Татен-рио-алвово, одиннадцатый месяц одиннадцатого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ

Последний зеленый ячмень был сжат, промолот и провеян. Зерновым предстояло обратиться как в пиво, так и в муку. Мука, обжаренная и смешанная с густым супом из молока небольшого стада муфлонов, станет полезной и питательной пищей на продолжении долгой зимы. С учетом изрядного запаса сушеного и вяленого мяса дичи, поселение на краю Курганов хорошо подготовилось к зимовке.

Позаботились даже о гаринафинах. Стебли ячменя служили огнедышащим зверям не только пищей, но и подстилкой. Обеспеченные сеном, накошенным в пышных лугах в долинах между курганами, сушеными ягодами и фруктами, ячменным зерном и дикой тольусой с окраин солончаков, новые крылатые члены безымянного племени должны были перенести холода не хуже людей.

– Иногда я никак не могу поверить, что это не сон, – промолвила Тэра, утерев пот со лба и опершись на костяной пестик почти с нее ростом, которым она размалывала ячменные зерна в муку.

Все вокруг – льуку, агоны, дара, ледовые племена – давно уже стали земледельцами и нисколько не сетовали на свою участь.

– Я так горжусь вами, – обратилась она к сыновьям, работающим рядом. К гордости в ее голосе примешивалась нотка печали: трагедия поселения в долине Кири никогда не забудется. – Вам удалось то, чего не смогла сделать я.

Танто уловил противоречивые чувства, скрытые за этой простой фразой.

– Родители начинают мечтать детей, мама, – сказал он. – А со временем дети мечтают своих родителей.

Это прозвучало довольно странно, поскольку Танто недостаточно хорошо владел языком дара, но мальчик искренне стремился порадовать мать, пытаясь процитировать старинную пословицу. В те дни он старался как можно чаще говорить на ее родном языке. Стоящий рядом Рокири, знавший дара еще хуже, поднял один из висевших у него на шее амулетов, выказывая молчаливую поддержку словам брата.

Амулет представлял собой логограмму «мутагэ», которая была сложена из костяных фрагментов, скрепленных клеем из охры. Танто и Рокири носили несколько подобных талисманов, как и все дети в поселке. Маленькие пэкьу-тааса стали изготавливать их ради утешения, когда скучали по матери, точно так же как во время приступов грусти по отцу шли упражняться на маленьких боевых палицах. Но со временем игра обрела самостоятельную значимость, превратившись в искусство, посредством которого мальчики выражали свои страхи и надежды. Истощив запас известных им логограмм, они стали изобретать новые. Так, «сердце» и «дыра» означали «я скучаю по тебе»; «крубен», заключенный с двух сторон в «ветер» и «огонь», – «гаринафина»; четыре сублогограммы «волосы», подпирающие «собаку», – «жутковолка»; а «кости», чередующиеся с символами «воздух» и «рот», – «арукуро токуа», живое, дышащее создание из костей.

Хотя новые костяные логограммы были созданы по принципам, позаимствованным из классического ано, они принадлежали новому языку, родному для степи и созвучному ее ритмам. Другие дети, перенявшие это искусство у Танто и Рокири, дали костяным логограммам название арукуро сана, то есть «говорящие кости».

Тэра опустилась на колени и пылко, с горечью в сердце, прижала детей к себе, не обращая внимания на то, что острые края арукуро сана впиваются ей в лицо.

Какие слова способны выразить в полной мере радость встречи давно не видевшихся друзей или разлученных судьбой родственников? Какой стихотворный размер может передать смех Тэры, обнявшей сыновей, или плач Кунило-тики и Джиана-тики, поцеловавших вновь обретенную мать и узнавших о смерти отца? Какая песня сумеет вместить чувства Сатаари, оплакивающей Адьулек, Голос Пра-Матери, которую она также любила как родную бабушку? Какой танец воздаст справедливость крепости объятий, в которые заключили друг друга Годзофин и Налу, отказываясь разжимать их? Какие слова-шрамы могут запечатлеть бессвязные звуки, вырывавшиеся из горла людей, и бурные эмоции, переполнявшие их сердца, когда Радзутана, Тооф, Сами, Типо и другие пораженно воззрились друг на друга?

Не будучи в силах описать все это, мы лучше проплывем по потоку времени вперед, к тому моменту, когда страсти улеглись и к нашим героям вернулся здравый рассудок.

На смену возгласам радостного недоверия и благодарственным молитвам пришли рассказы.

Много вечеров потребовалось Тэре, чтобы поведать о подвигах погибших, о жертвах и победах, ошибках и предательствах, открытиях и загадках.

– Я это знал! – воскликнул Танто. – Мама, ты вернула оружие конца Пятой эпохи! Я искал его!

– Ты воистину мой сын, – промолвила Тэра с улыбкой и достала чертежи ходячих арукуро токуа, чтобы показать их своему мальчику.

Немало дней понадобилось Сатаари и Радзутане, чтобы познакомить новичков с бытом и укладом их поселения.

После вылазки Танто в самое сердце Курганов Радзутана экспериментировал с найденными там семенами и отобрал несколько разновидностей растений, подходящих для культивирования. Он давал им названия по аналогии с растениями Дара. Например, каменное таро: твердый клубень, съедобный только после долгого вымачивания и термической обработки. Или зеленый ячмень: зерновая культура, очень похожая на обычный ячмень, но только с синевато-зеленой оболочкой. Был также овощ, который Радзутана назвал латук Рапы: листья сворачивались в плотный кокон и бесконечно хранили свежесть, если держать его в холоде. Сатаари, в свою очередь, давала растениям агонские имена, сожалея, что не знает, как окрестили их Кикисаво и Афир.

Убедившись благодаря росписям в гробнице в том, что легендарные герои степняков тоже не гнушались земледелия, она теперь всячески помогала Радзутане, поддерживая его в стремлении расширить поля вокруг поселка. Ну а ребятишки, в которых предубеждение к крестьянскому труду еще не укоренилось, как в их предках, увлеченно занялись сельским хозяйством.

– Поля и раньше давали нам вполне достаточно пищи, чтобы прокормить подрастающих детей. Особенно если учесть, что охота и собирательство служили для нас хорошим подспорьем, – с явным удовлетворением заявил Радзутана собравшемуся у пылающего костра отряду. – Ну а в этом году урожай так хорош, что мы способны обеспечить едой всех вас, без нужды урезать рационы.

Со времени первого похода в Курганы Сатаари и Радзутана еще не раз наведывались туда, чтобы собирать семена и изучать древний сельскохозяйственный инвентарь. С каждой новой вылазкой сила наложенного на это место запрета слабела для Сатаари, к тому же ее влекло сюда острое любопытство узнать, как жили некогда обитавшие здесь люди.

– Если Кикисаво, Афир и их народ были земледельцами, то как и почему они превратились потом в агонов и льуку, обитателей степи? – спросила Сатаари. И обескураженно покачала головой. – Я много раз разглядывала рисунки, но так и не нашла ответа. Вот если бы голоса наших предков могли заговорить вновь!

Оставив до поры столь неразрешимые загадки, отряд Тэры укладывался спать на теплую землю вокруг костра. Здесь, на запретной территории, они были в безопасности как от стихии, так и от преследователей. Желание Соулийян исполнилось. Враждующие племена льуку и агонов были очень далеко, их жестокая одержимость не могла проникнуть в этот пузырь безмятежного спокойствия, расположенный вроде бы и в степи, но в то же время вне оной.

По настоянию Тэры из поселка стали выходить небольшие отряды воинов, отправлявшиеся на окраины обширных солончаковых равнин. Их задачей было не устраивать набеги, но собирать группы беглецов, приходивших в солончаки умирать.

В условиях бушевавшей повсюду вражды между агонами и льуку те, кто не желали воевать, иногда почитали за лучшее сгинуть в бесприютной степи, чем дожидаться, пока их обратят в рабство или убьют. И не важно, принадлежали эти беглецы к льуку, агонам или танто-льу-наро: Тэра всем без исключения обещала защиту и кров на время суровой зимы.

Правда, многие ее соратники возражали против этого.

– Да, мы сами пока что отлично справляемся, – говорил Годзофин. – Но наши кладовые не безразмерны. С какой стати нам беспокоиться об этих людях, которые нам не родичи и не друзья и которые никогда не станут воевать за нас?

– Как мы вообще можем доверять этим бродягам? – возмущался Тооф. – Стоит им отъестся, и они могут выдать нас льуку или агонам, чтобы получить титул танов-тигров.

– Или же, поддавшись амбициям и ненависти, они захотят повелевать земледельцами, как льуку, явившиеся в Дара. Не нужны нам эти беглецы, – твердила Типо То.

– Но я не могу бросить людей на произвол судьбы. Такова моя природа, – неизменно возражала Тэра, как будто этим все объяснялось.

Остальные тяжело вздыхали, но не перечили ей.

Постепенно поселок на краю Города Призраков разрастался. Хотя Тэра упорно повторяла, что не желает силой отстаивать свой титул пэкьу агонов, ее последователи не были готовы так просто сдаться.

– Курганы могут стать для нас новой базой, совсем как долина Кири, – заявила Типо То. – В этом месте можно разместить мощный отряд из воинов-единомышленников и заявить права на трон пэкьу – если Тэра решит бороться снова.

– Раз уж мы собираем у себя всех этих лишних людей, – буркнул Годзофин, – лучше им быть готовыми сражаться за пэкьу.

– Если нам удастся доказать истинность последней воли пэкьу Таквала, назначившего Тэру своей наследницей, ее права станут гораздо более весомыми, – заметила Сатаари.

Она с благоговением смотрела на духовный портрет Таквала. К несчастью, после гибели Адьулек не было способа подтвердить его подлинность перед лицом противоборствующих агонов.

Остальные промолчали. Они уже знали, что ответит Тэра.

– Дыхание ушло вместе с жизнью, его создавшей, – сказала она. – Чего бы я только не отдала, чтобы вновь услышать голос своего возлюбленного супруга! Но увы, Таквал уже пребывает среди облачных гаринафинов и больше никогда не заговорит с нами вновь.

«Чего бы я только не отдала, чтобы вновь услышать голос своего возлюбленного супруга!» – эти печальные слова Тэры эхом звучали в голове Сами, отказываясь уходить.

Совсем не склонная к мистицизму, ученая видела в навязчивых идеях не знак богов, но своего рода настоятельный призыв со стороны мозга, о деятельности которого людям еще так мало известно. То была задача, требующая решения; фигурально выражаясь, рыба, настойчиво добивающаяся того, чтобы ее взвесили. Будучи одержим той или иной интересной проблемой, ум Сами начинал работать в некоем пространстве грез, даже в те моменты, когда она вроде бы думала совсем о другом.

Прожив десять с лишним лет среди степных народов, Сами научилась ценить силу голоса гораздо выше, чем в Дара, где доминировала письменная речь. Писатель обращается к воображаемой аудитории, отделенный от нее пространством и временем, он в одиночестве формирует и оттачивает логограммы. А вот оратор, в отличие от него, обращается к живым слушателям, собравшимся здесь и сейчас, его сердце бьется в унисон с их сердцами, его дыхание смешивается с их дыханием. Говорящий – это солирующая птица в кружащей, парящей, спускающейся стае, голос магии, преображающий Множество в Одно.

Живое слово многого требует от оратора. У него нет иного выбора, кроме как вкладывать в каждое дыхание всю душу. Говорить означает преодолеть апатию и инерцию толпы, бросить вызов божественной тишине и безмолвию самой вселенной.

Иначе выражаясь, ораторство сродни борьбе, а посему это удел людей воинственного склада.

Долгими холодными вечерами Сатаари исполняла повествовательные танцы. Барабаны, изготовленные из доступных в здешнем краю костей, были маленькими и примитивными. Добытым из подручных материалов краскам не хватало яркости и сочности цветов из настоящего арсенала шаманов. Но Сатаари сознавала, как важно приобщать подвиги новых героев – Соулийян, Нмэджи, Таквала, Адьулек, Радии, Торьо и многих-многих других – к воспоминаниям и голосовым картинам. Каждая легенда начинается с первого танца, не важно, насколько простенького и неказистого; каждое перевспоминание строится на первой памяти, пусть даже отрывочной и неполной.

Наряду с детьми послушать и посмотреть представления Сатаари собирались также и взрослые.

Как-то вечером, когда краска на барабанах вибрировала в такт ударам палочки Сатаари, а младшие шаманы запоминали все ее прыжки и повороты, Сами как завороженная наблюдала за происходящим.

Логограмма ано «письмо», по преданию, брала начало от следа, оставляемого на пруду пролетающим диким гусем. Распространенная метафора гласила, что «письмо – это овеществленная речь».

Звуки суть вибрация, следы во времени и пространстве. Так нельзя ли читать голос так же, как читают письмена?

Сами поделилась этой идеей с Сатаари.

– Раз Адьулек разрешила тебе помогать в таинстве снятия духовного портрета пэьку Таквала, значит Пра-Матерь благословила тебя, – рассудила молодая шаманка. – А стало быть, то, что ты предлагаешь, – это и ее воля тоже.

Вместе они построили уменьшенную копию машины арукуро токуа, используемой для снятия духовного портрета. Правда, в связи с отсутствием качественного исходного материала пришлось пойти на некоторые упрощения: вместо уха гаринафина использовали законсервированное ухо мунтжака; вместо оболочки гаринафиньего желудка – требуху муфлона; вместо костяной иглы из кончика гаринафиньего крыла – рыбью косточку. Но поскольку им предстояло записывать сильные, живые голоса вместо слабого шепота умирающего воина, женщины надеялись, что подобного рода замены не сыграют решающей роли.

Пока Сатаари перекручивала покрытую копотью пленку из требухи, Сами выкрикивала в ухо мунтжака слова и целые фразы. Затем они вдвоем вглядывались в оставленные на копоти следы в надежде сопоставить волнистые линии с отдельными словами или слогами.

Поначалу им казалось, что прогресс есть, и Сами тщательно фиксировала все их успехи. Но ученая знала, что для исследователя нет ничего опаснее, чем видеть то, что ему хочется увидеть. Она попросила Сатаари снять свой собственный портрет, но так, чтобы Сами не слышала использованные ею фразы. И когда Сами попыталась потом расшифровывать сказанное, то, по существу, все сводилось лишь к случайным догадкам.

Распознавание следа на пленке оказалось очень похоже на чтение по губам – то было скорее искусство, чем наука. Слыша выкрикиваемые в ухо мунтжака слова, Сами почти убедила себя, что читает звуки по оставленным ими следам. Но без этой подпорки она была совершенно беспомощной.

Глядя на волнистый рисунок на ленте, Сами задремала. Ей снилось, будто бы она снова в море, плывет на «Прогоняющей скорбь», а под волнами киты поют ей песню.

Пользуясь последними теплыми денечками перед приходом зимы, обитатели поселка решили в очередной раз пополнить свои запасы. Хотя еды было заготовлено немало, Тэре хотелось как-то разнообразить рацион. Нельзя постоянно питаться каменным таро и зеленым ячменем, – это не идет на пользу здоровью.

Поселенцы разделились на небольшие отряды: одни отправились на охоту, другие – на рыбалку и так далее. Танто и Сатаари взяли с собой Сами собирать поздние дикорастущие ягоды. А та и рада была на время отвлечься от тщетных поисков разгадать секрет духовных портретов.

Они отправились в Курганы. Теперь это место, где природа отвоевала обратно некогда измененный людьми ландшафт, уже не казалось больше таким загадочным. Поскольку поселенцы постоянно совершали сюда вылазки, здесь даже образовались тропки.

– Смотрите под ноги, – предостерегла остальных Сатаари, когда они вышли к коварному заболоченному участку почвы. Под грязью и травой скрывались многочисленные омуты, готовые поглотить беспечного путника. – Наступайте в точности в мой след.

Танто и Сами, следуя гуськом за молодой шаманкой, покорно смотрели, куда опускается нога Сатаари, и следовали ее примеру.

Прогулка была приятной. Механически ставя раз за разом ногу в отпечаток, оставленный Сатаари и Танто, Сами думала о своем. Она внимала хору птиц, лягушек и насекомых. Трель одной птицы подхватывала другая, повторяя те же несколько нот, а потом третья. На кваканье одной лягушки отзывалась вторая, потом к ним примыкала и третья. Интересно, они враги или друзья? Соглашаются с предыдущими или, напротив, возражают им? Сами представила себе, сколько всего любопытного можно было бы узнать, если бы ей удалось расшифровать их речь.

– Берегитесь! – воскликнула вдруг Сатаари.

Один из служивших опорой камней, казавшийся раньше таким надежным, покачнулся, и шаманка, пытаясь не упасть, по колено ушла в грязную жижу.

– Осторожно!

Танто, державшийся вплотную за ней, наступил на тот же шаткий камень. Уже хлюпая по грязи, он ухитрялся попадать в те же самые воронки, которые оставили ноги Сатаари. Размахивая руками, мальчик врезался в шаманку, сумевшую наконец остановиться и теперь отчаянно старавшуюся сохранить равновесие. В результате оба свалились в грязь.

Сами, рассеянно ступавшая за Танто, тоже не избежала предательского камня.

– Держись!

Шлепая по грязи, ученая инстинктивно ставила ноги в проделанные до нее отверстия и в конце концов тоже повалилась на две барахтающиеся перепачканные фигуры.

Сатаари оторвала лицо от липкой грязи и сплюнула попавшую в рот мутную жижу. Лягушонок, радуясь, что не был раздавлен внезапно попадавшими на него гигантами, спрыгнул с ее подбородка и весело квакнул. Лягушки по всему болоту тут же заквакали в ответ.

– Я вовсе не имела в виду, что вам следует тупо повторять все, что я делаю, – буркнула Сатаари, утирая лицо.

А вот Танто ничуть не огорчился: он так смеялся, что никак не мог встать.

– Слишком легко слепо идти по стопам тех, кто прошел перед нами… – Сами смолкла, не договорив.

– Эй, что стряслось? – спросил Танто. – Сами, тебе нужно подняться, чтобы я тоже смог встать.

У нее округлились глаза. Не говоря ни слова, она вскочила на ноги и, даже не пытаясь стряхнуть облепившую ее грязь, кинулась бежать.

– Эй, Сами, вернись! Ты куда? Ягодная поляна в другой стороне! Ты разве не хочешь…

Но Сами не слушала. Она спешила обратно в лагерь, где ее ждала машина арукуро токуа, способная создавать живые духовные портреты.