода опустился на колени рядом с трупом Кутанрово, обернул торчащий из ее груди клинок куском ткани и, крякнув, вытащил его из раны. Обвязав обломок тканью в качестве самодельной рукояти, он сунул его в ножны.

– Не стоит оставлять на месте слишком много улик, способных указать на нас, не правда ли?

Затем Нода Ми взял дубинку из кола, которой воспользовалась Кутанрово, и стал методично обрушивать ее на тело женщины.

– Надо создать видимость, что она сражалась против других льуку. Из этого получится хорошая история.

– Но таны все равно заподозрят нас, когда обнаружат только два тела и поймут, что мы скрылись, – возразил Тиму.

– Это верно, – согласился Нода Ми, бросил дубину и подошел к Тиму. – Ренга, дайте ваш нож, пожалуйста.

– Зачем?

Нода Ми продолжал улыбаться, ничего не говоря. Тиму отдал ему нож.

Нода вернулся к телу Кутанрово и принялся полосовать им место, где была рана. Вскоре след от единственного удара мечом исчез, сменившись кровавым месивом, возникшим после разрезов тупым ножом.

У Тиму упало сердце. Было во всем этом что-то очень и очень неправильное. Ему потребовалось усилие, чтобы сохранить спокойствие в голосе, когда он произнес:

– Перестань суетиться. – Он пытался понять ход мыслей человека вроде Ноды Ми. – Мы… можем выкопать из братской могилы пару крестьянских трупов и обрядить их в наши одежды. Если… если мы раздробим им лица, чтобы нельзя было узнать, может, таны решат, что мы с тобой тоже погибли в схватке между Кутанрово и Танванаки.

Нода Ми залился искренним смехом:

– Ого, так вы тоже способны строить коварные планы? Похвально! Но начинать стоило раньше. Много раньше.

Удовлетворившись проделанной грязной работой, он сунул нож за пояс. Потом вытащил меч и, снова крякнув от натуги, отсек Кутанрово голову. Опять хлынула кровь, и на этот раз ноги у него оказались так же перепачканы, как и остальные части тела.

– Ты что это творишь? – воскликнул Тиму в тревоге.

– Императрице Джиа понадобятся доказательства того, что я убил вождей льуку, – пояснил Нода Ми и направился к трупу Танванаки, занеся меч.

Мысль, что над телом его жены вот так же надругаются, была невыносима. Возмущенно вскрикнув, Тиму сполз с коня и упал на труп Танванаки.

– Что и требовалось доказать, – произнес Нода Ми одновременно с удивлением и удовлетворением. – В конечном счете вы все-таки не со мной, ренга.

Тиму повернулся к нему лицом, не утруждаясь более скрывать ненависть:

– Без меня ты не продвинешься далеко в переговорах с моей матерью, даже если принесешь ей голову Танванаки.

– Это верно. – Нода Ми снисходительно посмотрел на него. – Но раз уж мне не удалось заручиться содействием вашего ума, я заручусь содействием вашего тела.

Тиму с вызовом посмотрел на него:

– Я не боюсь смерти.

– Ах, ну конечно, не боитесь. В точности как Кутанрово была накачана духом льуку, так и вы под завязку набиты изречениями мудрецов ано, – насмешливо заметил Нода Ми. – Я же, напротив, самый обычный человек из плоти и крови, поэтому для меня главная ценность – выжить. Однако должен поблагодарить вас за напоминание, что есть и другой путь получить то, чего я хочу.

– Что тебе надо от меня?

– Мне нужны ваши дети! Вместе с головой Танванаки я принесу Джиа и вашу голову тоже. После вашей смерти эти двое сопливых выродков-льуку останутся последними вашими наследниками по крови. Это товар, который можно предложить Джиа и Фиро. Один из них непременно вознаградит меня по заслугам, раз уж вы оказались таким несговорчивым.

– Но тогда тебе придется снова вернуться к… – Тиму не договорил, поняв наконец.

Нода Ми убрал меч обратно в ножны, достал писчий нож и начал очень аккуратно, методично резать себя: лоб, предплечья, бедра… Кровь текла из ран, и уже нельзя было отличить, кому она принадлежит: ему самому или его жертвам.

Тиму невольно поежился. Ему следовало знать, что он не чета Ноде Ми, когда дело касается хитроумных замыслов и коварных планов. Вместо того чтобы получить шанс отомстить за Танванаки, он добился лишь того, что подверг опасности собственных детей. Никакой он не Джидзу и не Кикоми, а всего лишь болван и неудачник. Он не смог защитить ни Дара, ни Укьу-Тааса, не сумел спасти даже свою собственную семью. Все, что ему известно, – это бесполезные слова, бесполезные идеалы, бесполезные книги, не стоящие даже воска, при помощи которого они написаны.

Когда Нода Ми подошел к нему, Тиму в отчаянии зажмурил глаза.

– Мне нужно от вас кое-что еще, – сказал Нода, голосом таким же холодным, как и блеск его клинка. – Напишите записку детям, чтобы они без сопротивления последовали за мной. Это единственное, что вы можете предпринять, если не хотите, чтобы очень скоро они переправились вслед за вами на другой берег Реки-по-которой-ничто-не-плавает.